Арап, который кидался на белых женщин

[arbeka]

"и просовывал в щель свою палку"

"Тогда О.Д.Форш зачастую приходила ко мне, чтобы идти
вместе гулять.

Она не поднималась ко мне на четвертый этаж,
а стоя внизу, против окон, звала меня по имени. Я выглядывала
из окна, чтобы показать, что я — дома, и, спешно собравшись,
сбегала вниз.
Иногда Ольга Дмитриевна приходила, когда я брала солнеч­
ные ванны, и ей приходилось подождать внизу, пока я оденусь.
Ольга Дмитриевна, кажется, рассказала Сологубу о наших
прогулках, потому что он сказал мне, что также зайдет за мной,
чтобы идти в парк, и позовет меня с улицы. Я предупредила
его, что когда у меня на окне висит розовая салфетка — это
значит, что я принимаю солнечные ванны и не смогу сразу
выглянуть в окно и не сразу спущусь вниз, но внизу есть ска­
мейка, на которой он может посидеть, пока я приведу себя в
порядок. Он спросил, в какие часы я принимаю солнечные ван­
ны. Я, думая, что он не хочет отрывать меня от этого занятия,
сказала, что принимаю с двенадцати до двух, но я с удоволь­
ствием прерву ванну и пойду гулять, если зайдет Ольга Дмит­
риевна или он.

Вскоре случилось, что я лежала на солнце у своего окна, по­
весив розовую салфетку, чтоб меня не было видно из церкви,
когда ходили экскурсии. Мама ушла в конец коридора, где была
раковина, за водой и не заперла за собой дверь на ключ, думая,
что никто не придет, пока она возвратится. Вдруг я услышала,
что кто-то пробует ручку двери, и затем, без стука, дверь от­
крывается, и в переднюю входит Федор Кузьмич, поворачива­
ется и быстро запирает за собой дверь на два поворота ключа,
я вскочила и, накинув на себя что-то, бросилась, чтобы захлоп­
нуть дверь из моей комнаты в переднюю, и в щель кричала Фе­
дору Кузьмичу, что ко мне нельзя, чтоб он прошел в соседнюю
комнату и подождал, пока я выйду. Федор Кузьмич словно ог­
207

лох. Он ломился в ту дверь, которую я держала изнутри, и про­
совывал в щель свою палку. Я продолжала кричать то же самое,
думая, что он не слышит и не понимает, а он все ломился. В
это время мама вернулась по коридору к двери и, найдя ее за­
пертой, стала стучать и звать меня, чтоб я ей открыла.
Федор Кузьмич быстро повернулся к двери в коридор, отпер
ее ключом и, чуть не сбив маму с кувшинами с ног, не здо­
роваясь, бросился на лестницу.
«Что такое?» — спросила мама, входя и увидев меня в одной
простыне. «Федор Кузьмич вошел в комнату, я кричала, чтобы
он пошел в соседнюю и подождал, а он, верно, обиделся...» —
сбитая с толку, говорила я, думая только о том, что Федор
Кузьмич, несмотря на одышку, поднялся на четвертый этаж,
пришел в гости и наверно обиделся, по своей привычке. Мама
выбежала на лестницу и стала его звать, извиняясь за меня и
за то, что она сама его не узнала. Федор Кузьмич, очевидно,
желая исправить неловкость — чинно вошел в соседнюю ком­
нату и беседовал с мамой, пока я одевалась.
Позднее все это приключение предстало передо мной в со­
вершенно ином, «фаблазовском» освещении, и я то помирала
со смеху, вспоминая, как он зайцем проскочил мимо мамы, то
готова было его избить от гадливости.

Позднее я поняла, что мои слова о солнечных ваннах были
истолкованы как приглашение — и это подозрение до сих пор,
как пощечина на моем лице. Только человек, до последней сте­
пени низменный и грязный, мог толковать так слова. Позднее
я встретилась и с другими подобными толкованиями его моих
слов, и это было одной из причин мучительного отвращения,
которое я испытывала, говоря с ним позднее

Пушкин был просто арап,
который кидался на белых женщин. Разве это поэт?
(Эту фразу позднее повторила мне и Анна Андреевна, он
ей тоже это сказал.) Я устала спорить и спросила:
— Почему Пушкин не понимал любви?
— Потому что он вывел Татьяну и оклеветал женщину. Ка­
кая женщина, если она любит, может сказать такую ложь, та­
кую гнусную неестественную ложь: «Но я другому отдана и буду
век ему верна». Кто это сказал когда-нибудь? Это ложь, ложь!
209
Сологуб краснел и ярился с каждой минутой. Он еще долго
говорил о гнусности Татьяны, о лжи Пушкина — я устала,
хлопала глазами и измышляла способы прервать его речь и уд­
рать. Я не могла понять, что заставляет его так говорить, ведь
не мог же он в самом деле так думать о Пушкине?

https://imwerden.de/pdf/litsa_biografichesky_almanakh_tom01_1992__ocr.pdf

Comments

Ел.Данько

[belkafoto.livejournal.com]

Воспоминания о Федоре Сологубе и стихотворный сборник «Простые
муки» — значительная часть небольшого по объему литературного на­
следия писательницы и художницы Ел.Данько. Ее творчество мало из­
вестно современным читателям и историкам литературы. Между тем
личность Данько — и как мемуаристки, и как поэтессы, и как «по­
следней любви» Федора Сологуба — несомненно заслуживает внимания.
Елена Яковлевна Данько родилась в Саратове 2 января 1898 года
(21 декабря 1897 г. ст.ст.) в семье железнодорожного рабочего; детство
провела в Вильие. В 1908 году поступила в киевскую гимназию
Е.А.Крюгер, которую закончила в 1914 г. с золотой медалью. Подобно
старшей сестре Наталье1, Елена обладала незаурядными способностями
к живописи и лепке. Скульптурные работы Н.Данько уже в 20-е гг. по­
лучили широкое признание; творческая судьба Елены Яковлевны в изо­
бразительном искусстве складывалась не столь гладко и определенно.
«Мне было семнадцать лет, когда я приехала в Москву учиться
живописи, — вспоминала она в автобиографическом романе «Юность».
— Искусство казалось мне собственным интересным делом в жизни, а
ученье ему счастьем. Мое счастье длилось меньше года. А потом мне
пришлось бросить ученье, искать заработка и надеяться во всем только
на собственные силы»2. «Искать заработка» приходилось в сфере, дале­
кой от искусства. В течение двух с лишними лет (1916-1918) Данько
работала делопроизводителем в Инженерно-строительном управлении,
затем перешла в Наркомпрос, где исполняла обязанности секретаря От­
дела школьной политики.

Тетерников

[belkafoto.livejournal.com]

Фёдор Кузьми́ч Сологу́б (настоящая фамилия Тетерников; 17 февраля (1 марта) 1863, Санкт-Петербург — 5 декабря 1927, Ленинград)

[belkafoto.livejournal.com]

Московский период жизни Ел.Данько был непродолжителен — в кон­
це 1918 г. она получила письмо от сестры из Петрограда, в котором
Наталья Яковлевна предлагала ей устроиться живописцем на Петроград­
ском фарфоровом заводе. Спасаясь от одиночества, неустроенности быта
и от неразделенной любви к одному московскому литератору (из кружка
Сидорова), Данько переезжает в Петроград, «...учусь всему —работаю
с 6 ч. утра до 12 ночи — живопись по фарфору, рисование, офорт, ку­
кольный театр, история революции», — вспоминала она об этих годах4.
В феврале 1919 г. Данько поступила работать к Кукольный театр
«Студия» под руководством Л.В.Шапориной5. В дневнике Шапориной
за 1950 г. содержится небезынтересный фрагмент воспоминаний о Еле­
не Яковлевне тех лет: «...на днях перечитывала оставшиеся у меня
рукописи Ел.Як.Данько: се стихи 21, 22 годов, воспоминания о Ф.Со­
логубе 27 года и автобиографическую повесть, захватывающую годы
от 1916-19, называет она ее «Юность, или ключ к характеру одной
немолодой особы. Эскиз романа, который никогда не будет написан».
И правда — это ключ.

[belkafoto.livejournal.com]

Я познакомилась с Е.Я. в 1919 году. Она приехала к сестре из
Москвы, и Наташа устроила ее ко мне в Кукольный театр — она стала
водить кукол. Высокая, худенькая, замкнутая и педантичная. Я сейчас
не помню, в чем это выразилось, по хорошо помню мой с ней такой
разговор:
— Вам, Е.Я., 19 лет, а мне 38, но у меня ощущение, что я гораздо
моложе вас.

[belkafoto.livejournal.com]

У нее был очень тяжелый характер. Наташа очень от этого страдала,
и они разъехались, Е.Я. поселилась где-то в городе. Маршак был ее кре­
стным отцом в литературе, — он заставил ее писать, вывел, так сказать,
в люди, но затем они поссорились: уж очень у пес всдьмистый характер
— говорил мне Сам<уил> Як<овлевич>.
Позже, думаю, эта колючесть у Е.Я. сгладилась. Зажила боль оскор­
бленной любви — затвердела кожа, сестры опять стали жить вместе, и
я никогда, бывая у них, не чувствовала между ними разлада. У меня с
ней всегда были хорошие отношения, я очень ценила в ней кристальную
честность и интеллектуальность. Два качества для женщины непригод­
ные. Она увлекалась своей работой, своими героями, Вольтером, Ломо­
носовым до влюбленности, до самозабвения»6.

из-за Петрово-Водкинской

[belkafoto.livejournal.com]

В 1924 г. Елена Яковлевне пришлось оставить работу на фарфоровом
заводе (из-за сокращения штатов). В справке, выданной ей заводской
администрацией, удостоверялось: «Е.Я.Данько работала на фарфоровом
заводе с 1918 по июль 1924. Первые три года в качестве рабочей Ж и­
вописной Мастерской, а последние 2 года в качестве художника завода.
Исполняла эскизы росписи фарфоровой посуды и модели фарфоровых
фигурок и выполняла их на фарфоре. Работы тов. Данько фигурировали
в качестве изделий завода на Российских и заграничных художествен­
но-промышленных выставках (Москва, Ревель, Рига, Стокгольм, Лон­
дон) и находятся в Музее Госуд. фарфорового завода и в Русском Музее
в Москве*8. Завод ходатайствовал о поступлении Е.Данько в Академию
художеств. Однако ее академические занятия продолжались недолго:
«Елена Яковлевна сбежала из Академии из-за Петрово-Водкинской
школы»9. «Душу воротит от необходимости рисовать коричневые листы
бумаги синей краской», — признавалась она Шапориной10.

[belkafoto.livejournal.com]

М.Борисоглебский вспоминал о сологубовских вечерах:
«...главное для меня в них было то, что Ф.К. с истинно патриаршим
спокойствием выявлял всю свою мудрость перед «зеленой молодежью».
Речи его часто превращались в лекции. «Между прочим» Федор Кузь­
мич мог говорить о чем угодно, о стиле, о философии, о грамматике, о
законах произношения, о строительстве железнодорожных мостов, о ро­
сте городов, о религии, о школах, о торговле, о письмоводстве, говорил
так, что знаниями его в этих вопросах поражались все. Слушая его, я
часто думал: какие мы все маленькие»12.

[belkafoto.livejournal.com]

позиций выставила Н.Я.Данько в росписи сестры —
Е.Я.Данько. Биографические сведения о жизни художницы в 30-е годы
довольно скудные. В 1934 г. ее приняли в Союз писателей, в 1940 г.
она начала работу над автобиографическим романом «Юность», в по­
следние годы перед войной много болела Хона страдала базедовой бо­
лезнью). В начале 1942 г. семья Данько вместе с рабочими фарфорового
завода была эвакуирована на Урал, по дороге в Ирбит Елена Яковлевна
скончалась.

загадочное чудовищное антиэстетическое

[belkafoto.livejournal.com]

На фоне всех известных воспоминаний о Сологубе мемуары
Ел.Данько занимают исключительное место: по содержанию, смелости
и откровенности их можно назвать единственными в своем роде. Для
Данько Сологуб — загадочное чудовищное антиэстетическое «явле­
ние». Создавая психологический портрет писателя, мемуаристка не жа­
леет самых дерзких и экспрессивно-негативных определений. С точки
зрения здравого смысла ее легко упрекнуть в отсутствии объективно­
сти. Воспоминания были написаны сразу после кончины Сологуба под

непосредственным впечатлением от недавних встреч с ним и разгово­
ров, не всегда приятных для собеседницы. Однако сомневаться в прав­
дивости мемуаристки не следует.

большевики извратили революцию

[belkafoto.livejournal.com]

О содерж ании предисловия отчасти позволяет судить письмо И ванова-
Разум ника к Ф.Сологубу от 30 сентября 1925 года, написанное по поводу пред­
стоявшего чтения Е л.Д анько «Простых мук» в Бюро секции истории литературы
и критики. А.Гиэетти предложил И ванову-Разумнику сделать перед чтением
Д анько вступительное слово, но он от предложения отказался, «...дум аю , что
мое выступление может оказаться неудобным для Союза П исателей и для меня,
— писал критик. — Не будучи формалистом — к стихам Д анько отношусь те­
матически, и темою моего вступительного слова могло бы быть только одно: как
большевики извратили революцию. Думаю потому, что лучш е мне воздержаться.
— Докладчиком более тактичным, чем я, может стать Гизетти, хорошо знаю щ ий
стихи Данько. Ж аль, что Д.М .П инес не член Союза Писателей: у него как раз
есть докладик на тему о «Простых муках» Д анько, а выступал он у нас в Воль-
ф иле всегда очень умно и талантливо» (И РЛ И , ф . 289, оп. 3, ед. хр. 296).

повод для собачьего лая и визга

[belkafoto.livejournal.com]

Разумник Васильевич сказал йне, что Союз хочет издавать
сборник памяти Сологуба1. Это меня смутило по двум при­
чинам — во-первых, нужно ли это делать «теперь»? Не лучше
ли было бы собрать материал и воспоминания современников
и передать их в Пушкинский дом или еще куда-нибудь, где
бы они могли лежать и мирно ждать, пока объективный ис­
торик присоединит их к характеристике Сологуба. Стоит ли
подавать повод для собачьего лая и визга, хихиканья и само­
восхваления — нашей современной прессе? Каждый рад будет
прицепиться к какому-нибудь неосторожному слову в «воспо­
минаниях», чтобы написать статью для «Правды» или «Крас­
ной»2 в 4 столбца — и заработать на памяти Сологуба. Не
вышло бы вместо «увековечения памяти» поливания помоями
могилы. А «неосторожные» слова в воспоминаниях, конечно,
будут.

о приступах старческого слабоумия

[belkafoto.livejournal.com]

Одна надежда — на Замятина, который сможет най­
ти верную и безупречно корректную линию и сказать много,
не сказав ничего .
Это во-первых. Во-вторых же, дело касается моих воспоми­
наний. Я знала Федора Кузьмича в годы наибольшего упадка,
говорят, он был прежде иной. Надо ли писать об этих годах
16.ХП.1927
197
разложения, о приступах старческого слабоумия? Сначала я сра­
зу решила — конечно, нет.

[belkafoto.livejournal.com]

Я ненавижу людей, пишущих о
больших писателях всякую гадость в своих воспоминаниях. Ко­
му это нужно? Если не знаешь ничего хорошего — так и молчи.
Но потом мне пришло в голову и не дает покоя: Сологуб —
настолько странное и загадочное явление — не должны ли мы
говорить о нем, чтобЬ понять, откуда он и зачем? Для меня он
до сих пор — мучительный вопрос. Я находила немало ответов,
но они были так отрицательны, что успокоиться на них я не
могу. Сколько раз мне хотелось раздавить эту гадину, в порыве
отвращения и инстинкта самосохранения, который отталкивает
нас от всего уродливого, болезненного и гнилого, заставляет за­
жимать нос, когда слышишь вонь. На таком ответе успокоиться
нельзя, — это не ответ, это никак не исчерпывает большую лич­
ность Федора Кузьмича, это — моя собственная, инстинктивная
реакция, а не настоящее понимание, которое всегда несет с собой
оправдание.

Это — не для печати.

[belkafoto.livejournal.com]

Я бы хотела найти положительный ответ. Может быть, если
я запишу все, что помню о Сологубе, «не мудрствуя лукаво»
и не увлекаясь соблазном карикатуры или хлесткого словца,
может быть, я нащупаю какое-то положительное отношение к
нему как к писателю. Ведь, во-первых, Федор Кузьмич ужасно
мучился собой, я это знаю, во-вторых, он по-человечески хо­
рошо относился ко мне и к моим стихам и старался помочь,
где мог. Я не могу успокоиться на отрицательном отношении.
Уж очень чудовищным кажется Сологуб как явление.
Я попрошу прочесть эту тетрадку Разумника Васильевича,
его недаром зовут «Разумник», и, может быть, он мне поможет.
Кроме того, мне кажется, он один из редких людей, которые
не тяготятся читать рукописи и берегут человеческие документы
с «гарантией сохранения полной банковской тайны», как солид­
ные банки. Это — не для печати.

[belkafoto.livejournal.com]

Я пришла в Союз, чтобы подать анкету. Ко мне вышел, дол­
жно быть, секретарь — с квадратной головой, толстыми губами
и глубоко посаженными глазками. Он понес мое заявление в со­
седнюю комнату, а я вспомнила — где тут стояла чугунка, когда
здесь была Вольфила10? «Елена Данько? — сказал кто-то ворч­
ливо. — Да разве у нее есть что-нибудь напечатанное?» — и
вышел маленький старичок с одышкой. Я узнала его по боро­
давке и бесцветным острым глазкам, как на сомовском портре­
те". «Сологуб», — сказал он, здороваясь. С перепугу я стала’
говорить, что у меня напечатано, но он не слушал:
— Два года тому назад Ольга Николаевна12 принесла мне
корректуру ваших стихов и расхвалила их до небес. А я думал

[belkafoto.livejournal.com]

— ну, если расхваливают, значит, дрянь, плохие стихи, и чи­
тать не хотел. Потом смотрю — нет, к моему удивлению, стихи
хорошие и даже очень хорошие. А будут они напечатаны?
Я передала разговор с Ионовым , когда он меня вызвал.
Сологуб советовал мне «пробиваться» — сначала в «благонаме­
ренные журналы», а потом издать отдельной книжкой. Я отка­
залась. Сологуб настаивая:
— При всех объяснениях с современными стражами литера­
туры надо убедить их в такой точке зрения — думать, что
такие-то стихи — не для пролетариата, такие-то ему непонят­
ны, когда мы имеем дело с изображением общечеловеческих
переживаний, с печалью и радостью, — значит возводить по­
клеп на пролетариат, а возводить поклеп на пролетариат —
это значит «оскорблять его величество», потому что пролетариат
широк, чуток и всеобъемлющ, он — грядущее человечества.
Поэзия должна служить пролетарию, «человеку», т.е. субъекту
общечеловеческих эмоций. Суживать темы, давать только про­
писи — значит предполагать, что пролетариат туп, животен и
недоступен чувству, что есть клевета, так как пролетариат —
цвет человечества, класс, ставший у власти, совершивший ре­
волюцию, идущий по пути все возрастающего прогресса. По­
волжский голод, война и так далее давали пролетариату немало
поводов для грусти: предполагать, что он не чувствовал тогда
печали — значит думать, что он туп и бессердечен. Отра­
жать самое интимное — грустное и радостное — задача поэта.
Почему брать темой только «бодрость, радость, жизненность»?
Жизнь состоит из радости, но также из печали. Попробуйте
предложить пролетарским поэтам исполнить плясовую на мо­
гиле Наримана Наримановича Нариманова14. Пусть напишут ве­
селый сборничек на тему смерти Нариманова. Что они скажут?
Речь лилась свободно и стройно. Я была зачарована строй­
ностью ее, несмотря на парадоксальность.
Возражать не стала.

[belkafoto.livejournal.com]

Сологуб сердито и грубовато сказал: «Почему до сих пор не
пришли почитать мне стихи?»
Я взяла его телефон.
2. О моих стихах
В кабинете Сологуба я им£ла неосторожность прочитать ему
стихи на 1-е мая, шуточные, написанные для детского журнала.
Содержание — пионеры проходят по Марсову полю с песнями,
и они так весело и бодро идут, что бронзовому Суворову хо­
чется по старой памяти помаршировать вместе с ними.
Ж аль, что бронзовые ноги
К пьедесталу приросли —
199

Зашагать бы по дороге
Вместе с теми, что прошли...
Цензура запретила его со строгим выговором по моему ад­
ресу. Но Сологуб пришел в еще большую ярость, чем цензура.
Я оскорбила Суворова, этого гениального полководца. «Неужели
вы думаете, что он пошел бы за этими хулиганами, за этими
выродками, за этой дикой толпой!»

[belkafoto.livejournal.com]

Я пробовала сказать, что у молодежи всегда есть какая-то
захватывающая правота, уже потому, что они молоды и полны
жизни. Суворову без всякой идеологии просто стало весело и
захотелось размять ноги — надоест же стоять всегда на пьеде­
стале, ведь он иногда чудачил и кричал петухом!
Нет, я поступила легкомысленно и дрянно — нельзя оскор­
блять память Суворова. У молодежи никогда нет никакой пра­
воты, Сологуб учил мальчиков — он их знает. Нет такой га­
дости и подлости, которую бы они не проделали. Они —
развратные злые звереныши. Вся молодежь такова. Дураки иде­
ализируют молодежь, и я это знаю, я просто хотела подладить­
ся, подольстить им (хулиганам), написала плохие стихи, и цен­
зура меня разоблачила, так как цензура чувствует отлично,
кто искренен, а кто «подлаживается». Подличающий всегда тер­
пит наказание за подлости. Когда Блок «из подлости, из же­
лания забежать вперед, как собачонка перед хозяином», написал
свои «Двенадцать», его за это не погладила по головке та же
власть, «перед которой он лебезил», — он понес наказание.
Сначала речи Сологуба показались мне «нарочными» —
(нельзя же всерьез стрелять по воробьям из пушек) — но
потом от крика лицо его покраснело, глаза стали мутными —
он стал задыхаться, и я забеспокоилась, ощущая какую-то свою
вину. Но когда я услыхала неслыханную клевету на Блока,
мне стало невтерпеж — огрызнулась.

[belkafoto.livejournal.com]

Сологуб стал ругать мои стихи о Ленине и «Матрос»15, находя
в них тоже подличанье и подлаживанье. Волосы встали у меня
дыбом. Язык у него был хлесткий и убедительный. С отчаяния
я стала бормотать, что хочется, очень хочется многое оправдать,
перекинуть какой-то мост между нашей правдой и ихней. Ведь
невозможно жить и работать, если ничего, ничего отрадного и
глубокого ни в чем нет, в жизни. Тут мне попало за «мосты».
«Мосты» перекидывают только подлецы — идущие на компро­
мисс. А жизнь вообще — ни на что не нужна для творчества.
Поэт создает свой мир, до другого мира ему нет дела. Он должен
заткнуть уши, закрыть глаза и слушать голос своего я. Вне меня
мира нет. Я созидаю мир, как хочу. Я вольный хозяин — я
наслаждаюсь своей красотой. А что кругом — до этого дела нет.
Из моих стихов — надо вытравить все, что было переживанием,
отражением жизни в моих стихах — быт их губит. Исключив
всякое реальное чувство и переживание из творчества, я стану

[belkafoto.livejournal.com]

«Гутенберга» он очень хвалил, хотя нашел в одной строфе
невольный, неприличный каламбур и сообщил мне еще несколь­
ко неловких каламбуров Лермонтова и др. «Ваза богдыхана»
понравилась ему так, что он выразил желание меня поцеловать.
Я ушла взволнованная этим причудливым человеком, противо­
речащим себе на каждом шагу.
Позднее я поняла, во-первых, что Сологуб много говорит
о чисто литературной ценности вещей и ее независимости от
современности вообще и политики в частности — в каждой
вещи он сам видит прежде всего ее политическую идеологию
и в зависимости от этой идеологии говорит о литературной
ценности. Поэтому бездарная вещь, отрицающая современность
или дающая чисто отрицательное отношение — к себе ли, к
жизни, к Богу, к людям, — сопровождалась не в меру рас­
точаемыми похвалами. Зато Блок, Есенин, Тихонов назывались
не раз пачкунами, губошлепами и подлецами, причем относи­
тельно последних двух утверждалась их крайняя литературная
бездарность.

[belkafoto.livejournal.com]

Позднее сам Сологуб говорил мне: «Люблю, когда приходит
ко мне молодой поэт, руки в боки, глаза — в потолки — море
по колено. А я его так опозорю, продержу у себя 2 часа, так
он потом на четвереньках от меня уходит и не знает, что ему
лучше — повеситься или утопиться? Пусть знает».
Позднее я заметила, что каждое суждение Сологуба не име­
ет для него цены само по себе, а лишь применительно к дан­
ному случаю. Как в одном разговоре он успел сказать, что все
мальчики развратны и подлы, и в то же время обидеться, что
я клевещу на мальчиков тем, что Петя не забыл взять ботинки,
— так и во всяком другом случае — суждение произносилось
то или иное в зависимости от впечатления, которое он хотел

[belkafoto.livejournal.com]

произвести на собеседника. Этот человек жил и питал свое «я»
впечатлениями, которые он производил на окружающих. Если
не удавалось произвести желаемого сильного впечатления —
приходил в ярость. Желаемые для него впечатления были иног­
да низменные, до гадливости.

[belkafoto.livejournal.com]

И у маль­
чика были очень короткие штанишки и босые ноги, и там, где
штанишки кончались, я увидел такие хорошо известные крас­
ные полосы от розги, уходившие под штанишки. Ну вот, ре­
волюция произошла, все свободны, а тебя, голубчик, все так
же пороть будут, и крепко, должно быть, он был выпорот —
полосы так и горели, — радостно говорил Федор Кузьмич, как
будто утверждал какое-то положительное — «а все-таки».
«А вс’е-таки» — и он рассказал еще несколько случаев, быв­
ших недавно, когда почти взрослых девушек родители пороли
и ставили на колени в наказание.
Нам было неловко за эту радостность. Однажды в Царском
Федор Кузьмич рассказывал мне, как он сидел в парке на ска­
меечке с папиросой и мимо шли ненавистные ему пионерки в
красных платочках, размахивая руками. И он нарочно держал
на отлете папиросу, чтобы они, проходя мимо, наткнулись на
нее рукой. «И ведь ни одна, подлая, не наткнулась», — говорил
он, изображая досаду. Я видела Федора Кузьмича с его внучкой
Олечкой и другими детьми. Он был нежен и угощал их и
разговаривал хорошо.
Я не верю, что все сказанное было искренне. Гораздо страш­
нее то, что человек находил удовольствие в том, чтобы так
лгать. Зачем? Ведь его разговоры были сплошной бесцельной
ложью. От этого (когда я поняла, что он все врет) стало ужасно
скучно разговаривать, все равно, как пасьянс раскладывать

[belkafoto.livejournal.com]

Не приведи Бог сказать, бывало, о том, что Чуковский и
Маршак могли бы нам быть полезны — яростный скандал.
Я не умела молчать и огрызалась, не стеснялась. К сожа­
лению, это была благая часть. Огрызавшуюся Сологуб переста­
вал ругать. Любил делать скандалы тем, кто от этого расстра­
ивался. Дамы плакали иной раз. Я же — злилась и потому
скандалов почти не видела. О писателях он говорил почти всег­
да ожесточенно.
Однажды он вызвал меня, чтобы я передала в Союз какие-то
бумаги, я запоздала, извиняясь за опоздание, сказала: «Я ужас­
но спешила — я летела, как ругань, другая нога еще добегает
в соседней улице»22. Узнав, что это Маяковский, Федор Кузьмич
стал говорить, как ничтожен Маяковский и как недостойно его
цитировать в присутствии Сологуба. Прошло полчаса, час ■—
он все говорил, — заседание, к началу которого я должна была
принести бумаги, уже кончалось, когда Сологуб кончил разби­
рать Маяковского, опять же не литературно, а с точки зрения
его хулиганства и случаев невоспитанности.
Однажды я ушла из Союза с одним писателем, с которым
мне давно хотелось поговорить об его книге. Мы условились
пройти вместе по Невскому, чтобы поговорить. У Аничкова мо­
ста мы были окликнуты Сологубом, который, несмотря на
одышку, спешил за нами и, догнав, очень грубо сказал, что
мы его бросили. Я ответила, что хотела поговорить с К.А.Ы
...Он накинулся на того. Тщетно мы старались придать характер
шутки его упрекам и нашим оправданиям. Он сказал, что я
сейчас же сяду с ним в трамвай и поеду домой, и так задыхался
ужасно, что мне стало страшно, вдруг он себя плохо чувствует
и боится ехать один? Почувствовала ответственность, усадила
его в трамвай

[belkafoto.livejournal.com]

Я крикнула: «Что?» Он спохватился: «Ну да, Блок,
конечно, не за пайками гонялся, а за популярностью, затем,
205
чтобы про него говорили, — что он не отстал от современности,
что он «живой» поэт — вот, принял революцию!»
Сологуб покраснел, жилы налились на лбу: «Да, да, — кри­
чал он, стуча кулаком об стол. — Он исподличался, он опоганил
свою душу этой поэмой, загрязнил — загадил! Это поэту даром
не проходит! Он сломался на этом, и поделом, и поделом ему!
С ума сошел за это! Собаке и смерть собачья!»
Мне стало дурно, и я ушла. Я знаю, что и это он лгал.
Знал хорошо, что такое Блок и как далеко до него Сологубу,
бесился и хотел, чтобы мы ему верили.

[belkafoto.livejournal.com]

Кажется, комсомольский
тон моих ответов очень рассердил Сологуба, он прочел мне сти­
хи, где говорилось, что ему надоели комсомолки, пахнущие по­
том («комсомолка» рифмовалась с «телкой»), и интеллигент­
ские профессорские дочки, и — «где вы — прекрасные, добрые,
нежные — для которых работал Коти30?» (это же стихотворение
он читал мне зимой при О.Н.Черносвитовой, нажимая на строч­
ку о профессорских дочках)31.
Я собралась уходить, тогда он подошел и в волнении ударил
меня изо всех сил по руке под локтем. Я взвизгнула, как по­
лагается, и, сказав, что когда гости засиживаются — хозяева
сначала ругаются, а потом и дерутся, — спешно удрала на
улицу. С радостью дышала свежим воздухом, пока шла домой.

[belkafoto.livejournal.com]

Тогда же я, четко запоминая факты во всех подробностях,
но никогда не умея сразу делать выводов, не придала этому
никакого значения и не раздумывала, почему он не позвал меня
с улицы, как было условлено, почему вошел без стука, почему
закрыл за собой дверь на ключ, а потом убежал, не здороваясь
с мамой.
Я старалась исправить неловкость всеми силами. Федор
Кузьмич стал говорить и очень долго говорил о том, что тело
не следует скрывать, что только развратные люди скрывают
тело и ощущают стыд, об эллинском отношении к наготе и т.д.
и т.п. — что, бывало, говорили нам гимназисты на вечеринках,
щеголяя своей «передовитостью» и желая поразить девочек сме­
лостью своих суждений. Только они не говорили гадостей, свой­
ственных Федору Кузьмичу.
Мама слушала с тоской и робко заметила, что все это она
слышала в «Леде» Анатолия Каменского12, в «Свободном теат­
ре»13 в Москве, куда однажды занес ее несчастный случай и
наивность провинциалки, верящей, что все московские театры
подобны Художественному.
208
Федор Кузьмич разъярился — он стал ругать Анатолия Ка­
менского и утверждал разницу между тем, что он говорил, и
своими речами.
Разницы, впрочем, не было.

[belkafoto.livejournal.com]

Между тем Вера Павловна приходила ко мне и рассказывала
свои жуткие отношения с Федором Кузьмичом. Сначала я ду­
мала — она притворяется, потом — что она сошла с ума,
потом я стала умолять ее опомниться, освободиться от этой
призрачной власти Сологуба над ее душой, выздороветь — ста­
ралась показать ей, что все его разговоры о его силе и власти
над душами и многое другое — старческое слабоумие.
Тогца она решила, что я ревную и хочу женить его на себе
и поэтому ее уговариваю, и стала со мной «бороться». Она ре­
вновала ко всем. Ее рассказы о Сологубе еще тошнее сделали
мне «вторники». Меня мутило от этой призрачной страсти, с
которой она подставляла себя унижениям и обидам, теша его
садические наклонности. Ах, не мое дело писать об этом. Худ­
шей истории я не знавала, да и всю жизнь не узнаю больше.
Сологуб хвалился ей властью над всеми женщинами.
С тех пор меня стало раздражать, когда он требовал, чтоб
я ехала с ним в правление, или требовал, чтоб я уходила с
ним из Союза, когда мне хотелось там поболтаться.
Я, правда, стала делать все наперекор, и один раз он меня
вызвал к себе и говорил невесть о чем и крикнул: «Вы еще
подчинитесь мне!» Я не могла его Д носить больше! Иногда
мне он казался просто ребенком, которому хочется поиграть в
великого человека, он так жалобно обижался, что его мало чи

[belkafoto.livejournal.com]

аться над ней.
Мне он стал отвратителен с тех пор, как я поняла, что он,
как умный человек, не мог не видеть, что перед ним психически
больная женщина, ушибленная жизнью, совсем потерявшая рав­
новесие с тех пор, как умер ее ребенок, — и, видя все это, —
он усугублял ее болезнь вместо того, чтобы остановить, толкал
на еще большие несчастия — на потерю семьи, на разрыв с му­
жем, к которому она была привязана и уважала. Радуясь своей
власти над нею, он толкал ее на оскорбления этого спокойного,
принципиального человека.
Это было отвратительно.
Эти двое сумасшедших усугубляли болезни друг другу, по­
тому что не было болезненной фантазии Федора Кузьмича, ко­
торую Вера Павловна не питала бы, не лелеяла.

[belkafoto.livejournal.com]

Однажды он меня вызвал сверху, чтобы поговорить о чем-то.
Когда я пришла, он сказал: «Я хочу вам дать совет и объяснить,
почему он нужен». Я приготовилась слушать. «Вчера на засе­
дании я заметил, что вы сидели, сняв ваши очки. Я хочу пред­
ложить вам не носить их вовсе. Они вам не нужны, работать
вы можете без них, они утомляют глаза — они делают ваше
лицо злым и напряженным». Я рассмеялась, так как не ожидала
никак такого совета, судя по серьезному его тону. Я объяснила,
что хотя могу обходиться без стекол, но все же хуже без них.
А мне хочется видеть все ясно и подробно. Без привычных зри­
тельных впечатлений — мне очень скучно. Поэтому я не рас­
станусь с ними, а заведу себе новые, более сильные.

развратно обсосан­

[belkafoto.livejournal.com]

Это была типичная комсомолка с подчеркнутой не­
принужденностью по-сейфуллински. Мне стало обидно, что,
придя к своим, она станет говорить о Федоре Кузьмиче как о
чудаке, — так нелепо и нежизненно было все, что он говорил
о задачах поэта в пролетарском государстве. Фыркала в рукав.
Когда она ушла, Федор Кузьмич сказал, что у нее живой язык
и острый глаз, это поэт, который живет и видит живое. «Я
почувствовал, какой я мертвый», — сказал он. Он рассказал
мне одно ее стихотворение о беспризорном, который торчит у
дверей клуба и подбирает «окурок, кем-то развратно обсосан­
ный». «Каков у нее глаз, а? — говорил он. — Уж если заметила,
что окурок — развратно обсосанный, значит, ярко видит и уме­
ет сказать. Хорошие стихи. А вы видали «окурки, развратно
обсосанные»? и понимаете, какие это?»
Я подумала и сказала: «Должно быть, недокуренная папи­
роса, так — раз, два затянулся кто-нибудь и бросил, потому
что закурил не от желания курить, а из баловства».
«Нет, — сказал Федор Кузьмич досадливо, — вы ничего не
понимаете. Это окурок, из которого все высосано, до последнего.
И он уже весь мокрый и сплющенный, так его высасывали».
Я как-то не поверила. Потом он стал жаловаться на нарочитую
естественность этой девушки. Я говорю: «Это от Сейфуллиной
пошло у девушек». А он говорит: «Нет, это всегда было в про­
винции. Когда я с матерью жил в уездном городишке57, там
люди уж до того, до того опрощались и фамильярничали, что
меня звали не Федор Кузьмич, а «уж ты приходи чай пить,
Федорушка Кузьмичевушка», — вот до чего доходили».

[belkafoto.livejournal.com]

какой-нибудь старец вроде М.Волошина или Вячеслава Ивано­
ва63 в рай — фонтаны бьют, мраморные дворцы, пальмы рай­
ские. А везде — отроки летают в самых что ни на есть легких,
спортивных костюмчиках. И ведет старца в рай какой-нибудь
такой Коля или Володя кудрявый, и старец с вожделением смот­
рит на его стройный торс. Но не успеет старец «вождельнуть»
(слово понравилось ему, и он повторил его несколько раз), как
уже — пришли. И старец пожелает любви — и в раю все
желания исполняются. Володя ведет его в покой, уготованный
для любви, но не успел старец «вождельнуть», а Володя уже
скрылся — распахивается занавеска, и входит Бабелина — в
каждой груди 22 апельсина. И приходится старцу творить с ней
любовь». Федор Кузьмич был страшен, жилы опять налились
на лбу, глаза мутные, губа отвисла, руки шарили вокруг су­
дорожно, он весь дрожал так, что тряслась кровать. Я хотела
222
уйти, но он сказал: «Подождите, я расскажу вам, как две жен­
щины ссорятся. Дерутся, дерутся — ах, ты такая-сякая — и
разорвут друг друга на две половинки вдоль, потом бросятся
на диван и срастутся не теми половинками. Давай опять драть­
ся, опять друг друга разорвут — и так далее*. Я думала, что
он бредит, и пошла к двери. Он задыхался, слова вылетали с
шипением. «Что ж, уходите?» — спросил он с насмешкой, ко­
торую я не поняла. Глаза его пытливо и вполне сознательно
смотрели на меня, я поняла, что он старается уловить силу
произведенного впечатления на меня.
Я невольно выпрямилась и, поклонившись, вышла.

[belkafoto.livejournal.com]

Я невольно выпрямилась и, поклонившись, вышла. Идя по
коридору, я вспомнила, как ползла слюна из-под отвисшей губы
на подбородок, и меня (прошу извинить грубость) вырвало в
носовой платок. Не успела я справиться с этой бедой, как вошла
в переднюю Вера Павловна. Я поднялась наверх. Через час при­
шла Вера Павловна. Я встретила ее с раздражением, у себя в
комнате я уже успела забыть про Федора Кузьмича, занялась
делом, а тут опять: трясущиеся губы и несчастные глаза и
вопль: «не захотел разговаривать — сказал грубость!» Я озли­
лась. Я сказала, что не могу больше его выносить, он надоел
своими гнусностями, и так уж слишком много приходится о
нем вспоминать, черт меня дернул поселиться в этом доме —
не один, так другой тащится говорить со мной о Сологубе, что
я им за исповедник?!

[belkafoto.livejournal.com]

Однажды она сказала, что он стал давить на нее, чтобы она
покончила с собой. Говорил, что женщина, так запутавшаяся
между семьей и страстью, должна кончить с собой. Рассказал
о каких-то княжнах, которые заперлись, напустили угару и по­
мерли, читая стихи Сологуба. Она в первый раз озлилась и
сказала, что ради его тщеславия она с собой не покончит.
Я, сколько могла, рассказывала ей о том времени, когда про­
цветал Сологуб, об истеричках, изнемогавших около «великих
писателей», о том, почему (по-моему) Сологуб пользовался та­
кой широкой известностью. Оказывается, она ничего не знала о
той эпохе, и выверты и чудачества «Бродячих собак»72 и еще
один «король умов» того времени — Брюсов, и Вяч.Иванов —
и весь культ порочности ей был совершенно неизвестен. Я же
ругалась, обзывая их мещанами, становившимися на ходули по­
рока, чтобы возвышаться над «толпой», чтобы проявить свою
личность наиболее «остро». Мне приходило в голову, что Сологуб
— цветок, взлелеянный именно той почвой, тем временем, когда
в другом кругу царил Распутин. Сологуб всю жизнь копался и
смаковал самые темные, самые гаденькие стороны человека. Это
сразу заимело успех. Успех опасен, так как он заставляет че­
ловека культивировать то, что имело успех, и подставляет ему
личину, от которой он потом боится отступиться всю жизнь.