Одета – без моды

[arbeka]

"он серьезно и вопросительно взглядывает на Гончарову, притихает на секунду, и опять словесная бомбардировка!

А она чуть сдвигает брови и внимательно и терпеливо следит за ним. Я перенесла свои наблюдения на Наталию Сергеевну: узкая в бедрах, стройная, без жеманства, и все – всерьез. Маленькая головка на высокой шее. Лицо – без мелочей, очень точно нарисовано. Мимика скупая, волосы черные, или почти, причесаны на прямой пробор, туго затянуты по голове, очерчивая затылок, а внизу, у шеи, завернутые в маленький, еле заметный пучочек. Брови очень черные, тонкие, спокойные. Овал лица четкий. Маленький носик с энергично вырезанными ноздрями. Глаза – карие, небольшие, пристально смотрящие, обведены черной бахромкой ресниц. Рот не маленький. Прямая линия стыка губ придает выражение строгости. Уголки – юно припухлые и приподнятые. Подбородок короткий. Руки и ноги плоские и довольно большие. Никаких прикрас: ни косметикой, ни в одежде. Кожа гладкая, чистая. Она вся очень русская. Красивой не назовешь, но… Ее бы прекрасно написал Аргунов или Левицкий. Одета – без моды, очень просто и складно, как может себе позволить женщина хорошо сложенная.
.................
Ната́лья Серге́евна Гончаро́ва (21 июня [3 июля] 1881, село Ладыжино (по другим сведениям, село Нагаево), Тульская губерния — 17 октября 1962, Париж) — русская художница-авангардист, график, сценограф. Представительница лучизма. Жена Михаила Ларионова[9].

В 1914 году, приняв приглашение Сергея Дягилева работать в качестве художника для Русских сезонов, Гончарова вместе с мужем приехали во Францию

Первая зарубежная персональная выставка Гончаровой открылась в июне 1931 года. В 1938 году они с Михаилом Ларионовым приняли французское гражданство[11]. В 1956 году Гончарова и Ларионов наконец официально зарегистрировали свой брак.

В 1940-х и 1950-х годах супруги жили в относительной бедности и невостребованности, но во второй половине 1950-х годов их искусство вновь привлекло к себе внимание. В 1961 году в Лондоне Советом искусств Великобритании была организована крупная ретроспектива работ Ларионова и Гончаровой.

Скончалась в Париже 17 октября 1962 года

Comments

Не вынесла мужеподобного ви�

[belkafoto.livejournal.com]

В 1891 году (по другим данным в 1892 году) вместе с семьёй переезжает в Москву[11][13][14].

В 1898 году окончила IV женскую гимназию[11] с серебряной медалью. В 1900 году пробует себя на медицинских курсах[11], но бросает их через три дня[12]. Позднее, по разговорам с Гончаровой М. Цветаева запишет: «Не вынесла мужеподобного вида студенток-медичек». В том же году, вслед за близкой подругой, в течение полугода учится на историческом факультете Высших женских курсов[12].

[belkafoto.livejournal.com]

Михаи́л Фёдорович Ларио́нов (22 мая [3 июня] 1881 года, Тирасполь, Херсонская губерния, Российская империя — 10 мая 1964 года, Фонтене-о-Роз)

Родился в Херсонской губернии, в уездном городе Тирасполе. Сын военного фельдшера, детство провёл на юге России в Тирасполе, куда затем часто возвращался на летние этюды.

В 1891 году Ларионовы приехали в Москву, и Михаил поступил в реальное училище Воскресенского.

В 1898—1910 — учился в Московском училище живописи, ваяния и зодчества у Валентина Серова, Исаака Левитана и Коровина Константина [9].[7] Там же познакомился с Натальей Гончаровой, ставшей не только его спутницей жизни (официально брак был зарегистрирован только в 1955 году), но и единомышленницей в творчестве [10].

В 1955 году официально зарегистрировал свой брак с Натальей Гончаровой. После её смерти в 1962 году, женился на А. К. Томилиной, которая стала официальной наследницей обоих художников[11].

[belkafoto.livejournal.com]

Александра Клавдиевна Томилина-Ларионова (1900 (?) — сентябрь 1987[1]) — вторая жена, вдова и наследница художника-авангардиста Михаила Ларионова, завещавшая Советскому Союзу наследие Ларионова и его первой жены Натальи Гончаровой.

Отец — банкир Клавдий Николаевич Томилин (1871 — 1947), до революции управлял товариществом банков «Волков и К», акционер Московско-Рязанской железной дороги (в честь него назван дачный посёлок Томилино под Москвой, первым застройщиком которого он был)[1]. Позже в эмиграции (вернулся в 1947 году[2], в апреле того же года умер в возрасте 96 лет)[3].

Александра уехала из России до 1917 года, училась в Сорбонне, работала в парижской библиотеке[2].

В течение 30 лет была натурщицей, секретарем, любовницей, затем сожительницей Михаила Ларионова. Художник в 1920-х годах расстался с Натальей Гончаровой, как с супругой, но сохранил с ней творческий союз. Биографы отмечают, что Ларионов всегда возвращался ночевать в квартиру Гончаровой на улице Жака Калло. Томилина же переехала в квартиру, расположенную этажом ниже. Гончарова, в свою очередь, вступила в отношения с Орестом Ивановичем Розенфельдом. При этом в 1955 году Гончарова и Ларионов официально поженились, чтобы легализовать свое совместное владение имуществом перед законами Франции[1].

[belkafoto.livejournal.com]

Гончарова писала Ларионову о его спутнице жизни так: «…я не ревную, она хороший человек и я отношусь к ней с большим уважением за её серьёзную работу и отношение к тебе, и ценю её какой-то особый шарм… она недополучает свою долю счастья, и это меня огорчает. … Я думаю, что и Алекс. Клав. меня ревновать не надо…»[4]. Гончарова с облегчением переложила на Томилину бытовое обслуживание Ларионова и говорила: «Если в доме несколько женщин, то старшая может ничего не делать». Иногда художники ездили на отдых вчетвером, иногда — вдвоем[4]. Во время Второй Мировой войны Томилина взяла на себя обслуживание обоих художников, добывала продукты[1].

Профессор Энтони Партон писал о непредсказуемом и резком характере Томилиной: «…что привело к возникновению её прозвища „Наждачка“. <…> Известно из воспоминаний Никиты Лобанова-Ростовского, что Томилина был способна повести себя агрессивно. <…> Однажды, например, как говорят, скинула Гончарову с лестницы, таким образом пожелав ей смерти»[5].

[belkafoto.livejournal.com]

Их официальный брак был зарегистрирован только 28 мая 1963 года, спустя год после кончины Гончаровой, умершей 17 октября 1962 года.

На следующий год, 10 мая 1964 года, скончался уже сам Ларионов, и Томилина оказалась единственной наследницей бездетной четы авангардистов. В её парижской двухкомнатной квартире одна комната была полностью занята архивом и картинами[2]. Некоторые из них она продавала, по многим свидетельствам, работы Ларионова она хранила бережно, а вот картинами Гончаровой щедро расплачивалась[1]. По некоторым сообщениям, она посмертно мстила Гончаровой, почистив архив. Энтони Партон пишет: «В конце 1970-х годов Томилина начала стирать все, что было связано с памятью Гончаровой. Она распорядилась личной библиотекой Гончаровой, просто выкинув её в общественные мусорные баки дома».[5].

В последующие годы она подарила ГРМ полученные 12 произведений Гончаровой, в том числе «Четырёх евангелистов»[6].

В 1974 году в Париж приехал Александр Рейжевский (друг одного из племянников Томилиной — актёра Анатолия Сахновского, позже официальный представитель наследников Топилиной). По его словам, Александра очень любила своих родных сестер Марианну Хлюпину и Ларису, оставшихся в СССР, и ежегодно посылала им деньги. Все имущество она хотела завещать им: «Но я её отговорил — если она завещает все картины им, то ни одно государство (тем более наше, советское) им ничего не отдаст. И по большому счету будет право — все-таки это национальное достояние. Поэтому я посоветовал все картины и архив завещать правительству, а остальное имущество и деньги — сестрам. Позже выяснилось, что она последовала моему совету»[2].

[belkafoto.livejournal.com]

Завещание было составлено в 1978 году, советскому государству завещалось всё, касающееся искусства. А деньги и движимые ценности — сестре и племянникам. Как пишет «Коммерсант», «сегодня, несмотря на то что большая часть завещанного в Москву все же попала и даже наследники получили некоторые крохи состояния Томилиной, это завещание осталось не только невыполненным, но по многим пунктам и грубо нарушенным». В 1986 году Томилина обратилась в посольство СССР в Швейцарии (сама она находилась в Лозанне в доме престарелых), чтобы оно оплачивало её счета в доме престарелых, что и было исполнено[2].

Когда Томилина в 1987 году серьёзно заболела, некоторые вещи при участии её французского адвоката были перевезены в советское посольство в Париже, чтобы избежать высоких пошлин на наследство. Так, как писали в 1998 году журналисты, «появились две части творческого наследия: нелегально вывезенная (в частности, архив) и законная. Сегодня за это расплачиваются все — и Министерство культуры России, на котором „висит“ вся эта проблема, и Третьяковская галерея, куда было перевезено злосчастное наследство»[2]. Легальная часть, в основном картины, хранилась в специальном хранилище на улице Атла в Париже. После того, как она скончалась, чтобы выплатить 60 % французского налога на наследство, советское правительство предоставило Франции возможность отбора картин из них. Таким образом 67 картин Гончаровой и Ларионова оказались в собрании Центра Жоржа Помпиду.

По результатам нелегального вывоза во Франции проходили суды, решением которых было оплатить услуги французского адвоката-посредника по вывозу на деньги российской стороны. Племянники Томилиной, в свою очередь, судились, чтобы получить деньги со счетов тетки.

Наследие четы авангардистов в Третьяковке, по состоянию описи на 1995 год насчитывало 797 произведений живописи, 11 538 графических работ (и произведений неизвестных художников из состава архива), несколько тысяч архивных документов, 6300 книг, 3745 журналов и около 3 тысяч открыток, репродукций и т. п. В 1997 году в депозитарии нашли ещё один ящик с картинами[2].

Томилину, согласно ее воле, похоронили в одной могиле с Ларионовым и Гончаровой на кладбище Иври-сюр-Сен в Париже.

Розенфельд Орест Иванович

[belkafoto.livejournal.com]

Розенфельд Орест Иванович (1891–1958) — социал-демократ, меньшевик, в годы первой мировой войны — офицер русского корпуса во Франции, в начале 20‑х гг. примкнул к французской социалистической партии и стал одним из ближайших помощников ее лидера Леона Блюма. В 1940 эмигрировал в США. С освобождением Франции вновь член ЦК французской социалистической партии, в 1956 исключен из ее рядов. Одним из первых посетил СССР. Именно он привез информацию о судьбах многих членов РСДРП в период массовых репрессий, об их родных и близких.

[belkafoto.livejournal.com]

"Я сижу рядом с Гончаровой на средней доске-скамейке и блаженствую – так мне Наталия Сергеевна вся нравится. Казалось, что от нее пахнет чистотой. Говорит она не быстро, поразмыслив, в утвердительной интонации, довольно низким, глуховатым голосом. В ней, как в иконах, – строгость.
Сижу, почти прижавшись к ней. Рукава у нее короткие. На запястье правой руки старинный браслет – тонкая золотая проволока, к которой приделан, как пряжка, большой темно-лиловый аметист, взятый в золотые лапки. Очень неожиданным кажется это женское украшение на ее крупной юной руке. Кисть руки она опустила в воду и, видно, наслаждается струями воды, протекающими у нее между пальцами, – день жаркий.
Вдруг я ощутила, что мне очень хочется ласково высказаться этой художнице. Я нагнулась через ее колени к воде и, как бы нечаянно, нежно притронулась к браслету и погладила ее мокрую руку. Она повернулась ко мне, удивленно посмотрела и чуть лукаво улыбнулась. Уголки ее губ вздернулись. Мне оба понравились, но к Гончаровой больше тянуло – ведь художница!

[belkafoto.livejournal.com]

С осени я действительно подружилась с ними. Жили они близко, в Трехпрудном переулке, дом 7, в красном кирпичном доме. Мастерской нет – просто пустынная комната в какой-то мрачной квартире. Удивило, что мольберт один. На нем обычно – работа Гончаровой. Помню Ларионова, бросающегося с кистью в руке через всю комнату к холсту, кое-как отрезанному и прибитому прямо к стене на выцветшие и замазанные красками обои. Я сажусь на табуретку, поодаль, и молча смотрю. Время от времени Михаил Федорович вспоминает обо мне и говорит: «Ну, смотри, смотри, учись… Нравится? Здорово?»
Двери из комнаты ведут в переднюю и в коридор, куда уходит Наталия Сергеевна ивозвращается с кипятком и чаем. Для чаепития и закуски имеется небольшой стол, но чаще пришедшие друзья садятся на пол, подстелив под себя бумагу. Тарелок мало, есть стаканы и веселые цветные чашки. Эта неналаженность в хозяйстве никому не мешает. Здесь царит искусство – дерзкое, настоящее, молодое, и о нем все помыслы, разговоры, споры.
Запомнилось такое. Набралось несколько художников, а Ларионов говорит: «Наташа, а где же пирог?» Она спокойно отвечает: «Сейчас принесу» (я никогда не видела ее суетящейся). Она появляется из коридора с огромным железным листом, на котором – пирог. «Вот эта половина с ливером, а другая с капустой, кому что?» Михаил Федорович нагибается к сидящим на полу и наливает одним водку, другим вино. Из тех, кого там видела, вспоминаются: Давид и Владимир Бурлюки, Лентулов, А. В. Грищенко, Вл. Денисов, Илья Машков.

[belkafoto.livejournal.com]

Марина Цветаева, с которой у Гончаровой завязалась многолетняя дружба (художница даже рисовала иллюстрации к её поэме-сказке «Молодец»), писала о том, что невозможно выделить в истории жизни Гончаровой отдельную главу про Ларионова, — настолько всеобъятным было влияние художников друг на друга. Здесь следует заметить, что Гончарова оставила после себя огромное наследие: только на выставке 1913 года она показала 750 произведений. При жизни художница не была коммерчески успешна, но её творчество оценили коллекционеры в XXI веке. В 2010 году картина «Испанка», написанная в 1916 году, была продана за 6 миллионов 425 тысяч фунтов — работы Гончаровой на сегодняшний день стоят дороже, чем любой другой художницы в истории.

[belkafoto.livejournal.com]

Практически все их постановки для «Русских балетов» С. Дягилева оформлены в «четыре руки», то есть Ларионов отвечал за декорации, Гончарова — часто — за костюмы. Они осуществляли «надзор» за исполнением декораций друг друга, и это продолжалось и впоследствии, когда они работали для антрепризы «Русский балет Монте-Карло», «Русский балет полковника Базиля».

[belkafoto.livejournal.com]

Когда в 1915 году Ларионов и Гончарова покинули Россию, они переехали не во Францию, а в Швейцарию, чтобы присоединиться к антрепризе Дягилева. Три года прошли в передвижениях вместе с Русскими балетами: Швейца­рия, Испания, Италия с краткими заездами в Париж, где проходили премьерные спектакли. В 1919 году этот театральный ангажемент неожиданно прервался: Дягилев не нашел денег на постановку спектаклей, оформ­лен­ных художни­ками. Таким образом, художники остались без денег, потому что Дягилев рас­плачи­вался ровно тогда, когда спектакль входил в репертуар. Попытка найти какие-то срочные заказы в Париже не удалась, и они были вынуждены уехать в сельскую мест­ность, где почти пять месяцев зараба­тывали на жизнь сельским трудом. Но и этот сельскохозяйствен­ный ангажемент также был кратковре­мен­­ным: заказчики исчезли. Стало ясно, что найти заказы во французской глубинке все же гораздо сложнее, чем в городе. В 1919 году, в мае, художники окончательно переезжают в Париж, на место своей постоян­ной жизни — в квар­тиру на улице Сены (на углу улицы Жака Калло).

[belkafoto.livejournal.com]

Как только художники приобретают эту квартиру, бытом они не обрастают. В этом смысле показательна одна из первых фотографий, где Ларионов стоит посередине пустой комнаты, к стенам комнаты прислонены незакон­ченные и законченные картины, а рядом — несколько бытовых предме­тов. Квартира состояла из двух комнат, одна из которых — та, что больше, — досталась Ларио­­нову. Именно поэтому Гончарова некоторое время спустя снимет ателье на соседней улице Висконти с верхним светом, с высокими потолками, где наконец сможет занять­ся живописью, к которой она так стреми­лась все время пребывания в театральной труппе Дягилева.

[belkafoto.livejournal.com]

А Ларионов, опять окунувшись в атмо­сферу большого города, возвращается к такой традиционной московской жизни, одной из явных составляющих кото­рой была организация всяческих выставок, мероприятий и т. д. В 1920 го­ду их работа в Париже начи­нается с сотрудничества с Жаком, или Яковом, Пово­лоцким. Поволоцкий жил в Париже еще с 1900-х годов. У него был книжный магазин, где продавались самые разнообразные новинки и русской, и фран­цузской, и другой литературы. У него было небольшое издательство, а также галерея. Его жена Элен была художни­цей. В честь когда-то организо­ванной в России выставки Ларионова «Мишень» галерея называлась так же — «Ми­шень». Под маркой этой «Мишени» вышли первые издания Ларионова, среди которых — своеобразный альбом-каталог «Театрально-декоративное искусство Ларионова и Гончаровой» — отчет об их работе с антрепризой Дягилева. Надо сказать, Ларио­нов был в некотором смысле стратегом, поэтому сразу по при­езде в Париж он организо­вы­вает ремейк их совместной с Гонча­ровой выставки 1918 года «Театрально-декоративное искусство», пытаясь, очевидно, освежить в памяти публики их успех как театральных художников, предоставить воз­можность что-то приобрести, но прежде всего — при­влечь к себе внимание. Выставка прохо­дит в галерее «Барбазанж» и сопро­вождается художественными выступле­ниями, театральными акциями, вече­рами и утренниками музыки и поэзии, где Ларионов выступает в качестве организатора и даже в качестве исполни­теля. Своеобразным каталогом к этой выставке служат вот эти альбо­мы, включающие в себя оригинальные произведения, исполненные в технике пошуара (трафарета) и, соответственно, выставленные на продажу. Такие экземпляры он потом посылает и в Россию.

[belkafoto.livejournal.com]

Достаточно быстро Ларионов обрастает многочисленными связями и зна­комст­вами. Собственно, часть из них он вос­станавливает. Это литераторы, театральные деятели, художники. Он вливается в эту международную тусовку, в то, что потом получит название École de Paris — Парижская школа, куда входят как очень извест­ные, так и не очень известные худож­ники. Он восста­навливает связи со многими приехавшими из России, эмигрировавшими русскими худож­­никами и входит в круг художественной богемы в качестве одного из лидеров и организаторов. К нему часто обраща­ются за помощью самого разного свойства — в получении виз, в рекомен­дациях, в том, каких артистов он бы посоветовал, как связаться с какими-то композиторами и литераторами. В общем, переписка и архив его огромны.

[belkafoto.livejournal.com]

В 1921 году возни­кает Союз русских ху­дожников во Франции, в 1924 году его вице-президентом становится Ларио­нов. Одной из главных задач Союза художни­ков была организация разнообразных мероприятий в помощь нуждаю­щимся художникам из России, вообще интернациональной богемы. В 1920-е го­ды организуется целая серия так называемых художнических бла­готвори­тельных балов, которые пользуются большой популярностью у пуб­лики. Ларионов подходит к этой проблеме почти с научной точки зрения. Сохра­нились записочки, где он выписывает традиции французских балов и мас­карадов, русских балов (один из балов, еще в 1914 году, бал прессы, он оформ­лял вместе с Гончаро­вой). И вот фран­цузские балы. Выбира­ется очень тщательно все, даже место. Так, например, для бала Большой Медведицы (имеется в виду созвездие) было выбрано помещение на бульваре Обсерватуар. Олимпийский был предполагает, с одной стороны, художе­ственный Олимп, поэтому на обложке программы изображена фигура Аполлона Бельведерского, а с другой стороны — спор­тивные Олимпиа­ды. Поэтому предполага­ется сорев­нование разных стран, которые выступают в виде своих символов и эмблем: английский лев, галльский петух, русский медведь, немецкий орел. Каким-то образом они должны бороть­ся между собой. В число участников входит огром­ное количе­ство худож­ников; периодически там мелькает имя Дягилева. Трудно сказать, был ли Дягилев в курсе того, что он так активно участвует в организа­ции уже не Русских сезонов, а вот этих интернациональ­ных художнических балов. Но, во всяком случае, роль свадебного генерала была ему отведена. Ларионов вместе с Гончаровой отвечает не только за оформление и костю­мы — наконец-то, получив полную свободу, он ставит хореографи­ческие номера; занимается всем, вплоть до сочинения рецептов коктейлей, хими­че­ские формулы которых он также публикует на страницах этих программ. Эти мероприятия пользуются большим успехом у французской публики, что также отмечено в прессе.

[belkafoto.livejournal.com]

Естественно, Ларионов занимается и выстав­ками. Вместе с Гончаровой они экспонируют свои произведения и на Осеннем салоне, членом которого Ларио­нов стал еще в 1906 году после приезда в Париж вместе с выставкой русского искусства, организо­ванной Дягилевым, на Салоне независимых, на Салоне Тюильри. Но в отличие от Гончаровой, выставляющей новые вещи, Ларионов выставляет преиму­щественно театральные эскизы и вещи русского периода. Тем более что в 1926 году, когда становится ясно, что в ближайшее время худож­ники не вернутся в Россию, Ларионов пытается вызволить из России работы свои и Гончаровой — в этом ему помогают два человека, знакомых ему с юности, младшие участники его выступлений — художники Лев Жегин и Сергей Романович. Они проделывают огромную работу, находят работы Ларионова, которые хранились в так называемом хранилище Виноградова 

, договариваются об их изъятии оттуда. Благодаря этому мероприятию часть работ попадает уже тогда в Треть­я­ковскую галерею, потому что нужны деньги на посылку произведений. И вот эти наконец полученные в конце 1920-х годов произведе­ния Ларионов также экспонирует на фран­цузских выстав­ках — и даже получает несколько иронич­ное замечание рецензента о том, какой он сентиментальный художник.

[belkafoto.livejournal.com]

Где-то с середины 1920-х годов Ларио­нов начинает возвращаться к привыч­ному ритму жизни: у него появляется время, которое освобождается от рабо­ты для театральной антрепризы. Заработки теперь редкие, о чем он пишет своему корреспонденту в России: «Жизнь тут паршивая, работы не покупают, теа­траль­ные заработки с трудом дают возможность свести концы с концами». Он начинает ездить осенью на юг. Эти южные каникулы, возвращение тради­ционного ритма, когда он работал когда-то на юге в Тирасполе, снова обращает Ларио­нова к станковому искусству. Он много работает, более всего акварелью.

[belkafoto.livejournal.com]

В общем, жизнь в какой-то степени входит в свою привычную колею. В конце 1920-х годов в Париже появляются сотрудники и Русского музея, и Третьяков­ской галереи. Вернее, сначала появляется Борис Терновец, который тогда был директором Музея нового западного искусства и которому Ларионов всячески пытался помочь. Он подарил ему рисунки Пикассо и Модильяни, кото­рые сейчас находятся в коллекции ГМИИ имени Пушкина. Он помогал ему нала­живать контакты, дал адрес художника Джорджо де Кирико, организовывал встречи с русскими художниками. Затем появляется сотрудник Третьяковской галереи Виктор Мидлер. В 1928 году искусствовед Николай Пунин, увидевший последние вещи Ларионова, отзывается о них с таким восторгом, что итогом этого становится приобретение Русским музеем несколь­ких работ Ларионова. В 1928 году Ларионов принимает активное учас­тие в организации выставки французского искусства, которая должна пройти в Москве, и сам в ней уча­ствует. Эти 1920-е годы, видимо, последнее время, когда Ларионов так или иначе появляется в России. В это же время он помогает своим русским коллегам, в какой-то степени отплатив им за уча­с­тие и помощь в возвращении своих работ. Он помогает организовать выстав­ку объединения «Пути живо­писи» в Париже.

[belkafoto.livejournal.com]

Вся эта налаживающаяся актив­ная жизнь преры­ва­ется Второй мировой войной. Когда война кончается, Ларионов встраивает­ся в нормальную жизнь, возвраща­ется в театр. Но в 1950 году у него случается инсульт. После этого, конечно, его творческая активность несколько затухает. Он по-прежнему пытается помочь организовы­вать какие-то выставки, но это уже, конечно, мало­реально. Он очень много рисует. Симптоматично, что незадолго до этого, в 1949 году, Мишель Сёфор, с которым Ларионов долго общается, обсуждая вновь возник­ший интерес к беспредметному искусству, рассуждая об истоках современ­ного искусства, абстрактного искусства, публикует книгу, где имена Ларионова и Гончаро­вой указаны как имена предтеч собственно современного искусства. В какой-то степени это помогает Ларионову, потому что музеи приобре­тают некоторые его работы. Гончарова, пытаясь оплатить медицинские счета, продает несколько работ Ларионова, которые вновь вызывают интерес благо­даря вышедшей книге.

[belkafoto.livejournal.com]

В последние годы Ларионов почти при­кован если не к кровати, то к дому. Он по-прежнему много рисует, пыта­ется сформулировать какие-то мысли, касающие­ся искусства; задумывает написать историю русского искусства. Все это, конечно, не осуществляется. Но его последние рисунки фломастером прекрасны. В них даже обыграно легкое дрожание не до конца восстановив­шейся после паралича руки. Удиви­тельно, что понятие неразрывности искус­ства и жизни, которое подчерки­вал один из первых биографов Ларио­нова Сергей Романович (писавший, что для Ларионова это отнюдь не фигура речи), в случае Ларионова оказалось реальностью. Даже когда говорят, что когда-то он мало работал, он все равно работал, потому что для него жить означало думать об искусстве, пребы­вать на территории искус­ства и зани­маться им. И, наверное, тот факт, что последний его рисунок датирован 1961 годом, а в 1964 году Ларионова не стало, символичен: жизнь и искус­ство закончились практически одно­временно

[belkafoto.livejournal.com]

Вместе с балетом художники едут в Италию,затем — в нейтральную Испанию. Масса впечатлений,музеи,новые люди… Ларионов обнаруживает склонность к хореографии,и Дягилев доверяет ему постановку нескольких балетов. А Гончарова,которая эти балеты оформляет,обнаруживает,что мужу нравится не только хореография,но и некоторые балерины… Впрочем,их творческий и семейный союз по-прежнему крепок.

[belkafoto.livejournal.com]

Год спустя они обосновались в Латинском квартале Парижа,сняв квартиру на улице Жака Калло,43. Популярное угловое кафе«Палитра», в котором обычно столовались художники(Гончарова готовить не любила), существует и по сей день.
После окончания войны Гончарова и Ларионов много путешествуют. Норвегия,Франция,Италия,Англия,опять Швейцария и Испания…

[belkafoto.livejournal.com]

Новым сердечным другом Гончаровой стал Орест Иванович Розенфельд,или Оря,как ласково звала его Наталья Сергеевна; знакомы они были еще с 1917 года. Будучи меньшевиком,в эмиграции Розенфельд был военным атташе правительства А. Ф. Керенскогов Париже. Служил в Иностранном легионе во Франции. Член Союза русских адвокатов во Франции,Орест Розенфельд публиковался в газете«Populaire», а с 1932 по 1939 годы был ее главным редактором. Преданный друг семьи,Розенфельд не раз в трудные для художников дни оказывал им материальную помощь. В частности,по заказу Розенфельда Гончарова делала рисунки для его газеты.
В сердце Михаила Ларионова поселилась Сашенька Томилина; выпускница Сорбонны,до встречи с Ларионовым Томилина работала библиотекарем. Для художника она стала секретарем,натурщицей и спутницей жизни на долгие годы. Через некоторое время она переехала в дом,где жили Ларионов и Гончарова,сняв квартиру этажом ниже. Ларионов много времени проводил в квартире Томилиной,однако ночевать всегда отправлялся домой. Что ж,Париж видал еще и не такие семейные«обустройства».
Гончарова и Ларионов всегда были востребованными художниками и с радостью откликались на интересные предложения. В 20-х годах,однако,интерес парижской публики к их творчеству несколько поостыл. Ларионов болел — у него начался ревматизм. Гончарова жила на два дома. Но,так или иначе,работу эти мастера себе находили.

[belkafoto.livejournal.com]

Ларионов и Гончарова оформили свои отношения только в 1955 году. Три года спустя Наталья Сергеевна сильно заболела — она страдала артритом,часто падала,ломала руки. Но все равно работала,создав на протяжении 1957−58 годов около 50 полотен. Ее последняя картина датируется 1960 годом.

[belkafoto.livejournal.com]

Артри́т (через лат. arthrītis «ломота в суставах» от др.-греч. ἄρθρον «сустав») — собирательное обозначение болезней (поражений) суставов воспалительной этиологии. Может быть основным заболеванием (например, спондилит) или проявлением другого заболевания (например ревматизма). Протекает в острой и хронической формах (артроз) с поражением одного или нескольких (полиартрит) суставов. Среди причин различают инфекции (туберкулёз, бруцеллёз), обменные нарушения (например при подагре), травмы и др.

Все типы артрита сопровождает боль, характер которой зависит от типа артрита. Также для артритов характерны покраснение кожи, ограничение подвижности в суставе, изменение его формы. Часто подверженные болезни суставы неестественно хрустят при нагрузке. Человек, болеющий артритом, может испытывать трудности в случаях, если нужно применить физическую силу.

Элементы истории болезни обуславливают диагноз. Важными элементами являются время появления и скорость развития болезни, наличие утренней тугоподвижности, боли, «запирание» сустава вследствие неактивности и др. Рентгенография и томограмма используются для более точной диагностики.

[belkafoto.livejournal.com]

Однако не стоит думать, что Наталья Гончарова жила только живописью и ради живописи. У нее была и личная жизнь. Еще в начале 1920-х годов семейный союз Гончаровой с Михаилом Ларионовым распался, однако творческое единство осталось. Место Ларионова в жизни Натальи Николаевны занял некий Орест Розенфельд, эмигрант из России, неясного происхождения и непонятных занятий. Биографы художников сходятся на том, что он просто хотел погреться в лучах их славы, а чтобы вызвать к себе доверие, первое время изображал из себя бескорыстного мецената: организовывал Гончаровой и Ларионову летний отдых на море, помогал разбирать почту, вел переговоры с заказчиками. Вскоре он стал официальным секретарем Гончаровой, а затем переехал в квартиру художников. Он пользовался не только жильем, но и деньгами Гончаровой, считался ее официальным представителем и вел ее дела. В среде парижской богемы на такие отношения смотрели сквозь пальцы – там видали и не такое, тем более что вскоре и у Ларионова появилась возлюбленная.

Девушка, которую звали Александра Клавдиевна Томилина, моложе Михаила Федоровича на двадцать лет, была дочерью московского купца, сбежавшего от большевиков. Александра, или Шурочка, как ласково звали ее Ларионов и Гончарова, была по образованию искусствоведом, работала в одной из парижских библиотек. Поначалу она нанялась к Ларионову натурщицей, затем стала секретарем, а потом сняла квартиру в том же доме на Жака Калло, только этажом ниже, и переехала туда.

[belkafoto.livejournal.com]

Ларионов проводил у нее много времени: она позировала ему, вела его корреспонденцию, переписывала рукописи, переводила на французский язык. К тому же Шурочка прекрасно готовила – в отличие от Гончаровой, для которой бытовая сторона жизни никогда не имела большого значения. Но на ночь Михаил Федорович неизменно возвращался в свою старую квартиру, и вообще проводил с Натальей Сергеевной гораздо больше времени, чем с Томилиной. Даже отдыхать Ларионов и Гончарова нередко ездили вдвоем, оставляя СВОИ новые половины одних в Париже. Когда же они расставались, то обменивались письмами почти ежедневно. Например, в одном из писем к Наталье Сергеевне Ларионов писал: «Как жаль, что ты не со мной. Я так люблю быть с тобой. Несмотря на мой скверный характер, я так тебя люблю, мой дорогой Соловей!» Их давно соединяло то, что было гораздо больше, чем любовь – искусство. Они по-прежнему много работали вместе. Пик их славы был позади, но заказы были всегда. В 1930-х – начале 1940-х годов Гончарова сотрудничала со многими европейскими театрами, особенно много с труппой Иды Рубинштейн и Русским балетом Монте-Карло.

[belkafoto.livejournal.com]

С началом Второй мировой войны, когда стало опасно оставаться лицами без гражданства, Ларионов и Гончарова приняли французское подданство. Однако из оккупированного немцами Парижа они никуда не уехали – не было ни сил, ни возможности. Практически сразу же после того, как Париж был занят немцами, в городе начались облавы. Розенфельда арестовали и как еврея поместили в концлагерь. Спасла его Гончарова: она написала письмо властям, где доказывала, что Розенфельд не еврей, поскольку до революции его отец занимал в Астрахани должность, которую по законам Российской империи не могли занимать лица еврейской национальности. Как это ни странно, но Розенфельда отпустили. После войны он удачно женился, но продолжал поддерживать с Натальей Сергеевной и Михаилом Федоровичем близкие отношения.

[belkafoto.livejournal.com]

Самих художников спасла от смерти Александра Томилина. Без нее Гончарова и Ларионов, совершенно неприспособленные к быту, особенно в таких тяжелых условиях, просто умерли бы с голоду. Шурочка исхитрялась добывать им еду, готовила, убирала, стирала… Для благодарных художников она навсегда стала «нашим добрым ангелом».

После войны Гончарова и Ларионов продолжали много работать, вместе преподавали, брали учеников. А в 1950 году случилось несчастье – после сердечного приступа у Михаила Ларионова парализовало половину тела. Он не мог больше работать правой рукой, а следовательно – не мог рисовать. Наталья Сергеевна делала все возможное и невозможное, чтобы собрать деньги на лечение Ларионова в лучших клиниках, она часами занималась с ним, помогая ему учиться рисовать левой рукой, разрабатывать правую. Она почти забросила свои собственные картины, но Михаил Ларионов давно стал неотъемлемой, важнейшей частью ее жизни. Наконец ее усилия увенчались успехом: Михаил Федорович поправился.

[belkafoto.livejournal.com]

В июне 1955 года Наталья Гончарова и Михаил Ларионов сочетались законным браком – на ней был строгий темный костюм с изящной бутоньеркой из гвоздики и веточки аспарагуса, в руках – его подарок, крупная красная роза. И пусть причиной бракосочетания была не любовь, а вопрос наследства: будучи законными супругами, Гончарова и Ларионов могут наследовать друг другу, не опасаясь того, что наследство будет распылено по коллекционерам и случайным наследникам. Художников весьма беспокоила судьба собранной ими бесценной коллекции, куда входили старинные книги, гравюры, их собственные картины и произведения их друзей, обширнейший архив. Это было их время – авангардизм был повсеместно признан как вершина художественной мысли, Ларионов и Гончарова считались одними из открывателей беспредметного искусства.

[belkafoto.livejournal.com]

Но в последние годы у Гончаровой развился сильный артрит, она еле могла держать в руках карандаш. Картины Ларионова и Гончаровой стоили миллионы, а они жили в бедности, отказываясь продавать хоть что-нибудь. Они мечтали передать все собранное ими в дар покинутой когда-то Родине. Своему старому знакомому художнику Льву Жегину (кстати, сыну прославленного архитектора Федора Шехтеля) Ларионов писал: «Раньше был болен я, почти семь лет, а теперь вот уже год как также больна Наташа и может еле двигаться. А у нас собрано буквально на несколько миллионов франков старинных книг и гравюр, не говоря о картинах, которые теперь все покупают в музеи. Мы одни, у нас никого нет, мы работали, чтобы оставить все Родине. Как это сделать, не знаю, как переправить туда? Ателье и две квартиры завалены, и посредине лежим мы, я и Наталья Сергеевна…»

[belkafoto.livejournal.com]

Отец будущей художницы Сергей Михайлович Гончаров – чуть ли не первый из нескольких поколений Гончаровых, сумевший добиться успеха на профессиональном поприще. Он стал архитектором, причем достаточно известным. Окончив Московское училище живописи, ваяния и зодчества, Сергей Михайлович много работал в Москве, строил доходные дома. Заказы были ответственные – жестокая конкуренция вынуждала владельцев доходных домов соревноваться друг с другом в красоте, удобстве и оригинальности архитектурных решений. Некоторые из построенных Гончаровым зданий – в Староконюшенном переулке, на Пятницкой, на Зубовской площади – и несколько церквей в подмосковных селах сохранились до сих пор.

Однако за профессиональные успехи Сергей Михайлович заплатил фактическим развалом своей семьи. Его жена Екатерина Ильинична, в девичестве Беляева, была дочерью профессора Московской духовной академии, но, кроме набожности и привычки к учебе, отец ничего не дал

своим многочисленным детям. Он тяжело болел и умер, когда Екатерина едва окончила институт благородных девиц. Ей пришлось работать гувернанткой в помещичьих семьях, забыв о намечавшейся карьере музыкантши. В очередной такой семье она познакомилась с Сергеем Гончаровым, за которого вскоре и вышла замуж. Жили молодые у родителей Сергея в тульской деревне Лодыжино, в маленьком флигеле, бедно и неустроенно. Их первая дочь Наталья родилась 21 июня (2 июля) 1881 года, а еще через четыре года появился на свет сын Афанасий, названный так в честь основателя рода Гончаровых. Но ни жена, ни дети не могли привязать Сергея Михайловича к дому: он уехал учиться в Москву и навещал семью крайне редко. Екатерина Ильинична сама, как могла, учила детей, потому что платить за обучение не было возможности. Многие биографы сходятся на том, что именно своему тяжелому, неустроенному детству Наталья Гончарова обязана скрытностью и сдержанностью характера, отличавшим ее всю оставшуюся жизнь.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда дела у Сергея Михайловича наладились, он перевез семью в Москву. Гончаровы поселились в Трехпрудном переулке, все вместе – но отдельно: Сергей Михайлович в своей квартире, Екатерина Ильинична в своей. Семья держалась только благодаря ее усилиям. С отцом, суровым и замкнутым, Наталья так и не стала близка – в отличие от брата, который впоследствии тоже стал архитектором и работал вместе с отцом. Наталья кочевала по гимназиям, выделяясь среди одноклассниц разве что замкнутостью и тульским говором, не блеща ни успехами в учебе, ни талантами на уроках рисования. Одно запоминали о ней – невероятное прилежание и любовь к труду.

Окончив гимназию, Наталья пошла на медицинские курсы – но сбежала оттуда через три дня. Потом поступила на историко-филологический факультет Высших женских курсов, как она сама потом говорила – вслед за единственной подругой, с которой не хотелось расставаться. Но через пол года ушла и оттуда. Все эти метания, по свидетельству самой Натальи Сергеевны, происходили от неуемной жажды деятельности и полного непонимания того, в какой области эта деятельность должна происходить.

Наконец в 1901 году Наталья Гончарова поступила в Московское училище живописи, ваяния и зодчества на скульптурное отделение, где ее учителями были Павел Петрович (или Паоло) Трубецкой и Сергей Михайлович Волнухин – выдающиеся мастера импрессионистического стиля в портретной скульптуре. Под их руководством Наталья не только успешно овладевает мастерством скульптора, но даже получает в 1904 году малую серебряную медаль за выполненные из глины этюды животных.

[belkafoto.livejournal.com]

Летом 1915 года Дягилев срочно вызывает Гончарову и Ларионова в Швейцарию, где ему требуется их помощь в оформлении гастрольных спектаклей. Художники уехали, даже не подозревая, что уезжают навсегда, оставив на рабочих столах недописанные эскизы… Гончарова на всю жизнь жалела лишь о двух вещах: что остался незаконченным заказанный ей эскиз росписи домовой церкви, и то, что уехала она вопреки желанию матери. Через несколько лет стало известно, что Екатерина Ильинична умерла от голода в гражданскую войну, когда ее дочь вполне благополучно обреталась в Париже, но не могла ни узнать, ни помочь…

[belkafoto.livejournal.com]

На первом этаже их дома находилось знаменитое кафе «Петит Сен-Бенуа», владелец которого мсье Варе был признан самым красивым гарсоном Парижа. Про Варе говорили, что когда-то он служил у Гийома Аполлинера, и его кафе часто посещали сливки французской художественной богемы. Здесь же столовались Гончарова и Ларионов, и сюда после спектаклей приходила чуть ли не вся дягилевская труппа. И именно здесь летом 1928 года Гончарова встретилась с Мариной Цветаевой. Как вспоминал познакомивший их критик и публицист Михаил Слоним: «Марину Ивановну сразу привлекли в Гончаровой ее тихий голос, медлительные, сдержанные манеры, внешнее спокойствие, под которым легко было угадать натуру страстную и глубокую, ее чисто русская красота». Цветаева немедленно загорелась идеей написать книгу о Наталье Гончаровой – точнее, о двух Натальях, художнице и жене Пушкина. Как казалось Цветаевой, всю жизнь практически страдавшей от одиночества и непонимания, в Наталье Сергеевне она наконец нашла родственную душу, так же погруженную в творчество, с

той же мерой таланта. Было несколько месяцев тесного общения, Гончарова даже давала уроки рисования дочери Цветаевой Ариадне Эфрон, талантливой художнице. Книга вышла весьма удачной, но дружбы не получилось – слишком страстная натура была у Цветаевой, слишком сдержана была Гончарова…

[belkafoto.livejournal.com]

Познакомилась я с Алексеем Николаевичем Толстым году в 1916-м[12]. Толстой, увидев на одной из выставок мои работы, просил меня написать портрет его жены Наталии Васильевны Крандиевской. Жили они в одном из переулков Арбата. Я пришла к ним. Наталия Васильевна меня очаровала с первого взгляда. Мы долго обсуждали и позу, и платье, и фон будущего портрета. Толстой во всем этом принимал страстное участие – волновался, говорил о тоне, цвете, композиции портрета. По молодости лет я даже слегка струсила перед таким взыскательным заказчиком, но одновременно очень вдохновилась будущей работой. Не помню, какие обстоятельства помешали осуществлению этого портрета. В этом же году я переехала в Петербург, и мое мимолетное знакомство с Толстыми оборвалось.
Возобновилось оно в 1929 году, когда Толстые поселились в Детском Селе под Ленинградом, где Алексей Николаевич прожил до 1938 года. Мы вскоре сдружились и перешли на «ты», что для меня всегда было нелегко. Дом Алексея Николаевича был очень оживленным и гостеприимным: подрастали дети Толстых – Никита и Митя. В дом вливались их многочисленные друзья – веселая, талантливая молодежь, – и жизнь Толстого расширялась и обогащалась новыми заботами и интересами, новыми волнениями и забавами. Зимой, в праздники, устраивались маскарады, елки, шарады, танцы и ночные катания в розвальнях. Летом – далекие прогулки пешком и на велосипедах, игра в теннис и прочие другие развлечения. Главным заводилой был, конечно, Алексей Николаевич.