Я Вам пишу

[arbeka]

Я Вам пишу
чего же боле (с)

((В процессе увлекательной дискуссии в https://scabon.livejournal.com/7128.html

автор любезно указал на существование всем известного Письма
https://www.litmir.me/br/?b=71603

Троцкого жене/со ратнице Наталье. ))
...............
"Что касается унизительности, то я бы тут выделил пару моментов:


1. Троцкий, как сказано в письме, "первый раз в жизни так" писал. Не от хорошей жизни, естественно, а потому, что он пытался восстановить им же чуть было не разрушенные отношения. Свой роман с Фридой Кало он крутил в том комплексе, в котором он с Натальей жил, у всех на глазах. Более того, его телохранители боялись, что это кончится "катастрофой", так как муж Фриды Диего Ривера -- хозяин комплекса, предоставивший его часть Троцкому -- был человеком вспыльчивым, не очень адекватным и ходил с пистолетом. То есть этот роман был изначально очень плохой идеей.
......................
((В шир-нар массах, Лев известен характеристикой "Пи...ит как Троцкий".
К теме любовного послания, относится и жесткое мнение суровых сибирских мужиков:
"Лучше выпить вотки литр, чем сосать"...

Первое мелькнувшее впечатления от заключительной части письма:
подделка, работа сталинских соколов-буревестников.

Но ученый народ, хором говорит, что все путем, написано и оставлено для потомков саморучно.
Хотя частный дневничок этого периода, был брошин в камин.
................
"С тех пор, как приехал сюда, ни разу не вставал мой бедный хуй. Как будто нет его. Он тоже отдыхает от напряжения тех дней. Но сам я, весь,помимо него,- с нежностью думаю о старой, милой пизде."
От имени Члена, примите уверения о полной нашей готовности в отношении Вашей пилотки.

Сдается мне, что речь таки идет не только об унизительных нотках, но и о некоторой растерянности и нащупывания "правильных букв".
И, конечно, только слегка приоткрывают завесу о таинственных нитях, связывающих лидера рреволюции со своей избранницей.))

Comments

[lj-frank-bot.livejournal.com]

Здравствуйте!
Система категоризации Живого Журнала посчитала, что вашу запись можно отнести к категориям: Искусство (https://www.livejournal.com/category/iskusstvo?utm_source=frank_comment), История (https://www.livejournal.com/category/istoriya?utm_source=frank_comment).
Если вы считаете, что система ошиблась — напишите об этом в ответе на этот комментарий. Ваша обратная связь поможет сделать систему точнее.
Фрэнк,
команда ЖЖ.

Фельшти́нский

[belkafoto.livejournal.com]

Ю́рий Гео́ргиевич Фельшти́нский (род. 7 сентября 1956, Москва, РСФСР, СССР) — американский историк российского происхождения.

В 1978 году покинул СССР. По словам Фельштинского, на эмиграцию его толкнула возможность отчисления за его высказывания в университете и последующего призыва в армию, где он не хотел служить по политическим убеждениям.

Известен как публикатор архива Троцкого.

Фельштинский Ю., Чернявский Г. Лев Троцкий. Книга 4. Враг №1. 1929—1940 гг. — М.: Центрполиграф, 2013. — 544 с. — 2500 экз. — ISBN 978-5-227-04154-8.

https://libking.ru/books/nonf-/nonf-biography/1108922-yurij-felshtinskij-lev-trockij-vrag-1-1929-1940.html

[belkafoto.livejournal.com]

Мемуарная книга Троцкого обладала всеми достоинствами и недостатками, которые присущи воспоминаниям как жанру литературы и как историческому источнику. Она была насквозь субъективна и пристрастна, что, собственно, автор не отрицал, заявляя, что эта книга — не бесстрастная фотография его жизни, а ее составная часть, что на страницах книги он продолжает ту борьбу, которой была посвящена вся его жизнь. Правда, Троцкий тут же начинал играть словами, утверждая, что именно в этом субъективизме и состоит возможность «сделать биографию объективной в некотором более высоком смысле, т. е. сделать ее наиболее адекватным выражением лица, условий и эпохи»[7].

https://libking.ru/books/nonf-/nonf-biography/1108922-2-yurij-felshtinskij-lev-trockij-vrag-1-1929-1940.html#book

точны в фактологическом отношении

[belkafoto.livejournal.com]

Захватывающие мемуары Троцкого, увлекающие читателя с первых страниц, написанные живым, свободным языком с привлечением всех возможных литературных приемов, были точны в фактологическом отношении. В них почти невозможно обнаружить ошибок в датах, именах, наконец, в канве событий. В то же время они были сугубо полемичными и, как таковые, нередко заостряли внимание на одних событиях, игнорируя или лишь мельком упоминая другие, не заслуживавшие, с точки зрения автора, внимания. Учитывая же место автора в истории социал-демократического движения России, в организации Октябрьского переворота, в Гражданской войне, во внутрипартийных битвах 20-х гг., можно сказать, что двухтомник представлял собой персонифицированную историю российского революционного движения.

Max Forrester Eastman

[belkafoto.livejournal.com]

Макс Форрестер И́стмен (англ. Max Forrester Eastman; 4 января 1883, Канандаига, штат Нью-Йорк, США — 25 марта 1969, Бриджтаун, Барбадос) — американский журналист, писатель, поэт, литературный критик и радикальный политический активист. Первоначально социалист, троцкист и один из ведущих представителей Гарлемского ренессанса, под конец жизни стал антикоммунистом.

Ida Rauh[d][4], Елена Крыленко[d] и Yvette Szekely[d]

Ida Rauh (March 7, 1877 – February 28, 1970) was an American suffragist, actress, sculptor, and poet who helped found the Provincetown Players in 1915.

Никола́й Васи́льевич Крыле́нко (Крыле́нков) (партийная кличка — Абра́м; 2 [14] мая 1885, с. Бехтеево, Сычёвский уезд, Смоленская губерния — 29 июля 1938, Расстрельный полигон «Коммунарка»,

Еле́на Фёдоровна Розмиро́вич-Трояно́вская (26 февраля (10 марта) 1886 — 30 августа 1953) — активная участница революционного движения в России[1]. Жена Николая Крыленко[2] и Александра Трояновского. Мать третьей жены В. В. Куйбышева — Галины Александровны Трояновской[3].

провокационный приказ

[belkafoto.livejournal.com]

Каун спрашивал Троцкого, соответствуют ли истине сведения, что именно Троцкий отдал в 1918 г. приказ разоружить чехословаков[17]. На этот очень неудобный вопрос Троцкий не ответил. Бессмысленный и по существу провокационный приказ разоружить Чехословацкий корпус отдал действительно он, причем этот неумный приказ о разоружении чехословаков и о расстреле всех тех, кто откажется сдать оружие, толкнул их на антибольшевистское выступление, ставшее главным фронтом Гражданской войны в России.

[belkafoto.livejournal.com]

Трусливый Зиновьев унюхал в этой книге шанс снова выбраться на поверхность, заручиться от Сталина заказом на написание ответа Троцкому, получить возможность снова публиковаться в партийной прессе. Но Сталин дал указание проигнорировать мемуары своего врага. Ни сам он по поводу этой книги ни слова не сказал, ни другим не позволил.

Григо́рий Евсе́евич Зино́вьев (Настоящее имя Овсей-Герш Аронович Радомысльский — 11 (23) сентября 1883, Елисаветград, Российская империя — 25 августа 1936, Москва, СССР)

Григорий Евсеевич родился в Елисаветграде (в 1924—1934 годах в его честь город носил название Зиновьевск, до 2016 года Кировоград, ныне Кропивницкий) в состоятельной еврейской семье. Получил домашнее образование под руководством отца Аарона Радомысльского, который был владельцем молочной фермы.

Примерно в десятилетнем возрасте Гершен-Овсей случайно столкнул своего младшего двоюродного брата в отстойную яму для извести, что обернулось трагедией - ребёнок погиб. Биограф Зиновьева Вячеслав Самоходкин склонен считать, что этот случай оставил глубокую психологическую травму. Посттравматическое расстройство не пропало и потом: нестабильное поведение с резкими переменами настроения и неконтролируемыми паническими атаками попадает под клиническую картину неврастении. Современники же, не зная о глубокой психической травме Зиновьева, часто принимали его реакции за трусость[7].

[belkafoto.livejournal.com]

и, главное, воспроизводился облик Сталина, каким он теперь представлялся автору. В статье «Как могло это случиться?» о кремлевском хозяине говорилось так: «Если искать краткой характеристики, то пришлось бы сказать: это наиболее выдающаяся посредственность нашей партии. Он одарен практическим смыслом, выдержкой и настойчивостью в преследовании поставленных целей. Политический его кругозор крайне узок. Теоретический уровень столь же примитивен… По складу ума это упорный эмпирик, лишенный творческого воображения»[22].

Наверное, Троцкий недооценивал многие поистине выдающиеся качества Сталина, которые и перечислить-то трудно, настолько уникален был этот человек: его расчетливость, предусмотрительность, умение не забегать вперед, не торопиться, хитрить, тихо планировать расправу, выжидать, его предельное лицемерие, жестокость, беспринципность, готовность использовать любые самые отвратительные и кровавые средства для достижения поставленной цели; его умение сохранять свой замысел в только ему известной тайне и упорно двигаться в сторону реализации своего тайного плана.

[belkafoto.livejournal.com]

Разными путями левым оппозиционерам, остававшимся пока на свободе, удавалось передавать за границу письма для Троцкого. Они пользовались для этого своими связями в Москве, особенно с номенклатурными работниками, служащими советских полпредств в Европе, прежде всего Берлине и Париже, использовали командировки советских чиновников за рубеж. Уже весной 1929 г. с Троцким установил связь, разумеется тайную, шифровальщик полпредства СССР в Норвегии Петр Сергеевич Куроедов, которому удавалось посылать на Принкипо материалы из советской прессы, а также некоторые документы и фотографии, разными путями оказавшиеся в его руках. В переписке с Куроедовым Троцкий ставил перед ним все новые и новые задачи. Не исключалось даже, что этот человек станет невозвращенцем и присоединится к Троцкому в Турции в качестве секретаря-стенографа. План этот осуществлен не был, так как Куроедов в 1932 г. скончался от туберкулеза[26].

[belkafoto.livejournal.com]

В то же время ряды сторонников Троцкого в СССР все более редели. Согласно данным ОГПУ, «массовый отход от троцкизма начался во второй половине 1929 г.». Для достижения этой цели применялись своеобразные психические атаки. Бывших членов оппозиции вызывали в ОГПУ, где им угрожали, запугивали, а иногда просто заставляли стоять в коридоре по много часов, после чего отправляли назад без каких-либо объяснений. Затем история повторялась. В конце концов многие до предела запуганные люди давали подписку о сотрудничестве[30].

[belkafoto.livejournal.com]

На все новые и новые капитуляции своих сторонников в СССР Троцкий стал реагировать весьма болезненно, пытался убедить их в беспринципности занятой ими позиции, призывал к выдержке, не отдавая себе полностью отчета в том, что сдача позиций носила не политический характер, а диктовалась элементарным инстинктом самосохранения. Настроение Троцкого отчетливо видно по его статье «Выдержка, выдержка, выдержка!» от 14 июня 1929 г., которая была послана в СССР, но перехвачена ОГПУ[37].

социальной защиты

[belkafoto.livejournal.com]

Естественно, что со столь страшным врагом достойно было бороться любыми средствами, вплоть до применения «высшей меры социальной защиты» (как тогда официально назывался расстрел) в отношении нераскаявшихся и не «капитулировавших». Хотя в тот период к этой крайней мере еще не прибегали, секретное письмо ОГПУ 1929 г. явилось первым псевдоюридическим основанием, на базе которого через семь-восемь лет «троцкистов», наряду с теми, кого обвиняли в «троцкизме» без каких-либо к тому причин, стали в массовом порядке расстреливать по приговорам внесудебных инстанций.

[belkafoto.livejournal.com]

После начала Второй мировой войны «Бюллетень» перевели в Нью-Йорк, где в августе 1941 г. вышел его последний номер.

Подавляющее большинство материалов журнала составляли статьи, тезисы, обращения, письма, заметки и документы самого Троцкого. Можно даже сказать, что «Бюллетень оппозиции» был журналом одного автора, как удачно определил Д.А. Волкогонов[42], слишком уж разительно отличались интеллектом, слогом и динамикой его материалы от всего того, что писалось остальными. Публикации Троцкого занимали обычно 80–90 % всей журнальной площади. Некоторые же номера «Бюллетеня» были, по существу дела, брошюрами главного международного оппозиционера. Например, № 8 за декабрь 1929 — январь 1930 г. содержал только работу Троцкого «Третий период» ошибок Коминтерна». Л. Седов не уставал повторять, что «Бюллетень» — это персональный орган Троцкого и только он может решать все принципиальные вопросы[43].

[belkafoto.livejournal.com]

Иногда, очень редко, книгу, как и номера журнала, привозили с собой приезжавшие в СССР иностранцы. Так, по сведениям советской разведки, в 1933 г. приехавший в СССР по приглашению Всесоюзного радио немецкий дирижер Георг Себастьян привез книгу Троцкого «Моя жизнь», которую «давал для прочтения своим знакомым советским гражданам». В связи с этим НКВД дал указание в будущем Себастьяна в СССР не пускать[47].

[belkafoto.livejournal.com]

Для Сталина и его приближенных «Бюллетень оппозиции» казался грозным оружием для обличения режима в целом и нарушений традиционных большевистско-ленинских норм в частности, причем, поскольку Троцкий писал на очень знакомом советскому руководству «марксистско-ленинском» языке и с «марксистско-ленинских» позиций, противостоять аргументации Троцкого было сложно. Просматривая «Бюллетень», Сталин, естественно, особое внимание уделял статьям о себе, которые были почти в каждом номере. Через свой журнал Троцкий вел непрерывную словесную дуэль с советским диктатором, хорошо понимая, что, хоть круг читателей и «почитателей» «Бюллетеня» в СССР ограничен, Сталин и другие высшие советские руководители, безусловно, в этот круг входят.

[belkafoto.livejournal.com]

Убийца германского посла графа Мирбаха левый эсер и сотрудник ведомства Дзержинского Я. Г. Блюмкин был прирожденным, а затем уже и профессиональным провокатором. В апреле 1919 г. после бегства из Москвы в июле 1918 г. он явился «с повинной» в киевскую ЧК. Амнистированный советской властью в апреле 1919 г., несмотря на то что в июле 1918 г. был объявлен одним из организаторов левоэсеровского мятежа, Блюмкин был заслан большевиками в отряд левой эсерки И.К. Каховской[55], которая подготовила и провела в конце июля 1918 г. убийство немецкого главнокомандующего на Украине генерала Г. Эйхгорна[56].

[belkafoto.livejournal.com]

В 1920 году, вероятно летом, Блюмкин вернулся в Москву, чтобы начать учебу в Военной академии Красной армии. Его возвращение не осталось незамеченным для германской дипломатической миссии[59], и из Берлина потребовали объяснений. Теперь уже большевикам нельзя было сослаться на то, что они не могут «поймать» Блюмкина (как утверждало советское правительство со дня убийства германского посла). Советское правительство оказалось в затруднительном положении. Забытое всеми дело об убийстве Мирбаха вновь всплыло со всеми неприятными для большевиков последствиями. Им было что скрывать. И Троцкий в послании Ленину, Чичерину, Крестинскому и Бухарину первым забил тревогу: «Необходимо принять предупредительные меры в отношении дурацкого немецкого требования удовлетворения за графа Мирбаха. Если это требование будет официально выдвинуто и нам придется войти в объяснения, то всплывут довольно неприятные воспоминания (Александровича[60], Спиридоновой[61] и проч.). Я думаю, что, поскольку вопрос уже всплыл в печати, необходимо, чтобы откликнулась наша печать и чтобы тов. Чичерин в интервью или другим порядком дал понять немецкому правительству… что, выдвинув это требование, они впадают в самое дурацкое положение. Газеты могли бы высмеять это требование в прозе и стихах, а по радио отзвуки дошли бы до Берлина. Это гораздо выгоднее, чем официально объясняться на переговорах по существу вопроса»[62].

[belkafoto.livejournal.com]

Немецкий лейтенант Леонгарт Мюллер, который присутствовал при покушении, на допросе показал следующее:

"Вчерашнего числа, около 3-х часов пополудни, меня пригласил первый советник посольства доктор Рицлер присутствовать в приемной при приеме двух членов из Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией. При этом у доктора Рицлера имелась в руках бумага от председателя этой комиссии Дзержинского, которой двое лиц уполномочивались для переговоров по личному делу с графом Мирбахом. Войдя в вестибюль с доктором, я увидел двух лиц, которых доктор Рицлер пригласил в одну из приемных (малинового цвета) на правую сторону особняка. Один из них, смуглый брюнет с бородой и усами, большой шевелюрой, одет был в чёрный пиджачный костюм. С виду лет 30—35, с бледным отпечатком на лице, тип анархиста. Он отрекомендовался Блюмкиным. Другой — рыжеватый, без бороды, с маленькими усами, худощавый, с горбинкой на носу. С виду также лет 30. Одет был в коричневатый костюм и, кажется, в косоворотку цветную. Назвался Андреевым, а по словам Блюмкина, является председателем революционного трибунала. Когда все мы четверо уселись возле стола, Блюмкин заявил доктору Рицлеру, что ему необходимо переговорить с графом по его личному делу! Требование своё Блюмкин повторил несколько раз и, несмотря на заявление доктора Рицлера, что он уполномочен и на секретные переговоры, оставался при своем первоначальном требовании. Имея в виду сведения о покушении на жизнь графа, о чём нам было известно от Гинча, доктор Рицлер отправился к графу и в скором времени вернулся с графом. В данном случае доктором Рицлером руководило, по-видимому, предположение, что приезд двух членов из Чрезвычайной комиссии связан непосредственно с дознанием о возможности покушения на жизнь графа Мирбаха. Уже в малой приемной для меня стало известно, со слов Блюмкина, что визит их связан с процессом одного венгерского офицера, графа Роберта Мирбаха, и, когда на слова Блюмкина посол ответил, что он ничего не имеет общего с упомянутым офицером, что это для него совершенно чуждо и в чём именно заключается суть дела, Блюмкин ответил, что через день будет это дело поставлено на рассмотрение трибунала. Посол и при этих словах оставался пассивен; тогда сзади сидевший рыжеватый мужчина обратился к брюнету с замечанием: по-видимому, послу угодно знать меры, которые могут быть приняты против него. По-видимому, эти слова являлись условным знаком, так как брюнет, повторив слова рыжеватого мужчины, вскочил со стула, выхватил из портфеля револьвер и произвел по нескольку выстрелов в нас троих, начиная с графа Мирбаха, но промахнулся. Граф выбежал в соседний зал и в этот момент получил выстрел — напролет пулю в затылок. Тут же он упал. Брюнет продолжал стрелять в меня и доктора Рицлера. Я инстинктивно опустился на пол, и когда приподнялся, то тотчас же раздался оглушительный взрыв от брошенной бомбы. Посыпались осколки бомбы, куски штукатурки. Я вновь бросился на пол и, приподнявшись, увидел стоявшего доктора, с которым кинулись в залу и увидели лежавшего на полу в луже крови без движений графа. Тут же вблизи на полу лежала вторая неразорвавшаяся бомба и в расстоянии примерно 2—3 шагов в полу большое отверстие — следы взорвавшейся бомбы. Оба преступника успели скрыться через окно и уехать на поджидавшем их автомобиле. Выбежавшие из дверей подъезда слуги крикнули страже стрелять, но последняя стала стрелять слишком поздно и этим дала возможность скрыться безнаказанно убийцам.[1]

[belkafoto.livejournal.com]

Сведения о последних месяцах жизни Блюмкина весьма противоречивы. Возможно, перед своей последней поездкой в Турцию Блюмкин связался с только что вернувшимся из сибирской ссылки Радеком и сообщил ему о своем намерении посетить высланного в Константинополе Троцкого. А.М. Орлов[71], один из руководителей советской внешней разведки, пишет, что Радек тут же донес Сталину о беседе с Блюмкиным и Сталин поручил Ягоде выследить, с кем будет встречаться в Турции Блюмкин. С этой целью к Блюмкину, не отличавшемуся особым аскетизмом, прикрепили секретаршей Елизавету Юльевну Горскую[72], помощника уполномоченного Иностранного отдела (ИНО) ОГПУ[73].

урождённая Эстер Иоэльевна Розенцвейг

[belkafoto.livejournal.com]

Елизавета Юльевна Зарубина (также известна как Елизавета Юльевна Горская, урождённая Эстер Иоэльевна Розенцвейг; 31 декабря 1900, Ржавенцы, Хотинский уезд, Бессарабская губерния — 14 мая 1987, Москва) — советская разведчица, подполковник госбезопасности (1943).

Кодовые имена «Эрна» и «Вардо», в Германии работала под фамилией Гутшнекер, во Франции и Дании — Кочек, в США — Зубилина, партийный псевдоним в Австрии — «Анна Дейч».

Эстер Йойлевна (Иоэльевна) Розенцвейг родилась в 1900 году в северном бессарабском селе Ржавенцы (ныне — Заставновского района Черновицкой области Украины)[1], где её отец Иойл Хаскелевич Розенцвейг (1872, Хотин — ?) работал управляющим лесхоза в имении помещика Гаевского. Мать, Ита Гершковна Розенцвейг (урождённая Якер; 1873, Хотин — ?), была домохозяйкой[2]. Вскоре семья вернулась в уездный городок Хотин, где она поступила в гимназию и где родился её младший брат Мордхе — впоследствии крупный советский лингвист Виктор Юльевич Розенцвейг. После присоединения Бессарабии к Румынии вновь переехала, на этот раз в Черновицы, где окончила румынскую гимназию и в 1920 году поступила на историко-филологический факультет Черновицкого университета. Впоследствии продолжила обучение в Пражском (с 1921) и Венском (1922—1924) университетах, в 1924 году окончив филологический факультет в последнем (в университетских документах имя ещё записано как Эстер Розенцвайг). Помимо идиша и русского языка, владела румынским, немецким, французским, английским и испанским языками.

В 1919 году Елизавета Розенцвейг вступила в подпольную комсомольскую организацию Бессарабии, а в 1923 году — в ряды коммунистической партии Австрии (партийный псевдоним — «Анна Дейч»). В Вене (1923) вышла замуж за агента ИНО Юлиуса Гутшенкера (кодовое имя Василий Львович Спиру, 1898—1969) — этот брак распался в 1925 году. В 1924—1925 годах работала переводчицей полпредства и торгпредства СССР в Вене, получила советское гражданство. Тогда же была привлечена к работе в иностранном отделе ОГПУ при СНК СССР и в 1925—1928 годах работала в Венской резидентуре в качестве переводчицы и связистки (кодовое имя — «Эрна»), затем была направлена во Францию.

[belkafoto.livejournal.com]

Впервые ее имя как сотрудницы органов упомянули публично только в 1967 году, когда отмечалось 50-летие ВЧК. Погибла в результате дорожно-транспортного происшествия (сбита автобусом) 14 мая 1987 года.

Сын — Пётр Васильевич Зарубин (1932, Париж — 2017, Москва), учёный в области лазерной техники, доктор технических наук, профессор, лауреат Государственной премии СССР.

[belkafoto.livejournal.com]

Блюмкин, видимо, стал колебаться, следует ли ему вообще возвращаться в Москву и не целесообразнее ли стать невозвращенцем и сотрудником Троцкого в Турции. Полтора месяца Блюмкин провел в Константинополе, встречался с Седовым, читал оппозиционную литературу, строил всевозможные планы. В конце мая он уехал в Индию, в начале августа вновь появился в Стамбуле. Есть сведения, что в Турции с паспортом на имя Султан-Заде и по поручению советского правительства Блюмкин продавал полученные из фондов Библиотеки имени Ленина древнееврейские хасидские рукописи. Вырученные немалые деньги предназначались для организации диверсионно-террористического отряда для вооруженной борьбы против англичан на Ближнем Востоке. Но Блюмкин якобы утаил часть из этих средств и передал их в распоряжение Троцкого.

[belkafoto.livejournal.com]

В какой-то момент Блюмкин получил нежное письмо своей возлюбленной Горской, вернувшейся к тому времени в Москву. Письмо, разумеется, было продиктовано начальством. Горская просила Блюмкина приехать, и 14 августа тот вернулся, привезя с собой письмо Троцкого, которое протаскал с апреля, не передав и не отправив.

[belkafoto.livejournal.com]

Блюмкина арестовали в Москве при Горской: «Агенты… прибыли на автомобиле к квартире Блюмкина примерно в час ночи, когда Блюмкин в сопровождении Горской входил в свой автомобиль. Почувствовав неладное, Блюмкин приказал шоферу ехать как можно быстрее. Автомобиль последовал за ним и его пассажиры произвели несколько выстрелов. Тогда Блюмкин неожиданно приказал шоферу остановиться, повернулся к своей компаньонше и сказал: «Лиза, ты предала меня». Затем он вышел наружу и, обратившись к сидящим в машине агентам, сказал: «Не стреляйте, я сдаюсь»[86].

В показаниях, данных в Америке после бегства, Орлов также указывает на решающую роль Горской в устранении Блюмкина: «С ее помощью был ликвидирован другой оперативник НКВД по фамилии Блюмкин.

[belkafoto.livejournal.com]

В течение ряда лет в международной организации троцкистов числилась русская секция. Но фактически в ней было всего два активных члена: Троцкий и его сын Лев[94]. Разумеется, сохранялись тайные сторонники Троцкого, но никакого подобия организационной структуры или движения им создать не удалось. Во время Большого террора почти всех тех, кто подпадал под категорию бывших оппозиционеров и сторонников Троцкого, в СССР истребили. Из известных участников оппозиции в живых остались буквально двое: И.Я. Врачев и С.И. Кавтарадзе. Первый то арестовывался, то освобождался, Отечественную войну провоевал рядовым, в 1949-м был снова арестован, приговорен к 25 годам и вышел на свободу в последний раз в общем потоке реабилитированных в 1956 г.

Кавтарадзе, являвшийся в 1922–1924 гг. председателем Совнаркома Грузии и в этом качестве выступавший против сталинского плана «автономизации», в 1924 г. был отправлен в «почетную ссылку» за рубеж и стал советским торгпредом во Франции. Он присоединился к левой оппозиции, подписал ряд ее документов, в 1927 г. был исключен из ВКП(б) и сослан в Сибирь. В 1932 г., после покаянного заявления, Кавтарадзе был освобожден и восстановлен в партии. Некоторые оппозиционеры считали, что его выпустили после согласия сотрудничать с органами, в частности стать провокатором в группе М.Н. Рютина (критиковав в это время Сталина) и спровоцировать ее на открытое выступление[95]. Однако эти подозрения остались догадками. Вскоре Кавтарадзе снова арестовали. В 1940 г. он был не просто освобожден, а приведен в благопристойный вид, накормлен, одет и доставлен к Сталину для аудиенции. Вскоре бывший узник был назначен на работу в НКИД, в 1943–1945 гг. занимал пост заместителя наркома, несколько лет был послом СССР в Румынии, а позже находился на различных постах в МИДе. «Казус Кавтарадзе» — единственный случай (кроме нескольких случаев с военными высокого ранга, выпущенных после нападения Германии на СССР в июне 1941 г.), когда бывший оппозиционер и политзаключенный вернулся на номенклатурную должность.

[belkafoto.livejournal.com]

Уехал Молинье с Принкипо один. Его супруга осталась на вилле Иззет-паши, чтобы помочь семье Троцкого по хозяйству, а самому Льву Давидовичу — исполняя секретарские обязанности. Через много лет, в феврале 1959 г., Жанна по просьбе Хейженоорта написала о тех днях воспоминания: «Когда я приехала на виллу, Раймон попросил меня в дополнение к некоторым секретарским обязанностям (чтение иностранных газет и вырезки из них — я занималась английскими газетами) готовить для всех при помощи Натальи пишу. Он объяснил мне, что, по соображениям безопасности, платную домработницу нанять нереально, особенно для приготовления пищи, что было понятно. Я согласилась. Моя роль была довольно деликатной, нелегкой и скучной, так как Лев Давидович требовал, чтобы вырезки он получал как можно быстрее (мы просматривали все газеты, как ты помнишь, которые поступали из Европы); с другой стороны, мне пришлось взять на себя почти всю работу по закупке продуктов на рынке и приготовлению пищи, и в связи с тем, что медики предписали Льву Давидовичу строгую диету, приготовлялись два сорта пищи; и все это при примитивных удобствах, и пищу полагалось подавать в точно определенное время, так как расписание Льва Давидовича было очень строгим, как ты помнишь. Однажды я была свидетелем того, как он ушел в свой кабинет и затем отказался спуститься вновь, потому что обед не был приготовлен в определенное время. Он не ждал, пока его позовут; он спускался, и все должно было быть к этому моменту готово. Он не произносил ни слова, потому что он никогда не жаловался. Но Наталья и я были в отчаянии»[105].

Правда, недружелюбно относился к Франку Лев Седов. Его подруга Жанна Мартен де Паллиер — жена французского троцкиста Раймона Молинье

Raymond Molinier

[belkafoto.livejournal.com]

Раймо́н Молинье́ (фр. Raymond Molinier; 1904—1994) — французский троцкист.

В те дни в жизни Жанны произошло еще одно осложнение: у нее начался роман с сыном Троцкого, и одну из ночей они провели вместе. Через некоторое время Жанна возвратилась в Париж; вскоре (вновь вместе с мужем) приехала на Принкипо.

Из этой поездки Раймон возвратился во Францию снова один, но теперь уже навсегда; Седов сообщил в Москву своей жене Анне, что встретил другую женщину; Жанна стала жить со Львом и оставалась с ним до самой его смерти; а Раймон спокойно отнесся к уходу своей жены к сыну великого революционера Троцкого и продолжал активные усилия по созданию оппозиционной коммунистической организации во Франции. Больше всех расстроен происходившим был Троцкий, который, позабыв о том, что и он завел роман с Натальей, когда был женат на другой женщине, злился на своего сына за связь с Жанной[107]. Но и ему ничего не оставалось, кроме как примириться со сложившимся положением.

Anna Metallikova

[belkafoto.livejournal.com]

Лев Льво́вич Седо́в (24 февраля[1] 1906 года, Санкт-Петербург — 16 февраля 1938 года, Париж) — старший сын Льва Троцкого от сожительства с Натальей Седовой.

and then in 1931 he moved to Berlin to study. Alexandra Ramm-Pfemfert and her husband Franz Pfemfert arranged his visa and ensured that he saw an eye-specialist to treat an eye disease from which he was suffering.[1] Carl Sternheim, a friend of the Pfemferts, met him during this period and described him as an extremely nice looking young man with light brown hair and blue eyes but who chain smokes and vividly explains that he goes through fifty of them every day".[1] During this period Sedov spoke little German but was fluent in French.[1]

Il se marie avec une jeune ouvrière en 1925, Anna Metallikova, dont il a un fils prénommé Lev lui aussi en 1926.

La collaboration avec le père se poursuit malgré des difficultés relationnelles créées par le caractère très tranchant de Trotski, les pressions morales, physiques et financières qui pèsent sur les exilés et des problèmes d’ordre privé où interviennent Jeanne Martin des Pallières, la nouvelle compagne de Sedov, et Zinaïda, fille aînée de Trotski, qui commence à souffrir de graves problèmes psychologiques.

Jeanne Martin des Pallières

[belkafoto.livejournal.com]

Née le 3 septembre 1897 à Palaiseau (Seine-et-Oise), morte le 5 août 1961 à l’hôpital Bichat, Paris (XVIIIe arr.) : épouse de Raymond Molinier, puis compagne de Léon Sedov, fils de Trotsky ; membre fondatrice du mouvement trotskyste en France.

Zina, whose husband was also deported, left the Soviet Union in 1931, a woman weakened both physically and morally by the family’s traumas. Stripped of Soviet citizenship, threatened with expulsion from Germany, where she was living in exile,, she committed suicide in 1933.

Trotsky had two sons by his second wife, Natalia, Leon Sedov and Sergei. If Leon was the most faithful of his father’s disciples, Sergei had nothing to do with politics. This didn’t save him however, and he was arrested in 1935 and was apparently executed in 1936 after participating in a hunger strike in the penal camp in Vorkuta. When Leon Sedov died in 1938 only Zina’s son Sieva was alive and at liberty. After Sedov’s death Sieva was in the custody of Seov’s companion, Jeanne Martin de Pallières, also known as Jeanne Molinier, wife of the French Oppositionist Raymond Molinier, who Trotsky was to break with.

[belkafoto.livejournal.com]

Несмотря на свою малочисленность, Коммунистическая лига вскоре после создания стала ареной ожесточенных внутренних ссор и дрязг, которые, как оказалось позже, являлись характерной чертой всего троцкистского движения, незначительного количественно, по-сектантски замкнутого, не удовлетворенного результатами своей деятельности, склонного обвинять в этих неудачах других и друг друга. Троцкий был раздражен и расстроен внутренними конфликтами в той организации, которую он считал своим первым политическим детищем. Он пытался сохранить позицию независимого судьи, посредника, заботливого отца, но эта роль ему не очень удавалась. Главными соперничавшими руководителями были Молинье и Навилль.

[belkafoto.livejournal.com]

Между тем Раймон вместе со своим братом Анри, тоже троцкистом, наряду с политической деятельностью занимался коммерцией. Братья владели так называемым Французским институтом сборов, бизнесом, скупавшим просроченные счета и вышибавшим из должников деньги путем угроз и шантажа[114]. Если к этому добавить, что Молинье был вспыльчив и однажды во время дискуссии опрокинул на Навилля стол, за которым сидели спорщики[115], картина становилась совсем живописной.

[belkafoto.livejournal.com]

22 марта у Льва Седова в Берлине немецкой полицией (и так за ним пристально следившей, как за революционером, с одной стороны, и врагом советского правительства — с другой) был произведен обыск. Полицейские держали себя грубо и, как показалось Седову, готовились к его депортации из Германии, забирали то, что представляло для них интерес на случай высылки Седова, например его адресные книги[241]. К этому времени Седов окончательно расстался с оставленной в Москве женой и постановление от 20 февраля воспринял скорее с облегчением, как если бы получил документ об официальном разводе.

Психически неуравновешенная Зинаида, в октябре 1931 г. отправленная на лечение в Германию, в феврале 1932 г. находилась вместе с братом в Берлине. Для нее лишение гражданства означало, что она больше никогда не сможет вернуться в Ленинград и увидеть свою мать (А.Л. Соколовскую) и дочку Александру. Постигший Зину удар обострил душевную болезнь, которой она страдала уже в течение нескольких лет и симптомы которой то почти полностью исчезали, то возвращались с новой силой. Она проходила по рекомендации отца, уверовавшего в силу психоанализа, курсы психотерапии у известного германского психиатра Артура Кронфельда, являвшегося в это время профессором Берлинского университета, но занимавшегося также частной практикой. Придерживавшийся социалистических убеждений ученый не очень хорошо разбирался в действительной ситуации в СССР и в статусе и репутации Троцкого и рекомендовал Зинаиде скорейшее возвращение на родину и возобновление трудовой деятельности в стране социализма. Сам Кронфельд, как еврей, после прихода в Германии к власти нацистов был лишен права преподавать в университете и эмигрировал в Швейцарию, где попытался получить убежище. Но швейцарцы ему отказали, как левому социатисту. Тогда Кронфельд эмигрировал в СССР, запросил там политическое убежище, стал преподавать. В 1941 г., как эмигранта из Германии, его стали преследовать; он был лишен работы и в состоянии депрессии, опасаясь ареста, покончил жизнь самоубийством.

[belkafoto.livejournal.com]

Письма Зины Льву Давидовичу и Наталье Ивановне — яркое свидетельство не только болезненного состояния, но и душевных терзаний — горючей смеси любви к отцу, стремления оказать ему помощь, беспокойства за сына Севу, который оставался в Турции, тоски по дочери, остающейся в Москве, опасений из-за неясности общей ситуации в Германии, где к власти рвались национал-социалисты, осознания собственной душевной болезни… Зинаида собиралась отправиться в СССР через Турцию, чтобы забрать Севу[242], о чем сообщала отцу. Ее трезвые письма сменялись истеричными посланиями. 8 декабря 1931 г. она писала отцу: «Милый, родненький, то есть самый что ни есть любименький мой крокольдиченочек! Хотя я знаю, как ты сильно, как ты ужасно, как ты чудовищно, как ты непроходимо [занят] писанием своего проклятого тома (наверное, даже по ночам над ним корпишь!), но все же… снизойди к моему болезненному, а главное истерически-нервному состоянию: выслушай ты меня один раз за тридцать лет внимательно и терпеливо… до конца. Предупреждаю: стала страшно болтлива».

[belkafoto.livejournal.com]

Зинаиду очень расстраивали встречи с братом Львом. Он относился к сестре по-родственному, терпеливо и сдержанно-тепло, стремился по возможности облегчить ей условия существования, но занят он был до крайности, что отмечала сама Зинаида: «Лева много работает. Три ночи вовсе не ложился». Но тут же она давала выход своему чувству раздражения (видимо, взаимное чувство раздражения развивалось и у Льва, так как Зина не понимала, что она «крадет» у него драгоценное время). Она писала отцу, что лучше ей Леву не видеть, что они очень разные люди, что после каждой их встречи у нее припадок нервного расстройства; и тут же высказывала ни на чем не основанное предположение, перенося на брата собственный опыт самоанализа, что у него какое-то нервное заболевание[244].

[belkafoto.livejournal.com]

В первые дни после лишения гражданства Зинаида вела себя более или менее адекватно. 26 февраля 1932 г. она писала Н.И. Седовой, которой всячески пыталась продемонстрировать свое доброе отношение, зная, что та относится к ней с подозрением: «Вчерашняя «Правда» принесла страшный удар: не впускают в СССР!» Она, однако, полностью не осознавала еще своего нового положения и собиралась обратиться с каким-то ходатайством в советское консульство. 11 апреля Зинаида действительно побывала в консульском отделе полпредства СССР. Путем элементарного обмана у нее отобрали советский заграничный паспорт: сначала попросили дать паспорт для совершения какой-то мелкой формальной операции, но затем вручили бумагу, что на основании постановления от 20 февраля 1932 г. паспорт у нее конфискован[247]. При наличии постановления за подписью Калинина о лишении гражданства бюрократы из советского полпредства все еще верили к силу паспорта и стремились его отобрать, будто по нему действительно можно было беспрепятственно въехать в страну, называемую Советским Союзом.

[belkafoto.livejournal.com]

А вслед за этим в Стамбул отправилось еще одно длинное и путаное письмо, в котором каждая следующая строка противоречила предыдущей. Зина невразумительно рассуждала об инстинктах, о семейных отношениях и всевозможных других абстрактных материях. «Если я опять делаю большой промах, скажи мне об этом резко, беспощадно, правдиво… Но не кричи, не кричи на меня, папа. Я этого совершенно не переношу». А затем вполне трезво и благоразумно звучали слова признательности и вины перед Натальей Ивановной: «Ведь то, что при всех этих адских условиях она сделала для моего ребенка — это может носить только одно название — героический подвиг!»[248]

Наталья, действительно, была более внимательна к ребенку, чем его родной дед. Троцкий тяготился Севой, который усложнял быт, мешал работать. Он писал сыну в Берлин в июне 1932 г., что вопрос об отправке Севы к Зинаиде надо решать срочно: «Мама совершенно связана Севой по рукам и ногам. Вопрос о лечении здесь целиком зависит от этого — здоровье мамы за последние месяцы значительно ухудшилось»[249]. О Севе в этом письме говорилось как о каком-то совершенно чужом существе, осложняющем существование Льва Давидовича и его супруги.

[belkafoto.livejournal.com]

Копенгаген

Во время своего пребывания в Турции Троцкий неоднократно обращался в посольства европейских стран с просьбой о предоставлении ему въездной визы на постоянное жительство или на время — для лечения и личных встреч. Каждый раз он получал отказ. По этой причине, например, Троцкий не имел возможности принять участие в первой предварительной конференции в Париже. Он даже не обращался по этому поводу к французским властям с просьбой о визе, заранее зная, что его не впустят, и не желая привлекать внимание полиции к организаторам конференции. Единственным случаем, когда власти западноевропейского государства с безусловной неохотой, но все же положительно откликнулись на его ходатайство, было разрешение правительства Дании на кратковременное посещение им и его супругой Копенгагена для выступления с лекцией по приглашению социал-демократической студенческой организации. Лекция посвящалась 15-летию Октябрьского переворота в России. Имея в виду, что у власти в Дании стояли в это время социал-демократы, власти сочли неудобным отказывать в краткосрочной восьмидневной визе Троцким для поездки по приглашению собственной молодежной организации. Предоставление визы было обусловлено тем, что лекция будет носить «строго научный характер и лектор не будет вмешиваться во внутренние дела Дании»[307].

[belkafoto.livejournal.com]

14 октября 1932 г. Троцкий и Седова в сопровождении по-мощников-секретарей немца Отто Шюсслера, чеха Яна Фран-келя и француза Пьера Франка отправились на итальянском пароходе в Марсель с краткими остановками в Пирее (вблизи Афин) и Неаполе. В Пирее Троцкому не разрешили сойти на берег, но Седова получила право осмотреть Акрополь, где ее приветственными криками встретили члены греческой группы «архивомарксистов» (такое странное название они получили по наименованию журнала «Архивы марксизма», начавшего выходить в 1924 г.). Они же устроили встречу корабля, когда он проходил ночью узким Коринфским каналом. На итальянских моряков крики с берега «Да здравствует Троцкий!», «Да здравствует Коммуна!» произвели большое впечатление[310]. Но, ко всеобщему удивлению, итальянское фашистское правительство разрешило путешественникам во время пребывания корабля в неапольском порту совершить непродолжительную экскурсию в Помпеи.

Встреча в Марселе была значительно менее дружелюбной.

[belkafoto.livejournal.com]

В сентябре — начале октября 1933 г. Наталья Ивановна чуть более месяца находилась в Париже на лечении. У нее мучительно болели руки. Происхождение болезни врачи не могли установить и поэтому назначали только симптоматическое лечение. Она бродила по городу, вспоминая прошлое. Ведь Париж был тем городом, где она познакомилась со своим будущим мужем, где они часто бывали затем и жили в начале Первой мировой войны. В нежных письмах, называя своего мужа «Львеночек», Наталья не только рассказывала о своих впечатлениях и самочувствии, но и размышляла о пройденном пути. В первом же письме, отправленном в Барбизон, говорилось: «Огромная разница в себе, в том, что было и есть — молодость и старость.

[belkafoto.livejournal.com]

И Наталья, и сын относились к Льву Давидовичу с обожанием. В письме от 25 сентября говорилось, что, возвратившись от отца, Лева говорил ей: «Папа такой хороший», «Папу надо беречь». Да и сама Наталья очень волновалась о здоровье мужа, пожалуй даже несколько преувеличенно. Она писала: «Отсутствие вкуса даже к охоте и воспоминание о Принкипо говорят о крайней степени твоего переутомления», «Милый мой, ты предъявляешь к себе сверхчеловеческие требования и считаешь старостью то, чему в действительности надо поражаться, что ты можешь выносить на своих плечах столько.»[386]. Из писем видно, что Наталья заботилась о своем супруге, как о малом ребенке. Он же воспринимал заботу как нечто естественное, как необходимое условие плодотворного занятия той деятельностью, которой он себя посвятил.

Троцкий не считал супружескую верность коммунистической добродетелью, и у него были многочисленные, хотя и кратковременные любовные связи. Тем не менее нежное чувство к Наталье он пронес через всю жизнь. В дневнике периода пребывания во Франции, в котором политические впечатления перемежались с сугубо интимными заметками, как-то появилась запись мемуарного характера о первых месяцах знакомства будущих супругов: «Однажды мы целой группой гуляли где-то на окраине Парижа, подошли к мосту. Крутой цементный бык спускался с большой высоты. Два небольших мальчика перелезли на быка через парапет моста и смотрели сверху на прохожих. Н[аташа] неожиданно подошла к ним по крутому и гладкому скату быка. Я обомлел. Мне казалось, что подняться невозможно. Но она шла на высоких каблуках своей гармоничной походкой, с улыбкой на лице, обращенной к мальчикам. Те с интересом ждали ее. Мы все остановились в волнении. Не глядя на нас, Н[аташа] поднялась вверх, поговорила с детьми и так же спустилась, не сделав на вид ни одного лишнего усилия и ни одного неверного движения»[387].

Так сохранился этот эпизод в памяти Троцкого, так важно было ему сберечь в своем сознании и в своем сердце молодую Наталью через тридцать с лишним лет, когда она уже не могла подняться, как альпинистка, по крутому и скользкому подъему моста.

[belkafoto.livejournal.com]

В марте 1935 г. Троцкий записал в дневник: «Вот уже скоро год, как мы подверглись атаке власти в Барбизоне. Это было самое комичное qui pro quo[390], какое только можно себе представить»[391]. Но комичного в этом приключении было мало. Власти были крайне раздражены раскрытием места пребывания Троцкого. Со всех сторон — справа и слева — на правительство начался натиск. С требованием изгнать Троцкого из Франции выступило полпредство СССР в Париже. Покинув Барбизон 16 апреля, Троцкие с ведома властей инкогнито провели несколько дней в Париже, а затем братья Молинье организовали переезд Троцких в крохотный отель на швейцарской границе. Здесь тоже Троцкие были узнаны и вынуждены были буквально спасаться бегством от любопытных. Несколько дней удалось спокойно провести в местечке Гран-Шартрез на реке Изер (притоке Роны), но и здесь их вскоре узнали журналисты, и Троцкие, в который уже раз, вынуждены были при помощи предприимчивых братьев Молинье поменять место жительства, перебравшись в окрестности Гренобля. После этого беглецы были устроены в доме учителя начальной школы М. Бо, который, хоть и был поставлен в известность о том, кого он будет укрывать, согласился предоставить свое жилье. Более того, к радости Троцкого оказалось, что и сам Бо, и некоторые его коллеги по школе и профсоюзу учителей сочувствуют идеям Троцкого, в результате чего состоялось даже несколько дружеских встреч. Когда же в Гренобле происходил съезд Объединенной федерации учителей, Бо пригласил к себе домой нескольких «надежных» делегатов предъявить им «живого Троцкого», и те с большим интересом задавали великому революционеру вопросы и дискутировали с ним.

В доме Бо Троцкие провели около десяти месяцев[392]. Затем власти пришли к выводу, что пребывание Троцкого вблизи Гренобля также нежелательно.

[belkafoto.livejournal.com]

Как-то в дневнике Троцкого появилась запись: «У меня снова открылся вчера болезненный период. Слабость, легкое лихорад(ное) состояние, чрезвычайный шум в ушах. Прошлый раз во время подобного состояния… М[олиньер] был у местного префекта. Тот справился обо мне и, узнав, что я болен, воскликнул с неподдельной тревогой: «Это крайне неприятно, крайне неприятно… Если он умрет здесь, мы ведь не сможем хоронить его под вымышленным именем!» У каждого своя забота!»[393]

[belkafoto.livejournal.com]

С помощью своих секретарей Троцкие нашли заброшенный домик недалеко от Парижа, куда в глубокой тайне переехали. Они не имели права покидать дом и двор, фактически находясь под домашним арестом, и контролеры из Suret6 generate ежедневно появлялись в доме, чтобы удостовериться в том, что Троцкие не нарушают установленного для них режима. «Жизнь наша здесь очень немногим отличается от тюремного заключения: заперты в доме и во дворе и встречаем людей не чаще, чем на тюремных свиданиях, — писал об этом времени Троцкий в дневнике 17 февраля 1935 г. — За последние месяцы завели правда, [радио]аппа-рат TSF, но это теперь имеется, кажись, и в некоторых тюрьмах, по крайней мере, в Америке (во Франции, конечно, нет). Слушаем почти исключительно концерты, которые занимают ныне довольно заметное место в нашем жизненном обиходе. Я слушаю музыку чаще всего поверхностно, за работой (иногда музыка помогает, иногда мешает писать — в общем, можно сказать, помогает набрасывать мысли, мешает их обрабатывать). Н[аталья) слушает, как всегда, углубленно и сосредоточенно»[394]. Писалось это в то время, когда на семью Троцких обрушился новый тяжкий удар. В ночь с 3 на 4 марта 1935 г. в Москве был арестован их младший сын Сергей.

[belkafoto.livejournal.com]

Сергей Львович Седов почти не интересовался политикой. Отец писал, что он «повернулся спиной к политике лет с 12-ти: занимался гимнастикой, увлекался цирком, хотел даже стать цирковым артистом»[397]. В 16 лет он ушел от родителей, чтобы не чувствовать себя связанным проживанием в Кремле, подальше от политических баталий в верхах. Повзрослев, Сергей проявил серьезный интерес к технике. Он окончил Московский механический институт имени Ломоносова, стал заниматься теплотехникой, двигателями внутреннего сгорания. Совместно с коллегами, двумя видными специалистами того времени, он опубликовал монографию, которая получила высокую оценку профессора В.И. Сороко-Новицкого, написавшего к ней предисловие[398].

Обыск, произведенный в комнате, где проживали совместно Сергей, его первая жена Ольга Эдуардовна Гребнер и его вторая жена Генриетта Михайловна Рубинштейн (таковы были жилищные условия Сергея: он не имел возможности разменять свою жилплощадь, чтобы отселить первую жену), показал пришедшим к нему сотрудникам НКВД, что Сергей, при всем своем пренебрежении политикой, сохранял не только глубокую любовь к своему отцу, но и уважение к его политическим взглядам и деятельности. Согласно протоколу обыска в Главное управление государственной безопасности (ГУГБ) НКВД, занимавшееся в СССР и за границей политическими делами, было доставлено: «1) Большое количество рукописей, рукописных материалов и печатных материалов Льва Давыдовича Троцкого, являющихся по заявлению арестованного Седова архивом Троцкого, охватывающим период 1918–1927 год (даты приблизительные). 2) Личная переписка [Сергея] Седова с Троцким в том числе и телеграммы, во время пребывания Троцкого в Алма-Ате и за границей. 3) Большое количество разных фотоснимков Троцкого. 4) Записные книжки и адреса, записанные Седовым. 5) Гнусный контрреволюционный пасквиль, обнаруженный в красной папке, в которой хранились разные вышивальные рисунки. Папка лежала в чемодане. 6) Клинок, грамота ЦИК СССР о награждении Троцкого орденом Кр[асного] Знамени, штык и именной нож Троцкого»[402].

По невнимательности, нерадивости или просто малограмотности энкавэдэшники не забрали книгу «Освобожденный Дон Кихот» с дарственной надписью «Дорогой Лев Давидович! Очень прошу об отзыве, хотя бы по телефону. А. Луначарский» (это была прекрасно изданная в 1922 г. пьеса Луначарского,

[belkafoto.livejournal.com]

Весной 1935 г. в Москве побывала А.К. Клячко, которая пыталась узнать о судьбе Сергея. Никаких сведений она не получила, зато ей предложили немедленно покинуть советскую столицу[407]. В июльском номере «Бюллетеня оппозиции» появилось проникнутое болью письмо Седовой о Сергее[408]. Она рассказывала о его жизненном пути, была уверена, что Сергей арестован по указанию Сталина из мести Троцкому. Призывая создать международную следственную комиссию, Наталья писала, что «при молчании и безнаказанности мстительные действия Сталина могут скоро принять непоправимый характер», иными словами, она считала, что без протестов мировой общественности Сергея непременно убьют. Вскоре появилось еще одно письмо Седовой, в котором сообщалось, что на протяжении последних месяцев она посылала небольшие денежные суммы жене Сергея. Однако 6 ноября Норвежский кредитный банк, через который направлялись переводы, известил, что «получатель не мог быть найден по указанному адресу»[409].

[belkafoto.livejournal.com]

В мае 1935 г. у Троцкого появились туманные перспективы переезда в другую страну. Пришедшее к власти правительство Рабочей партии Норвегии, входившей в Лондонское бюро независимых социал-демократических партий, объявило о своей приверженности принципу принятия на своей территории политических беженцев, считая его неотъемлемой частью демократического строя. Нельзя сказать, что Троцкий хотел покинуть Францию. Но его страшила перспектива высылки в одну из французских колоний, причем даже не в Северную Африку, а куда-нибудь дальше[413]. Поэтому он дал согласие своим представителям на переговоры с норвежским правительством.

25 мая Лев Седов письмом известил отца, что Крукс может готовиться к отъезду. Имя Крукс Троцкий иногда использовал в качестве псевдонима. Наступал очередной «праздник вечного новоселья»[414]. Нужно было собираться переезжать в Норвегию.

Нужно было собираться переезжать в Норвегию. В разгар подготовки к переезду произошло событие, которое, наверное, не могло не вызвать улыбки даже у такого серьезного и в последние месяцы в основном скорбящего Троцкого: он получил предложение из Шотландии от студентов Эдинбургского университета, представлявших молодежь «всех оттенков политической мысли», как было написано в письме, выдвинуть свою кандидатуру на должность ректора этого высшего учебного заведения. Слегка ошарашенный, Троцкий какое-то время обдумывал, как ему поступить. Избрание на столь высокий и независимый пост теоретически открывало ему двери по крайней мере в Великобританию. Но, трезво оценив, что это экстравагантное предложение не может быть реализовано и избран он конечно же не будет, Троцкий ответил отказом, боясь еще и того, что поражение на выборах будет использовано в пропагандистских целях его противниками.

[belkafoto.livejournal.com]

Троцкие, наконец, снова встретились со своим внуком Севой, которого не видели два с половиной года. К этому времени ребенок, которого судьба бросала из одной европейской страны в другую, окончательно забыл русский язык и общался с дедом и бабкой по-французски[420]. 20 июня Троцкий записал в дневнике с некоторым раздражением: «К рус[ской] книге о трех толстяках[421], которую он прекрасно, запоем читал на Принкипо, он прикасался теперь с неприязнью (книга у него сохранилась), как к чему-то чужому и тревожному. Он посещает франц(узскую) школу, где мальчики называют его Ьоch’ем»[422], т. е. так, как французы с презрением называют немцев.