Те, кто "умел жить"

[arbeka]

Те, кто "умел жить"

((Писать о родителях трудно. О своих, во всяком случае.

Потому что надо выделить самое главное.
А что - самое главное у той, что тебя породила?))
......
"Мама тратить деньги не умела. При этом она вовсе не была ску­
па, и более того —деньги как таковые ее не слишком интересовали.
Вообще у мамы всегда была идея какой-то лучшей жизни, чем та,
которая ей была реально доступна. Отчасти эта “настоящая” жизнь

была связана с чисто внешними, материальными атрибутами. Но в
чем они должны были состоять — сама она едва ли знала. Тем лю­
дям, кто, по ее мнению, “умел жить”, она завидовала — именно их
уверенности, а не чинам или достатку."

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Безнадежность нашего положения стала отцу окончательно яс­
на после того, как в тот же день привокзальную площадь, где он
ждал поезда обратно в Дзержинск, на бреющем полете обстрелял
немецкий самолет. Отец мой, при всей своей мягкости, был, как я
уже говорила, человеком неробкого десятка. Он не столько испу­
гался, сколько был раздавлен тем, что в людей стреляли, как в стадо.
Связи с Москвой уже не было. Сводкам Информбюро перестали
верить. Где был фронт, никто не знал. Надо было спасаться, ехать
дальше на восток В общей панике тогдашний нарком химической
промышленности принял замечательное и вполне советское ре­
шение. Он уволил всех сотрудников, оставив только свой непо­
средственный аппарат. (Об этом я знаю из рассказов родителей, но
думаю, что так примерно дело и было.)

[belkafoto.livejournal.com]

Михаи́л Фёдорович Дени́сов (15 [28] февраля 1902, село Грузино, Новгородская губерния[1] — 22 июня 1973, Москва) — советский государственный деятель, народный комиссар химической промышленности СССР (1939—1942). Инженер-полковник.

С 1938 по 1939 годы работал заместителем наркома тяжелой промышленности СССР, а с 24 января 1939 по 26 февраля 1942 года — народный комиссар химической промышленности СССР. В феврале 1941 года на 18-й партконференции Михаил Денисов был предупрежден о возможном выводе из ЦК ВКП(б) и снятии с работы.

В феврале 1942 года был понижен до должности заместителя наркома химической промышленности СССР, в которой проработал до июля того же года.

[belkafoto.livejournal.com]

Позже оказалось, что до города Молотова (так тогда называлась
Пермь) эшелон шел месяц и довез, увы, далеко не всех. Мы же опять
уехали по воде, и притом последним пароходом. Сели мы на него
благодаря маме, которая в ситуации крайностей была Способна на
отчаянные поступки. С ее слов я знаю следующее Узнав в порту,
что есть еще один пароход, который увозит эвакуированных, мама
нашла капитана и спросила его, кто судовой врач. Судового врача
не было. Мама сказала, что или она поедет в этом качестве, или ка­
питан пойдет под трибунал. Рисковал ли капитан трибуналом в
действительности, я не знаю, но кончилось тем, что он отдал маме
свою каюту. Где спала мама, и спала ли она вообще те десять дней,
пока мы плыли по Волге и Каме, я не помню, но я спала на узком
капитанском дерматиновом диване с вылезающими пружинами и
без белья

[belkafoto.livejournal.com]

Впервые почувствовать, что значит быть евреем, мне пришлось
во дворе. Мой друг Данька (о нем я скажу ниже) носил литовскую
фамилию. Но в глазах уральских мальчишек он обладал класси­
ческой еврейской внешностью: очень смуглый, черноглазый, куд­
рявый. Может быть, еще важнее было то, что в 1942 году он еще до­
нашивал свою “заграничную” курточку. Так или иначе, его не
просто обозвали “жиденком”, но всадили ему под лопатку финку. К
счастью, он был в довольно толстом зимнем пальто, так что рана
оказалась скорее порезом. Следующей известной мне жертвой был
мой одноклассник Юзефович — тихий полноватый мальчик, ко­
торый тоже “получил финку”. Я рассказала маме, мама была в ужа­
се, но что она могла сделать? Ведь мы с ней почти не виделись.

[belkafoto.livejournal.com]

Весной 1943 года, когда возвращение было уже вопросом не­
дель, я вышла во двор снимать повешенное мамой белье Рядом
стоял Миша в своей коричневой вельветовой курточке на молнии,
играя ключами, кольцо от которых он вертел на пальце Что имен­
но он мне сказал и как я ответила, я помнила много лет дословно,
но теперь уже забыла. Во всяком случае, это было что-то шутливое
и милое, а я ответила в соответствии с желанием скрыть свою осо­
бую к Мише симпатию. Не успела я с бельем войти в комнату, как в
коридоре послышалось хлопанье дверей, шум и женский крик на
немыслимо высокой ноте, так что я ничего не разобрала. Потом
распахнулась и наша дверь, и кто-то, не глядя на меня, крикнул:
“Нашего Мишу задавило!” В то время как я шла по коридору к своей
двери, Миша вышел из двора на улицу — и его сбил проезжавший
грузовик Так я оказалась последней, кто его видел живым. Дальше я
помню только странно-взрослое Мишино лицо в гробу. Это была
первая пережитая мною смерть
Мне все представлялось, что если бы я так сразу не ушла и мы бы
еще постояли у бельевой веревки...

[belkafoto.livejournal.com]

Конечно, если исходить из общего положения
дел в голодной стране в 1943 году, с вечной проблемой отоварива­
ния карточек и скудных пайков, семья П. жила как бы роскошно. На
самом же деле я не припоминаю на столе ничего такого, чего бы я
в принципе не могла съесть дома на Тверской. Не было не только
41
деликатесов, но и вообще “разносолов” —обычный борщ, котлеты,
гречневая каша, макароны, сырники, лапшевник, манная каша,
яичница. Дядя Миша должен был есть тертую морковку — “для
глаз”.Детям полагалось есть, что дают. Появление на столе бутылки
вина означало торжество и было большой редкостью.

[belkafoto.livejournal.com]

Казалось бы, какие могут быть обязанности у детей в доме с по­
варихой и горничной, куда к тому же продукты привозились, как я
теперь понимаю, бесплатно и могли быть доставлены в любых ко­
личествах? Однако как только в лесу поспевала малина, “баба” от­
правляла нас по ягоды с большими алюминиевыми бидонами. Мы
также рвали крапиву и щавель для щей. В 1943 году осенью учеб­
ный год начинался в октябре — школьники постарше уезжали на
полевые работы. Мы же втроем — под руководством “бабы” —
вскопали землю под огород. Весной 1944-го мы посадили там кар­
тошку.
Вопроса “зачем” у нас не возникало, и в этом не было никакой
фальши: шла война. У всех нас позади была эвакуация, а разлом
обычной жизни дети воспринимают особенно остро. Летом 1943
года в разгаре была битва на Курской дуге Страх услышать в оче­
редной сводке Информбюро плохие новости неизменно собирал
трех детей-погодков и старую женщину около репродуктора.
Ухудшение дел на фронте нередко приводило к тому, что у “бабы”
начинался сердечный приступ.
Любопытные воспоминания остались у меня об отношениях
между детьми и жившей в доме прислугой. Горничную Зину —мо­
лодую и смешливую женщину —мы видели редко. Не могло быть и

[belkafoto.livejournal.com]

Надежда Андреевна носила белый халат и
более походила на медсестру или воспитательницу детсада, чем на
повариху. Некогда она работала у нашего посла в Англии
И. М. Майского. В силу этого в наших глазах Надежда Андреевна
была очень важным человеком. В то лето мне случалось очень рано
просыпаться. Чтобы никого не разбудить, из небольшой комнаты
для гостей на высоком первом этаже, где я спала, я вылезала в сад
через балкон — и изнемогала от сдобных запахов. Толкаться на
кухне без надобности, а тем более выпрашивать что-то вкусное —
запрещалось. Но запах сдобы увлекал меня назад в детство, к няне и
булочной Филиппова. Кончалось это тем, что я бочком протис­
кивалась в кухню через наружную дверь, после ^его Надежда Ан­
дреевна с неизменным великодушием спрашивала, не дать ли мне
чего-нибудь Благоухающую теплую плюшку я утаскивала, как ще­
нок, в уголок сада и немедленно съедала, давясь пухлым, губчатым
тестом.

[belkafoto.livejournal.com]

До эпохи акселерации было еще очень далеко. Наша летняя
одежда, несмотря на кардинальную разницу в социальном поло­
жении родителей, исчерпывалась ситцевым платьем и трусиками.
Кира, однако, куда более, чем я, была занята своей внешностью. По
сравнению с ней я психологически еще долго оставалась ребен­
ком, хотя, как я теперь понимаю, интеллектуально ее обгоняла. Ви

[belkafoto.livejournal.com]

На дачу нам регулярно доставляли небольшую брошюру, кото­
рую все называли “список”. Это был перечень новых книг, которые
можно было выписать бесплатно и без ограничений. Дети тоже
что-то выписывали, хотя я помню только “Тайну профессора Бура-
го” —был такой шпионский роман, выходивший отдельными вы­
пусками. Зачитывались мы с Кирой преимущественно русской
классикой. Именно в Архангельском я прочла почти всего Турге­
нева, Гончарова, пьесы Чехова. Если заряжал дождь, то в доме мог­
ло быть совсем тихо с утра до вечера. Кира читала, сидя на диване у
стоячей лампы. Там же, в кабинете на большом ковре, лежала я с
книжкой, а рядом Борис на корточках строил в каре своих гусар.
Борис погиб в Бурже в 1973 году при катастрофе нашего суперса­
молета. Так я и запомнила его мальчиком с челочкой и веснушками
на носу.

[belkafoto.livejournal.com]

Катастрофа Ту-144 под Парижем — авиационная катастрофа, произошедшая в воскресенье 3 июня 1973 года на 30-м международном авиасалоне Ле-Бурже (близ Парижа, Франция). Советский авиалайнер Ту-144С авиакомпании «Аэрофлот» (принадлежал ОКБ Туполева) выполнял показательный полёт, когда на глазах 250-350 000 зрителей внезапно перешёл в пикирование, а через несколько секунд рассыпался в воздухе и рухнул на находившиеся под ним жилые районы городка Гуссенвиль, расположенного в 6 километрах от аэропорта Ле-Бурже. В катастрофе погибли 14 человек — все 6 членов экипажа Ту-144 и 8 человек на земле.

Это первая в истории катастрофа сверхзвукового авиалайнера.

Материалы расследования были засекречены, а официальные выводы следственной комиссии многим показались неудовлетворительными, что породило ряд гипотез об истинных причинах катастрофы.

[belkafoto.livejournal.com]

Командир воздушного судна (КВС) — 44-летний Михаил Васильевич Козлов.
Второй пилот — 33-летний Валерий Михайлович Молчанов.
Штурман — Георгий Николаевич Баженов.
Бортинженер — Анатолий Иванович Дралин.

Также в кабине пилотов находились:

48-летний Владимир Николаевич Бендеров, заместитель генерального конструктора.
Борис Александрович Первухин, ведущий инженер по испытаниям.

Михаи́л Гео́ргиевич Перву́хин

[belkafoto.livejournal.com]

Михаи́л Гео́ргиевич Перву́хин (1 [14] октября 1904, Юрюзанский Завод, Уфимская губерния — 22 июля 1978, Москва[3]) — советский государственный, политический и военный деятель.

Первый заместитель Председателя Совета Министров СССР (1955—1957)

С января 1939 года — Народный комиссар электростанций и электропромышленности, а на XVIII съезде ВКП(б) в марте 1939 года Михаил Первухин был избран членом ЦК ВКП(б)[12].

В мае 1940 года назначен заместителем председателя Совета Народных Комиссаров СССР и председателем Совета по топливу и электрохозяйству при Совете Народных Комиссаров СССР, на этих должностях работал до мая 1944 года[11], с 24 июня 1941 года — заместитель Председателя Совета по эвакуации при Совнаркоме СССР, а с 2 августа того же года — уполномоченный Государственного Комитета Обороны по Управлению военно-химической защиты РККА, одновременно занимался оснащением РККА средствами химической защиты, поскольку тогда вероятность применения химического оружия и отравляющих веществ противником была велика[12].

В качестве заместителя председателя Совета по эвакуации руководил эвакуацией и расширением базы оборнной промышленности на востоке страны[13].

26 февраля 1942 года назначен Народным комиссаром химической промышленности[10].

Примкнул к т. н. «антипартийной группе». После проходившего с 22 по 29 июня 1957 года пленума ЦК КПСС, на котором приняли резолюцию «Об антипартийной группе Маленкова, Кагановича и Молотова», сначала был переведён из членов в кандидаты в члены Президиума ЦК КПСС, а затем в июле 1957 года был понижен до председателя Государственного комитета по внешним экономическим связям СССР. Также в середине 1957 года был снят с должности министра среднего машиностроения (http://elib.biblioatom.ru/text/kruglov_shtab-atomproma_1998/go,24/)

В феврале 1958 года Михаил Первухин был назначен послом в Германскую Демократическую Республику[11], а на XXII съезде КПСС в октябре 1961 года не был избран в состав ЦК КПСС[источник не указан 304 дня].

[belkafoto.livejournal.com]

Супруга — Амалия Израилевна Мальц-Первухина (1900—1981), инженер-электрик, заместитель главного инженера Государственного треста «Оргрэс». Дочь Кира (1930—2016) — историк, старший научный сотрудник ИРИ РАН[19]. Брат М. Г. Первухина Александр (1900—1981) — кандидат экономических наук, сотрудник Госплана[20].

[belkafoto.livejournal.com]

В последний раз я видела дядю Мишу в I960 году в Берлине, где
он был советским послом. Мне было без малого тридцать, но для
него я, естественно, осталась девочкой. Он был мне откровенно
рад и куда более раскован, чем некогда в Архангельском. Глядя в
сторону Бранденбургских ворот, около которых находилось зда­
ние посольства, жаловался на то, что на работе он занят всякими
глупостями, связанными с разницей в ценах между Западным и
Восточным Берлином. (Стену еще не построили.) Потом он оста­
вил меня обедать, и мы опять ели борщ, котлеты, макароны...

[belkafoto.livejournal.com]

175-я школа
175-я школа, более известная в Москве как бывшая “25-я образ­
цовая”, знаменита была преимущественно тем, что директором
там была Ольга Федоровна Леонова, одна из женщин-депутатов
Верховного Совета первого созыва. После того как за время жизни
в эвакуации я сменила несколько школ, папа был озабочен тем,
чтобы я училась в хорошей школе В 175-й школе училась моя по­
друга Кира П. Папа решил попытаться определить меня туда же.
Школа находилась довольно далеко от нашего дома, в Старо-
Пименовском переулке (она и теперь там). Леонова приняла папу
любезно, посмотрела мой табель, где стояли одни “отлично”, и со­
гласилась Начиная с 1943 учебного года, эта школа становилась
женской, поэтому там было довольно много перетасовок Главное
же событие, весьма тягостно повлиявшее на судьбу 175-й школы,
произошло где-то в промежутке между визитом папы к Леоновой и
1 сентября 1943 года.

[belkafoto.livejournal.com]

Один мальчик, учившийся (кажется) в восьмом классе, был
страстно влюблен в свою ровесницу. Девочке предстоял отъезд в
дальние края вместе с отцом. Мальчик умолял, требовал, угрожал —
и днем, на Каменном мосту, застрелил из отцовского пистолета де­
вочку, а потом и себя. Чем могла бы кончиться подобная история в
другой школе —я не знаю. Но в данном случае мальчик был сыном
Шахурина, тогдашнего наркома авиации, а девочка —дочерью из­
вестного советского дипломата Уманского. К тому же несколько
раньше эту школу кончила Светлана Сталина, а Светлане Молото­
вой предстояло еще учиться в ней дальше.
Леонову сняли. Директором в школу прислали Анастасию Пет­
ровну Моисеенко —женщину с безусловными садистическими на

клонностями. Она могла бы быть начальницей в советской коло­
нии для малолетних преступников — впрочем, уж там, я думаю,
нашли бы способ отправить ее на тот свет.
Тем не менее следующие семь-восемь лет школа в немалой сте­
пени жила по инерции и педагогический коллектив сохранялся,
так что мне повезло. Повезло мне и в другом. Все годы, что я учи­
лась, нашей классной руководительницей была Елена Михайловна
Булганина, жена одного из первых лиц в государстве. Поэтому воз­
можности для вмешательства в жизнь именно этого класса у Мои­
сеенко были ограниченны.

[belkafoto.livejournal.com]

Феномен 175-й школы, на мой сегодняшний взгляд, интересен
тем, что эта школа особым образом отражала многие парадок­
сальные и труднообъяснимые черты тогдашнего советского об­
щества —по крайней мере городских его слоев.
Конечно, это была привилегированная школа, но совсем не в
нынешнем понимании.
Начну со школьного быта. Мало кто помнит, что до мая 1945 го­
да в Москве сохранялось “затемнение” — пожалуй, и само слово
это молодым поколением забыто. “Затемнение” означало, что с на­
ступлением темноты все окна закрывались плотными шторами из
темно-синей или черной бумаги. Только после этого в помещении
можно было зажечь свет. Никаких освещенных витрин и вывесок
Синие лампочки в подъездах и на лестничных клетках Улицы не
освещались Как ходил вечером трамвай —я не помню. Кажется, по
сигналу воздушной тревоги трамвай останавливался и скупой свет
отключался. Никому и в голову бы не пришло посветить себе фо­
нариком на темной московской улице — это могло бы кончиться
военной комендатурой и всем, что из этого вытекало. Именно сня­
тие “затемнения" было главным знаком того, что война действи­
тельно кончилась

[belkafoto.livejournal.com]

Теперь читателю будет более понятно, что в подобных условиях
означали занятия в одну смену. Это,Ъднако, не все. Одна смена по­
зволяла нам оставаться после уроков в классе хоть до пяти вечера.
Это тоже было очень важно. Во-первых, в школе было тепло, тогда
как дома почти все мы жили с буржуйками и отчаянно мерзли. Во-
вторых, большинство жило в тесноте в коммунальных квартирах
Эта теснота тоже сегодня малопредставима: я помню, например,
что семья моей одноклассницы Маши Ш. жила вшестером в семи­
метровой комнате. И, в-третьих, чем бы ни были заняты родители
моих подруг по классу, дома их — за редким исключением — не
было до позднего вечера.
Школа, таким образом, была местом, где мы могли — если того
хотели —проводить большую часть дня. Можно было даже выйти в
школьный двор погулять и вернуться обратно в школу. Тот, кто жил

поблизости, мог сбегать за забытой книжкой или прихватить из
дому кусок хлеба или картофелину в мундире. В школе кормили
нас, правду сказать, скудно, но были девочки, которые приберегали
ежедневный бублик с соевой конфетой для младших братьев или
сестер.
В школе мы носили форму —синее платье и черный передник
Форма появилась не сразу, и первую зиму я ходила в школу в лыж­
ных штанах, потому что мне больше нечего было надеть Позже
форму мне сшили. При этом платье было из какого-то подозри­
тельного материала, но зато передник — чуть ли не из фрачного
сукна. Платье быстро протерлось, зато передник дожил до оконча­
ния школы.

[belkafoto.livejournal.com]

Форма, казалось бы, должна унифицировать внешний вид де­
тей. В нашей школе все обстояло как раз наоборот. “Правительст­
венные” дети носили платья из хорошей шерсти густых и даже яр­
ких синих тонов, с ослепительными белыми воротничками и
манжетами, иногда — кружевными. Остальные ходили в том, что
родителям удалось добыть. Мне постоянно доставалось за грязные
манжеты, кому-то — за мятый передник В остальном же учителя
наши не выказывали явного различия в своем отношении, напри­
мер, к Гале Поскребышевой, дочери секретаря Сталина, и Маше Ш.,
которую я упомянула выше.
Впрочем, определенная разница в отношении была, но прояв­
лялась она преимущественно со стороны Елены Михайловны, на­
шей классной руководительницы.

[belkafoto.livejournal.com]

Елена Михайловна Булганина была, несомненно, незаурядным
человеком. Она преподавала у нас английский язык Это была
женщина лет сорока, среднего роста, очень легко и изящно дви­
гавшаяся, несмотря на свою полноту. У нее был приятный грудной
голос и обаятельная улыбка. Одевалась она с европейской элегант­
ной простотой. Папа, пришедший на родительское собрание, сра­
зу обратил на это внимание Преподавала ли Е М. ранее в школе —
я не знаю, но это был ее первый опыт как классного руководителя
Или, может быть, классной дамы —потому что идеалом Елены Ми­
хайловны была, конечно, гимназия, а не какая-то невнятная “25-я
образцовая”.
Я училась очень хорошо, но никак не была примерной девоч­
кой. Если я скучала, то читала под партой, одновременно ела и пус­
кала зайчики плексигласовой линейкой. Впрочем, на уроках Елены
Михайловны мне не пришло бы в голову так безобразничать. Это
было бы неуместно — все равно, что прыгать через веревочку на
балу. Первые несколько лет я была у Елены Михайловны любими­
цей — она это и не скрывала. Позже, когда я стала старше, она ко
мне охладела, но никогда не была несправедлива. Я же обратила

Справедливости ради замечу, что я не могу припомнить со сто­
роны кого-либо из учителей случаев откровенного снисхождения
к детям из-за общественного положения их родителей. И уж тем
более я не помню случаев дискриминации. Кто знал, тот получал
свою пятерку — и даже требования к более способным были заве­
домо более суровыми.
Елена Михайловна свой класс любила и употребляла свое влия­
ние на то, чтобы сделать для нас доступным то, о чем в те годы дру­
гие школьники не могли даже мечтать В конце каждой четверти
она водила лучших учениц во МХАТ или в Большой. За много лет
до отправки в ГДР сокровищ Дрезденской галереи весь класс полу­
чил возможность посмотреть эту закрытую для всех экспозицию
(насколько я помню, в каком-то хранилище без дневного света). На
Новый год в наш класс приезжала кинопередвижка с лучшими
фильмами Диснея, которые на экран вышли десятилетия спустя
или вообще не вышли.

[belkafoto.livejournal.com]

Совершенно поразили меня стихи Есенина “Собаке Качалова”.
Все, что я о Есенине знала, — это трагедия самоубийства, свер­
шившаяся в какие-то стародавние времена. Есенина однажды
близко видел папа Было это при следующих обстоятельствах До
переезда на Тверскую —т. е до 1924 года — мои родители года два
жили в Хлебном переулке. Их соседом по квартире был Рюрик Рок,
один из “ничевоков”. Однажды вечером в дверь позвонили. Отец
пошел открывать и обомлел: в дверях стоял некто в крылатке и ци­
линдре, более всего похожий на оперного Ленского. Это был Есе­
нин.
Тем не менее, как и прочие события и люди, существовавшие
“до меня”, Есенин оставался для меня полумифической фигурой.
Зато Качалова я неоднократно видела не только на сцене, но и за
углом нашего дома, в Брюсовском переулке, а еще на Тверском
бульваре И вот выходило, что они современники! Туг я вспомнила,
что читала что-то о Есенине в “Красной Нови”.Дома я добралась до
верхней полки стеллажа и в пыльных томиках “Красной Нови” за
1926 год прочла все, что писали под непосредственным впечатле­
нием от смерти поэта. Похоже, что таким образом я впервые при­
общилась к литературоведению.

[belkafoto.livejournal.com]

начинал объяснять буквально “на пальцах”.
Когда я уже в университете рассказывала, что в нашем классе
было “не принято” списывать и подсказывать, не говоря уже о
шпаргалках, мне, как правило, не верили. Это, однако, было именно
так —просто ни в том, ни в другом не было резона.

[belkafoto.livejournal.com]

Что касается Анны Алексеевны Яснопольской, то ее боялись еще
до того, как начинали у нее учиться, —она вела литературу только с
восьмого класса. Позже ее уважали и любили, а также обожали, как
это умеют делать только дети.
Как и большинство наших школьных учителей, Анна Алексеевна
была весьма немолода —мы по возрасту годились ей во внуки. Я бы
не хотела ее идеализировать, но чего в ней определенно не было,
так это нелюбви к молодости. Анна Алексеевна была замкнута, тре­
бовательна и отгорожена от нас возрастом и ролью. О ее прошлом
я ничего не знаю. Своей семьи у нее не было —она жила с семьей
сестры. Похожа она была на старого и постоянно настороженного
мопса. Преображалась Анна Алексеевна, когда читала нам вслух.

[belkafoto.livejournal.com]

зано мое будущее.
Тем временем я уже была в десятом классе и намеревалась по­
ступать на русское отделение филологического факультета МГУ. С
января 1949 года началась активная кампания против космополи­
тов. Вдобавок уже набирали силу аресты среди московской интел­
лигенции — преимущественно еврейской. Но ни я, ни мои родите­
ли не связывали это с моими жизненными планами. Тем более что
я была очевидной претенденткой на золотую медаль. Золотая ме­
даль официально означала поступление в любой вуз без экзаменов.
Ну, а золотая медаль 175-й школы, с которой в Москве тогда срав­
нивали только 110-ю мужскую школу Ивана Кузьмича Новикова,
должна была распахнуть передо мной любые двери.

[belkafoto.livejournal.com]

В нашем классе практику проходила Светлана Сталина, котррая
специализировалась по истории СССР. По понятным причинам
мы смотрели на нее во все глаза и потому сидели как болванчики и
едва ли что слышали. Обстоятельства моего первого разговора со
Светланой, равно как и с Кревером, из моей памяти стерлись Од­
нако именно то, что я уже была с ними знакома, дало мне основа­
ния пригласить их от имени класса на вечер, который мы устраи­
вали по случаю тридцатилетней годовщины комсомола. Помню,
что мы ужасно волновались, придут ли они. Они пришли.
Светлана была худенькой и застенчивой молодой женщиной,
входившей в дверь как-то бочком. Одета она была всегда в англий­
ский костюм малинового цвета. Примечательным в ее внешности
54
были волосы. Они не просто были рыжими, но как будто свети­
лись, наподобие старого золота. Я отчетливо помню, как уже после
окончания концерта мы стоим на сцене у рояля вместе со Светла­
ной и Кревером и Светлана убеждает меня поступать на историче­
ский факультет. Разумеется, она приводила какие-то аргументы, но
я даже отдаленно не припоминаю, о чем вообще шла речь. Вечер
был очень удачный, и все мы были охвачены восторженным чув­
ством дружеской общности.

[belkafoto.livejournal.com]

Публичные обсуждения “полезных”, с точки зрения властей,
книг в школах, на заводах и в вузах были тогда обычным явлением.
Мы тоже вознамерились устроить обсуждение “Бури” — разумеет­
ся, с участием автора Кто-то из “взрослых” официально пригласил
Эренбурга, который жил в доме напротив Моссовета —т. е. в двух
троллейбусных остановках от школы.
Мне предстояло открыть этот диспут обстоятельным выступле­
нием. Я заранее так волновалась, что никак не могла заставить себя
сесть готовиться. Дело было в начале марта.
17 марта на большой перемене подошла ко мне Елена Михай­
ловна и сказала, что диспута по “Буре” не будет, потому что это за­
прещено. И не позвоню ли я сама Илье Григорьевичу — так будет
лучше — и скажу, что... ну, в общем, что диспута не будет из-за ка­
55
ких-то сугубо школьных сложностей. Я онемела — и отказалась.
После следующего урока то же самое сделала Софья Моисеевна,
остававшаяся в моих глазах человеком “без страха и упрека”. Я уже
только помотала головой, что не буду.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда я пришла домой, родители уже беспокоились. 17 марта
был день рождения Киры П., который по традиции я не пропуска­
ла. Встретив вопросительный папин взгляд, я, как была, в пальто и
шапке, бросилась к нему, рыдая в голос Плача, я все вопрошала:
“Папа, что это? Как это?” На день рождения я идти не хотела, смут­
но ассоциируя Киру и ее семью с отныне невозможным для меня
благополучием. Вскоре позвонила удивленная Кира. Я не подошла
к телефону, продолжая плакать. Потом позвонил обеспокоенный
дядя Миша. Здесь мне уже следовало взять трубку. Я чем-то отгово­
рилась.
В мае, почти накануне главного экзамена — сочинения на атте­
стат зрелости, у Ларисы Лангер арестовали мать: она работала где-
то в системе здравоохранения и дружила с Жемчужиной, женой
Молотова. Об этом аресте все знали, и все были этим подавлены.
Но чего никто не знал —это того, что все эти годы в нашем классе
на соседних партах сидели дети убитых и замученных рядом с
детьми убийц и мучителей.

[belkafoto.livejournal.com]

В этом смысле наша школа была великолепной моделью совет­
ского социума. Характерны судьбы двух моих одноклассниц При
56
всем различии, жизни обеих сложились трагически. Отца А забра­
ли в 1937-м как деятеля Коминтерна. От чужих это как-то удалось
скрыть, поэтому чуть ли не до конца шестидесятых существовала
версия, что он пропал без вести в начале войны. Разоблачение мог­
ло произойти в любой момент. По существу, все детство и юность
моей подруги были накрыты ужасом длящегося прошлого.
Другая моя соученица не представляла себе, где именно и кем
работал ее отец: что-то там секретное. Ничего особенного — пол­
города (тогда мы не знали, что полстраны!) работало в разных
“секретных” местах В 1956 году профессия его станет известна, а
имя сделается нарицательным — он был следователь-изверг. Мать
Н. с тремя детьми выслали из Москвы, и как сложилась их судьба, я
не знаю. Хорошо, если дети сумели изменить фамилию, а если нет?

[belkafoto.livejournal.com]

Излишне говорить, что никто не носил украшений, а о косме­
тике и слыхом не слыхали. Многие приносили в школу бутерброды
и яблоки, но невозможно себе представить, чтобы, например, Галя
Поскребышева принесла на завтрак бутерброд с черной икрой или
чем-нибудь подобным.
Частная жизнь сильных мира сего —во всяком случае, в той ме­
ре, в которой она отражалась в быту их детей в военные и первые
послевоенные годы, — все еще подчинялась правилам эпохи парт­
максимума. Обо всем прочем мы не знали и не догадывались.
Живые хотят жить — и в июне 1949 года я сдавала один за дру­
гим одиннадцать экзаменов, проходя почти каждый день мимо
памятника Пушкину, пьедестал которого по случаю юбилея был
доверху завален букетиками ночных фиалок

[belkafoto.livejournal.com]

Я поступаю в университет
Лето 1949 года было теплым, но очень дождливым. Запах влаж­
ных ночных фиалок, лежавших холмиками у памятника Пуш­
кину с 6 июня, чуть ли не весь месяц провожал меня вверх по улице
Горького. Наверное, с тех пор я этот запах и невзлюбила Послед­
ние школьные экзамены я сдавала в состоянии умопомрачения.
Никакая сессия в университете впоследствии так меня не изматы­
вала. Выпускной вечер, видимо, удался на славу, но я помню только
чувство ненужности всего происходящего и не испытанное преж­
де ощущение отчужденности, как если бы я находилась внутри ак­
вариума. Я была глубоко подавлена, хотя причин этому не было —
ни явных, ни тайных Как-то я сумела скрыть свое состояние от
мамы, которая впервые пришла в школу и не без изумления при­
нимала поздравления от учителей по случаю моей золотой медали.
Через несколько дней я отнесла свое заявление на филфак и, как
все медалисты, получила направление на собеседование.

[belkafoto.livejournal.com]

Через несколько дней я отнесла свое заявление на филфак и, как
все медалисты, получила направление на собеседование.
Собеседование у меня принимал Л. Г. Андреев, впоследствии —
декан филфака. Он был скорее дружелюбен и поинтересовался,
почему я желаю учиться именно на русском отделении. Я бесхит­
ростно ответила, что хотела бы изучать русскую литературу. Разго­
вор наш выглядел чистой формальностью, но зайдя через несколь­
ко дней на факультет, я обнаружила, что в приеме на русское
отделение мне отказано. Мне предлагалось учиться на восточном.
В то время это означало изучение языков народов среднеазиатских
республик с перспективой работать там же Последнее для меня
было лишено всякого смысла
Я была ошеломлена. Допустим, по наивности. Но реакция моих
родителей сегодня и вовсе представляется непонятной. Казалось
бы, они были достаточно осведомлены об уже начавшейся “охоте
на ведьм”, чтобы сказать мне скажи спасибо, что тебя, Фрумкину
Ревекку, вообще пускают на порог МГУ. Это, однако, были другие
времена. Например, позади была сессия ВАСХНИЛ, но моя одно­
классница Белла Сухарева, которую мой папа прозвал Юдифь за
чисто еврейскую красоту, благополучно сдала экзамены на биофак
С другой стороны, мысль о том, что можно поступить на восточ­
ное отделение, а потом попытаться перевестись на русское, нико­
му не пришла в голову. И слава Богу при очевидной, казалось бы,
разумности, такой ход был бы тупиковым — с восточного отделе­
ния тогда никого и никуда не переводили.
Итак, родители были поражены не меньше меня. Папа не имел
нужных знакомств и не мог мне помочь. Мама, которая знала всю
Москву, со свойственной ей энергией решила выяснить, кто и по­
чему решил мне отказать

[belkafoto.livejournal.com]

Дальнейшие события напоминали кафкианские сюжеты. По­
следовательность их я не помню именно в силу бессвязности про­
исходившего. Мама звонила, ездила, выясняла — и не могла до­
биться никакого ответа. Кому-то безрезультатно звонил Чуковский.
В очередной раз к маминому благоразумию воззвал Мирон Семе­
нович Вовси — мамин близкий знакомый, впоследствии один из
главных обвиняемых по “делу врачей”. За полгода до окончания
школы я долго лежала в больнице, он наблюдал меня и теперь бес­
покоился, что эта нервотрепка будет мне слишком дорого стоить.
Вовси высказался примерно так “Почему бы Рите не принести до­
кументы к нам? Золотая медаль — автоматическое зачисление, че­
рез неделю будет купаться в море”. Действительно, в отрочестве я
намеревалась стать врачом, но сейчас я была тверда в своем наме­
рении быть филологом. Поэтому я отказалась, продолжая всхли­
пывать прямо в телефонную трубку.
Наконец один из добровольных ходатаев передал маме, что де­
ло в том, что я не комсомолка. Это была откровенная ложь Как и
все обычные дети той поры, я в 14 лет вступила в ВЛКСМ. Тогда
мама решилась на крайний шаг и позвонила своему давнему и
близкому приятелю Анатолию Павловичу О.
Анатолий Павлович был молодым человеком — я думаю, лет
тридцати с небольшим. Он иногда бывал у нас дома —у него были
какие-то дела с мамой. В нем сразу виделась личность неординар­
ная. Я, грешным делом, его недолюбливала. Сегодня бы я сказала,
что для меня он был слишком победителен, а главное —не скрывал
этого. О. и в самом деле был хорош собой — высокий, в отлично
сшитом костюме, свободный в движениях Он был крупным спе­
циалистом по турбобурам и имел три Сталинские премии за ка­
кие-то особые достижения в этой области. Мама говорила, что он
был любимцем “самого”

[belkafoto.livejournal.com]

В моей истории Анатолий Павлович повел себя в соответствии
с манерами крупного организатора и привычками человека, кото­
рый вхож в любые кабинеты. Он надел тот пиджак, к лацкану кото­
рого были прикреплены три золотые медали лауреата, вызвал ма­
шину и поехал со мной к проректору МГУ Вовченко. В
предбаннике проректорского кабинета он аккуратно отодвинул
плечом секретаршу и, взяв меня сзади за воротничок платья, как
котенка за шкирку, втянул за собой в кабинет, элегантно прикрыв
пухлую дверь
Вовченко был седовласый и довольно тучный человек, напоми­
навший маститого генерала из кино. Из дальнейшего мне запом­
нились только следующие слова моего благодетеля: “Пожалуйста,
посмотрите на эту девочку. Она вам не нравится? И чем же, соб­
ственно?” Дальнейшее в моей памяти не сохранилось. По каким-то
59
причинам мне следовало встретиться с профессором Р. М. Сама­
риным, который возглавлял романо-германское отделение. Он
был готов принять меня у себя на даче в Валентиновке. Встреча эта
состоялась, и чем-то она была предельно унизительна. В конце
концов меня зачислили —но почему-то на испанское отделение. О
его существовании я ничего не знала, но это уже не играло роли: у
меня просто не было сил для рациональных реакций.

[belkafoto.livejournal.com]

Сегодняшний читатель едва ли может представить себе фило­
логическую среду тех лет. Рядовой филолог — это преподаватель
университета или педвуза. Вначале он пережил серию прорабо­
точных кампаний конца 40-х годов, требовавших признать Марра
пророком и постоянно поливать грязью замечательных ученых,
работы которых в действительности и составляли тогдашнюю —а
во многом и сегодняшнюю —лингвистику и филологию.
Затем, после выхода в 1950 году работ Сталина по языкознанию,
следовало публично отречься от одного кумира и с особым усер­
дием начать поклоняться другому. Н. С. Поспелов, известный ру­
сист, к которому мы в июне 1950-го явились сдавать зачет, встре­
тил нас с газетой “Правда” в руке и сказал, вздыхая: “Идите-ка вы
все домой, голубушки. Я не знаю, о чем вас теперь спрашивать”. До­
бавьте к сказанному повальные аресты среди московской и ленин­
градской интеллигенции, которые в близком мне кругу начались
около 1948 года. Кстати, не следует думать, что после 5 марта 1953
года все вдруг переменилось

[belkafoto.livejournal.com]

Любимым местом, куда время от времени мы пробирались, был
клуб испанских эмигрантов, помещавшийся на улице Правды, в
Доме культуры им. Чкалова. (Дом культуры принадлежал 30-му за­
воду. Завод имел отношение к авиации, о чем, по-моему, знали все,
но это знание оставалось строго секретным.)
Таким образом, через 10 лет после конца республики мы жили
под знаком страдающей и борющейся Испании. Мы изучали не
просто испанский язык, а язык героического народа. Разумеется,
едва ли кто-нибудь думал об этом в столь патетических выражени­
ях Я уверена, однако, что те из нас, кто исходно обладал опреде­
ленным гражданским темпераментом, жадно ловили любые сооб­
щения об Испании и разделяли надежды наших испанских друзей
на то, что режиму Франко когда-нибудь придет конец Это было
для нас куда важнее, чем перспектива применения получаемых на­
ми знаний

[belkafoto.livejournal.com]

Так мы прожили первые три курса. Явившись 1 сентября 1952
года на факультет, я обнаружила, что нас как отделения больше не
существует. Какое-то очень высокое начальство пришло к выводу,
что для испанистов не найдется работы. Поэтому нас решили пе­
реучить на “французов”, для чего добавили лишний год. Хотя ка­
федра испанского языка сохранилась, что-то очень важное из на­
шей жизни ушло.
Впрочем, к зиме 1952 года мое самоощущение как студентки
филфака, да и вообще отношение к жизни в университете и без то­
го сильно изменилось.

[belkafoto.livejournal.com]

Первое персональное дело, на рассмотрении которого я была,
касалось моего однокурсника: его обвинили в изнасиловании.
“Потерпевшая” — тоже студентка — присутствовала здесь же, в
большой аудитории, прилегавшей непосредственно к Коммуни­
стической. Это происходило на общем собрании первого курса
чуть ли не в первом семестре Я тогда еще мало знала кого-либо,
кроме студентов своего же отделения. Мне показалось, что ребята
“недовыяснили” отношения, и девица не нашла ничего лучшего,
как обратиться в комитет комсомола. (Сейчас она почтенная дама
и мать троих детей; любопытно было бы узнать, что она помнит о
той истории.)
По процедуре все присутствовавшие —а нас было человек двес­
ти — должны были голосованием решить, имело ли место — но
что? Я была в высшей степени застенчива, но зато весьма начитан­
на — как-никак, Большая медицинская энциклопедия содержала
массу полезных сведений, в том числе и о судебно-медицинской
экспертизе. Я попыталась задать свой вопрос председателю собра­
ния. Это был Володя Чивилихин, позднее — известный писатель,
тогда еще донашивавший фронтовую шинель Чивилихин, с кото­
рым мне приходилось и позже сталкиваться как с секретарем кур­
сового бюро, был горяч и прямолинеен, но не жесток и, уж ю вся

ком случае, не кровожаден. Как же налилось краской его лицо! Как
он поспешил меня “заткнуть”!
Таких и подобных историй было немало. Опыта разбора пер­
сональных дел с политической подоплекой у меня до некоторых
пор не было. До некоторых пор...

[belkafoto.livejournal.com]

Там же возникали романы. У меня романа не бы­
ло, если не считать тайной влюбленности в Марка Саперштейна,
“испанца" со второго курса. Марк потом стал известен как поэт и
переводчик М. Самаеа Но уже тогда он замечательно переводил
стихи Антонио Мачадо —мы с Викгориано читали его переводы в
рукописи, хотя с Марком знакомы не были.

[belkafoto.livejournal.com]

Как-то так вышло, что Неля С., ничем не выделявшаяся прежде,
именно в это время начала проявлять себя с неожиданной сторо­
ны. То ее не было на собрании, потом она стала отказываться от
воскресников. А еще она не захотела внести свою долю, когда
группа собирала деньги на галоши для Милды Ш, которая жила на
одну стипендию. Неля была дочерью профессора из Саратова. Ко­
нечно, и она жила очень стесненно, но именно в ту осень у нее по­
явилось два новых, с большим вкусом сшитых платья. Вместе с
6 8
платьями явилась и неожиданная надменность в посадке головы и
манере говорить Нас это раздражало, и кто-то прозвал ее
“Принцесса Греза”. Впрочем, все это были мелочи.

Нинель Ивановна Ванникова
Вчера на 87-м году жизни умерла доцент журфака Нинель Ивановна Ванникова. Она читала у нас лекции сначала по литературе Средневековья и Возрождения, затем по XVII-XVIII векам и наконец по французской литературе ХХ века - от Пруста до Натали Саррот, Йонеско и Роб-Грийе.

[belkafoto.livejournal.com]

В противопо­
ложность тому, о чем в первую очередь можно было бы подумать
сейчас, в основе неприятия поведения Нели лежала не зависть. Да,
мы все были откровенно бедны. У меня — дочери московского
врача и работника министерства — была одна пара непромо­
каемых туфель и одна пара босоножек У Викториано, при давнем
процессе в легких, не было теплого пальто. Фронтовики донаши­
вали шинели и гимнастерки, кое-кто из девочек —школьную фор­
му. Примерно половина нашей группы относилась к “иногород­
ним”, но всем хоть как-то помогали родители. У Милды Ш. родите­
лей убили “лесные братья”. Выходило, что, кроме нас, ей просто
некому помочь Тем самым дело было отнюдь не в чьих-то новых
платьях

[belkafoto.livejournal.com]

Несформулированный моральный императив коллектива, по­
добного нашей группе, был скорее близок морали монашествую­
щей общины, хотя формально все это было упаковано в идейную
обертку комсомола. Мы твердо знали, что приличные люди так не
поступают. И когда на наши упреки Неля ответила вызывающе, мы
не нашли ничего лучшего, как исключить ее из комсомола.
На этом злополучном собрании присутствовал известный ныне
критик, редактор русского издания “Континента”, Игорь Виногра­
дов, тогда — член факультетского бюро. “Группа погорячилась”, —
сказал он мне позже в коридоре. Если бы он сказал нам это в от­
крытую! Впрочем, могли ли мы посмотреть на ситуацию с другой
стороны и оценить, чем может такой вердикт обернуться для сту­
дентки второго курса? Не знаю... Но даже в самом страшном сне
никому не могло привидеться, что этот инцидент окажется кам­
нем, который обрушит лавину —и какую лавину!

[belkafoto.livejournal.com]

Нелю вызвали на заседание какой-то комсомольской инстан­
ции факультета — скорее всего, это было факультетское бюро. Но
69
до этого с ней решил побеседовать один из его членов В качестве
доказательства своей личной безупречности Неля дала этому чело­
веку прочесть свой дневник Логика ее поступка мне была и оста­
лась совершенно непонятной. У комсомольского вожака была, что
называется, губа не дура — он немедленно отнес дневник “куда
следует”. Поскольку это сделал небезызвестный литератор Феликс
Кузнецов, его логика реконструируется из его последующих по­
двигов на ниве идеологии.
“Там” сочли полезным заняться организацией “клуб виктори­
анцев” и ее шифром НВВИ. Незадолго до того похожее “персональ­
ное дело” прошло на мехмате и кончилось для одних исключени­
ем из университета, для других —лагерем.
Так или иначе, в декабре 1950 года пятерых студентов, некогда
встречавших этот год вместе, стали по одному вызывать в кабинет
Петра Юшина, тогдашнего секретаря парткома факультета. Кроме
Юшина, на этих допросах присутствовал еще некто. Сегодня бы я
сказала —“некто в сером”. Юшин был запойный алкоголик, но че­
ловек не слишком злобный. Он больше молчал, а расспрашивал
“некто”. Что говорили другие — я до сих пор не знаю. Я отвечала
довольно незатейливо — говорила правду. Было ясно, что мне не
верят. Все это походило на дурной сон.
Дома я молчала, но у меня пропал аппетит.

[belkafoto.livejournal.com]

Нам предстоял среди прочего экзамен по литературе средневе­
ковья. Этот курс читал Дмитрий Евгеньевич Михальчи, человек
старой культуры и незаурядного ума, который лет через семь по­
дарил мне свою дружбу. Сдавать мы должны были по известному
учебнику В. М. Жирмунского. Внезапно Михальчи заболел, и вместо
него экзамен принимал Самарин. У него я получила первую — и
последнюю в своей жизни —двойку. Кроме меня, Самарин поста­
70
вил двойки еще двенадцати студентам из наших “испанских”
групп.
Несмотря на то, что вся эта затея была явно направлена против
Михальчи и Жирмунского, преподававшего тогда в Ленинграде, я
четко ощущала, что моя двойка предназначалась мне лично. Я не
ошиблась Дело было в том, что Самарин уже знал. История с экза­
меном наделала шуму — отчасти именно из-за моей двойки, по­
скольку я была из немногих безусловных “отличниц”. Организова­
ли пересдачу в присутствии комиссии. Только мне и Викгориано
Самарин поставил по тройке. Тройка означала лишение стипен­
дии, но Викгориано получал особую стипендию, а для моей семьи
ударом была именно отметка. Я еще раз почувствовала, что Сама­
рин знает.

[belkafoto.livejournal.com]

После каникул все началось опять Вообще говоря, будь я более
опытна, я бы поняла, что все это сравнительно удачно стало закан­
чиваться. Наше дело было предано гласности и переведено в ранг
“персонального”, т. е пущено по комсомольским инстанциям. Зна­
чит, Госбезопасность нами более не интересовалась Но этого не
поняли даже мои родители. Папа не мог мне простить, что я не
сказала сразу. Мама была в отчаянии от того, что я не вняла посто­
янным мольбам “не собираться вместе”. Получалось, что я неволь­
но предала их с папой надежды

[belkafoto.livejournal.com]

Самым тяжким ударом для меня было поведение многих моих
однокашников, а главное — преподавателей. У нас было принято
здороваться за руку — мне перестали подавать руку. Кое-кто из
профессуры звал меня по имени — теперь это была только фами­
лия. Еще лучше было меня вообще не замечать на занятиях.
Викгориано упрекали в том, что он предал свою сестру, которая
сидела в фашистском застенке Ведь он принадлежал к группе,
противопоставившей себя комсомолу! Собственно, это и было
единственным содержанием предъявленных нам обвинений. Че­
рез некоторое время Викгориано увезли в больницу —открылась с
трудом залеченная каверна в легком Все знали, что без моей по­
мощи Милда Ш. не смогла бы сдать и первой сессии. Когда ее спро­
сили, что она обо мне думает, она не сказала ни одного доброго
слова. Я перестала спать и начала терять вес Ася ходила с такими
кругами под глазами, которые бывают только у женщин в послед­
ние недели беременности. У ее матери был сердечный приступ.
Эдика я практически не видела. Неля окончательно замкнулась в

[belkafoto.livejournal.com]

Не уверена, что обо мне тогдашней можно сказать, что у меня
были убеждения. Пожалуй, у меня была вера. Много труднее объяс­
нить, как эта вера была устроена. Точкой схода в комплексе моих
представлений были какие-то несформулированные, но от того не
менее твердые этические догматы. Проанализировать случившееся
я не могла — у меня не было для этого никакого умственного ин­
вентаря. Я только чувствовала, что меня как-то грандиозно обману­
ли — все сразу и во всем. Мы не создавали никакой организации.
Мы все были самыми обычными комсомольцами и самыми обыч­
ными студентами.