и закажи себе омлет

[arbeka]

и закажи себе омлет

((Читать тексты, напсаные профессиональными филологами - бальзам на душу.
Каждая строчка - выверена. Каждая точка - кочкой - на своем месте.))
.............
"Семьи, где выросли мама и папа, были обычными бедными ев­
рейскими семьями: четверо детей — в семье мамы, одиннадцать —
в семье папы.

Мама кончила гимназию в уездном городе Унечи, пе­
ребиваясь уроками. Папа сдал на аттестат зрелости экстерном. Да­
лее, до момента их встречи, жизнь моих родителей сложилась со­
вершенно по-разному. Это, как я теперь понимаю, были
формирующие годы, и именно то, где и как эти годы прошли, до­
бавило различий к их уже и без того разным характерам.
.................
После еврейских погромов 1905 года большая часть папиной
семьи эмигрировала: кто-то уехал в Америку, а любимый папин
старший брат Вова —в Варшаву. Там Вова имел свое небольшое де­
ло — продавал ткани и, кажется, меха. Он выписал к себе папу, и
вплоть до оккупации немцами Польши в 1914 году отец жил в
Варшаве. В России папа регулярно бывал по делам Вовиной фирмы
и объездил немалую ее часть, включая Зауралье, —где на поездах, а
где и в ямщицких санях.
Папа был скорее европейцем, чем сугубо русским. В Варшаве он
выучил английский и французский в пределах, необходимых для
коммерческой переписки. Разумеется, он свободно говорил по-
польски. Его русский был безупречен. Когда они с мамой встрети

лись, она уже училась: вначале на естественном факультете, потом
— на медицинском. Чтобы мама могла учиться, папа должен был
работать. Варшава была —и осталась —его университетами.
Трудно представить себе более несхожих людей, чем мои роди­
тели. Мама, кончившая два факультета, психологически так и оста­
лась человеком из очень бедной еврейской семьи.
.................
Папа, напротив того, был типичным русским интеллигентом,
который относился к деньгам как к чему-то, что обеспечивало не­
обходимый уровень комфорта, и не более того. Одновременно он
был человеком европейских привычек Я хорошо помню один из
его советов, полученный мною лет в четырнадцать: “Если ты прие­
дешь в незнакомый город и захочешь пообедать, то найди лучший
ресторан и закажи себе омлет”. Другой совет состоял в том, что по
возможности не следовало пользоваться наличными деньгами. За
квартиру он всегда платил с помощью “жиро-приказа”: деньги пе­
речислялись со сберкнижки. Для этого в один из выходных (тогда
была “шестидневка” и выходными днями были 6, 12, 18, 24 и 30-е
каждого месяца) он шел на Телеграф — т. е. в то здание, которое
сейчас называют Центральным телеграфом. До войны он обычно
брал меня с собой, и пока за окошечком с золотой надписью и
подоконником из абсидно-черного стекла совершались какие-то
неведомые мне действа, я пребывала в столь характерном для ре­
бенка состоянии завороженной скуки.

https://imwerden.de/pdf/frumkina_o_nas_naiskosok_1997__ocr.pdf

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

В разные времена наша семья жила по-разному —очень скром­
но, бедно, достаточно свободно. Не будучи расточителен, папа не
испытывал нерешительности даже при крупных затратах У него
были ясные представления о необходимом и лишнем. Весь мир
пользовался холодильниками —и потому первый советский холо­
дильник “Газоаппарат” был немедленно куплен. У меня до сих пор
сохранился папин саквояж из настоящей кожи — до войны он
часто ездил с ним в Ленинград в командировки. Саквояж пережил
все, включая эвакуацию вначале под Горький, потом — на Урал, а
затем возвращение отца в темную и голодную Москву 1942 года. Я
думаю, он переживет и меня. То, что даже самые простые вещи
долговечнее людей, мы узнаем очень поздно.

[belkafoto.livejournal.com]

Мама тратить деньги не умела. При этом она вовсе не была ску­
па, и более того —деньги как таковые ее не слишком интересовали.
Вообще у мамы всегда была идея какой-то лучшей жизни, чем та,
которая ей была реально доступна. Отчасти эта “настоящая” жизнь

была связана с чисто внешними, материальными атрибутами. Но в
чем они должны были состоять — сама она едва ли знала. Тем лю­
дям, кто, по ее мнению, “умел жить”, она завидовала — именно их
уверенности, а не чинам или достатку.

[belkafoto.livejournal.com]

Единственным несомненным атрибутом “настоящей” жизни
для мамы была безупречная чистота и порядок Все это достига­
лось дорогой ценой. Во-первых, потому что мама много и тяжело
работала —уходя не позже половины девятого, она возвращалась
не ранее семи, а потом еще весь вечер ей звонили по делам. Во-
вторых, как и все обычные москвичи, мы жили в коммунальной
квартире. У нас были две хорошие комнаты на Тверской, но вось­
миметровую кухню без окна мы делили еще с двумя семьями

[belkafoto.livejournal.com]

Стирка и уборка в этих условиях требовали героических уси­
лий. Мама была на них готова, но неотменимость этих усилий
предполагала смирение. Вот это качество в мамином характере
начисто отсутствовало. Я не припомню, чтобы она хоть по какому-
либо поводу произнесла фразу типа “Ничего не поделаешь” или же
“В конце концов, можно обойтись и без этого”. Еще на восьмом де­
сятке мама продолжала работать и, проклиная советские прачеч­
ные и советскую власть, которая “даже это сделать не может”, вече­
рами гладила наволочки заново. Наволочки были с кружевными
прошвами, сплетенными за сорок лет до того монашками в
Страстном монастыре

[belkafoto.livejournal.com]

До войны у меня была няня Матрена Николаевна. (Подробно о
ней я еще расскажу.) Свои обязанности она очертила следующим
образом: ”Я няня к ребенку”. Это означало, что всем прочим долж­
на была заниматься мама. Надо сказать, что мама прекрасно гото­
вила и замечательно пекла. Она виртуозно ставила заплаты на ба­
тистовое белье и простыни голландского (а как же иначе?)
полотна. Уже после войны, в самые тяжелые годы, она тратила на
это целые вечера, проклиная белый свет, государство, где нельзя
купить пододеяльник, нас —таких безруких, и себя, обреченную на
вычерпывание бочки Данаид (впрочем, к цитатам из древних в
нашей семье мог прибегать только папа).

[belkafoto.livejournal.com]

Вот тогда я про себя поклялась, что никогда — никогда и ни за
что! — не буду чинить постельное белье. Надо сказать, что в резуль­
тате я вообще не овладела искусством ставить заплаты, о чем как-то
вчуже, холодно пожалела в памятном 1990 году.
Итак, будучи хорошей хозяйкой, мама это самое хозяйство от­
кровенно ненавидела. Она была преданной женой и матерью —но
вместе с тем, мы с папой ей мешали. Мымеш али ей работать. Ведь
помимо того, что нас нужно было кормить, за нами еще нужно бы­
ло ухаживать Я болела непрерывно всеми детскими и недетскими
хворями. Папа был тяжелым сердечником. Смолоду белобилетник,
в гражданскую он перенес еще и сыпной тиф и едва не погиб от
перитонита, хотя оперировал его мамин профессор по кафедре
хирургии —кажется, это был сам Юдин.

[belkafoto.livejournal.com]

Добавлю, что первый ребенок моих родителей — девочка,
умершая еще до моего рождения, — был так называемым “синим
ребенком”, т. е. страдал тяжелейшим пороком сердца. Мама умуд­
рилась в 1927 году —не знаю уж, на какие гроши, —выехать с ней в
Берлин, чтобы показать знаменитому профессору Черни, в клини­
ке которого, если мне не изменяет память, делались попытки опе­
раций на сердце. Профессор нашел случай безнадежным. Не дожив
до четырех лет, девочка погибла от первой же инфекции, хотя это
был всего лишь коклюш.

[belkafoto.livejournal.com]

Итак, мы мешали маме работ ат ь. А работу она любила страст­
но. Собственно, так она любила именно работу, и ничего больше В
этом смысле она была человеком своей эпохи —эпохи строитель­
ства. Строительства чего? — спросите вы. Я думаю, что эти отвле­
ченности ее не занимали. Мама была врач, и как я убедилась, когда
повзрослела, врач одаренный. Но она любила именно строить Еще
до войны она построила в Москве образцовый роддом, образцо­
вую районную эпидемиологическую станцию, оборудовала луч­
шую по тем временам диагностическую лабораторию. Она же
полностью обустроила известную поликлинику имени Дзержин­
ского, которая долго называлась поликлиникой Наркомтяжпрома.
Там недавно стояла — а может бьггь, еще и сейчас стоит — знаме­
нитая мебель по эскизам Баухауза, заказанная мамой по личному
решению Орджоникидзе в Германии в середине 30-х годов.
После войны она оборудовала один из лучших корпусов Бот­
кинской больницы, еще какую-то районную эпидемиологическую
станцию, а потом и огромный комплекс центральной городской. И
все ей было мало. Так она доработала до восьмидесяти лет. Строи­
тели и тогдашнее руководство города отметили ее юбилей — а че­
рез пять недель она сгорела от острого лейкоза. Когда ее хорони­
ли, то к изголовью гроба подошел кто-то из прорабов, поклонился

[belkafoto.livejournal.com]

Мама была человеком железного здоровья и огромного жиз­
ненного напора. Если папа никогда не повышал голос, то о маме
следовало бы сказать, что в редких случаях она его понижала. Это
не всегда было признаком недовольства — нередко это было не
более чем проявление энергичной настойчивости. Как только ма­
ма приходила с работы, телефон начинал звонить. Это продолжа­
лось по меньшей мере до одиннадцати. Значительная часть звон­
ков никак не относилась к прямым маминым служебным
обязанностям (правда, я никогда не знала, чем они ограничи­
вались). Звонили потому, что неясен был диагноз; потому, что хо­
тели показать больного какому-нибудь авторитетному консультан­
ту, потому что не знали, как или куда больного лучше положить;
потому что “скорая” не ехала. Звонили врачи, знакомые по работе,
знакомые знакомых и совершенно чужие люди, которым кто-то из
коллег или друзей посоветовал “позвонить Нине Борисовне”

[belkafoto.livejournal.com]

На “Скорую” (из дому!) мама звонила примерно так
“Подстанция? Соедините меня с центральной. Что значит —за­
чем? Это Локшина говорит. Центральная? Соедините меня с Ша­
пиро! Что значит — не можете? Это Локшина из Боткинской. Да,
жду. Леня? Леня, это Нина Борисовна. Да, Нина. Слушай, мне нужен
наряд...” Шапиро был известный всей Москве начальник городской
службы “Скорой помощи”.

[belkafoto.livejournal.com]

Из сказанного можно заключить, что у мамы было много друзей
и что вообще она была общительным человеком. Это, однако, дале­
ко от истины. Друзей —в том смысле, как я привыкла понимать это
слово, —у мамы просто не было. У нее были товарищи по работе и
знакомые по работе, с которыми вне работы она не виделась, даже
когда построила ведомственный дом для себя и своих сотрудни­
ков. Было еще огромное множество людей, которым она спасла
здоровье и даже жизнь, помогла с жильем, доставала лекарства, пу­
тевки, справки, посылала их детей в лесные школы и санатории.
После смерти мамы я обнаружила в ящиках письменного стола
сотни поздравительных открыток, об отправителях которых я по
большей части никогда не слышала.

[belkafoto.livejournal.com]

Папа был общительным и приветливым человеком. К нему хо­
дили жаловаться и советоваться менее образованные или менее
опытные люди, особенно женщины —соседки по даче или дому на
Тверской, молоденькие сотрудницы из его отдела. Когда отца хо­
ронили, ко мне подходили одна за другой заплаканные женщины,
представляясь: “Неля”, “Аня”, “Инна”. В отличие от мамы, у отца бы­
ли друзья, но у нас дома они не бывали, и я, в сущности, их не знала.
Маму вообще раздражали чужие люди в доме. Мне это достави­
ло много тяжелых минут, чтобы не сказать большего. Правда, сей­
час я понимаю, что на это были причины. При том, как тяжело ма­
ма работала, она до шестидесяти лет жила в коммунальной
квартире. Я мало бывала на кухне, хотя у меня были свои обязан­
ности по хозяйству. Но мама была вынуждена видеть чужих людей
постоянно. “Своей” комнаты, куда можно закрыть дверь, у нее не
было никогда. (Одну из наших двух смежных комнат родители
решились сделать “моей”, когда мне исполнился двадцать один
год.) Не менее важно и то, что мама не принадлежала себе и дома.
Сколько я себя помню, ей даже не приходило в голову сказать, что­
бы ее вообще не звали к телефону. По-видимому, она постоянно
мечтала побыть одна.

[belkafoto.livejournal.com]

С другой стороны, любой пришедший в дом человек — даже
случайный — был гостем. Гостей же, по маминым понятиям, надо
было угощать Это означало как минимум пирог, а вовсе не ва­
нильные сухари, хотя мы жили напротив булочной Филиппова, и
уж никак не “готовый” торт, хотя Столешников с его знаменитым
кондитерским магазином был просто через дорогу.
Папа считал, что праздник —это настроение и, скажем, цветы и
бутылка хорошего вина, а вовсе не замученные беготней на кухню
хозяева. Вэтом он был типичным европейцем. Мама этого принять
так и не смогла: стол должен был ломиться, а иначе это был бы не
праздник, а позор. Соответствующие замечания она продолжала
мне делать, когда я была уже двадцать лет как замужем.
Мама была на “ты” с людьми самых разных чинов и званий —от
крупных хозяйственников и профессоров до “своего” маляра Ми­
ши и часто возившего ее шофера Виктора. Миша и Виктор были
моложе мамы на поколение, и их “ты” в комбинации с именем и
отчеством было знаком почтительной симпатии.

[belkafoto.livejournal.com]

Виктор был улыбчивый русский одессит и долго ездил с мамой
на трофейном “джипе” с красным крестом. В нем было что-то от
ординарца, опекающего генерала. Мало того, что он всегда норо­
вил успеть отвезти маму после работы домой на Тверскую — он
полагал, что по дороге надо хоть еды купить. С этой целью он, не
обращая внимания на дорожные знаки, останавливался, где считал
нужным, и говорил выжидающе “Ну? Аштекл брет?” (Хлеба?)

[belkafoto.livejournal.com]

Мне было пятнадцать лет, когда мы начали постоянно бывать с
отцом в Консерватории. Следующие шесть-семь лет мы бывали там
не реже раза в неделю. У папы было больное сердце, и ему нельзя
было торопиться. Когда мы входили в еще полупустой вестибюль
Большого зала, из-за барьера навстречу нам выходил гардеробщик
и снимал с папы пальто. Я не видела в этом ничего необычного.
Как сказали бы сейчас, это “вписывалось в образ”. Впрочем, пока
наши близкие с нами, есть только они сами —“образы” мы создаем
им вслед. Папа был человеком, воспитанным в “прежних” привыч­
ках.
В 1942 году его отозвали из эвакуации в Москву, где он откро­
венно голодал, несмотря на относительно привилегированный
паек Из Перми, где мы с мамой прожили до весны 1943-го, мама
регулярно посылала папе буханку ржаного хлеба с очередным ко­
мандировочным того же министерства. Однажды посылка не до­
шла. Много позже выяснилось, что человек, который вез хлеб, не
выдержал и съел его. Я помню, что папа этого человека очень жа­
лел, как унизившего себя. Мама жалела папу и хлеб.
Папа не мог представить, что кто-либо на работе может позво­
лить себе повысить на него голос По-видимому, хамство еще не
стало всеобщим, потому что до 1956 года таких проблем не возни­
кало. Отец очень тогда горевал по поводу внезапной смерти своего
начальника — человека совсем молодого и необычайно образо­
ванного. Вместо него пришел некто Петухов — тупой чиновник с
солдафонскими замашками.

[belkafoto.livejournal.com]

ьвару.
Уже после смерти отца я часто думала о том, что благодаря ему я
получила довольно своеобразное воспитание. Несмотря на то, что
до десяти лет у меня была няня, колыбельную мне пел папа. Это
были песня Леля из “Снегурочки”: “Туча со громом сговаривалась...”
или пушкинское “Буря мглою небо кроет”. Именно папа целовал
меня на ночь. Позже он беседовал с моими учительницами музыки,
ходил в школу на родительские собрания, встречался с классным
руководителем. Мама побывала в моей школе в первый и послед­
ний раз, когда мне вручали золотую медаль
Папа читал мне вслух сказки Гауфа и рассказы Сетона-
Томпсона, пока я не научилась читать сама. Когда мне было лет
шесть, он принес из библиотеки мои первые “взрослые” книги —
это были “Принц и нищий” и “Оливер Твист”. Заглядывая в свое
детство, я понимаю, что папа, скорее всего, хотел сына, а получив
девочку, воспитывал ее как мальчика — в возможных для себя пре­
делах. Так, в эти пределы не входил спорт, поскольку самому папе
он был недоступен. Зато как-то неявно предполагалось, что важно
быть самостоятельной и уметь путешествовать, что врать —позор­
но, что достойный человек всегда держит свое слово, что на пись­
ма отвечают незамедлительно, а на рабочем столе должен быть аб­
солютный порядок

[belkafoto.livejournal.com]

Вот одна из моих любимых историй. Году в 1913-м отец
на некоторое время приехал из Варшавы в Москву и отправился в
трактир пообедать. Судя по фотографии, он был тогда худощавым
молодым человеком. Посмотрев меню, отец заказал привычное для
себя блюдо “шницель по-венски”. Половой, принимавший заказ,
выслушал, а потом наклонился к отцу и очень тихо сказал; “Барин,
вам не съесть Закажите полпорции”.

[belkafoto.livejournal.com]

В июле 1941 года началась эвакуация крупных московских уч­
реждений на восток Мама сказала, что она останется в Москве, а
мы с няней и папой пусть едем в Иваново, с Наркоматом текстиль­
ной промышленности, где отец тогда работал. На что папа совер­
шенно “железным” голосом ответил, что в войну семьи не расста­
ются, иначе это уже навсегда. Я бы этот (случайно подслушанный)
разговор забыла, если бы эшелон, ушедший в Иваново, не разбом­
били

[belkafoto.livejournal.com]

Мне было лет пятнадцать, когда между нами произошел разго­
вор, значительность которого я смогла оценить много позже Отец
объяснил мне (восьмикласснице!), что никогда и ни при каких об­
стоятельствах нельзя соглашаться стать осведомителем “органов".
Каково бы ни было давление и угрозы. В крайнем случае лучше все
бросить и уехать из Москвы, как это сделал один из друзей отца.
(По-видимому, вокруг мамы уже тогда что-то происходило. Об
этом родители говорили шепотом в другой комнате, считая, что я
сплю.)
Поразительно, что отец, очевидно, был вполне уверен, что я не
заговорю на такие темы в школе.
В отличие от папы мама, при всей ее решительности и напо­
ристости в работе, во внутренней и домашней жизни была во влас­
ти самых противоречивых мифов. Она была очень хороша собой.
У нее были гладкие черные волосы, собранные на затылке в узел,
чистый профиль и безупречная матовая кожа. Косметикой мама не
пользовалась Духи “Красный мак” печально испарялись в мами­
ной тумбочке с застекленным верхом.
До поры — пока это не требовало слишком больших усилий —
мама одевалась с завидным вкусом. Однако в своем вкусе и выборе
она никогда не была уверена. Я так и не смогла понять, каким обра­
зом мама “осваивала” огромные средства на одежду для больных и
персонала, занавески и ковровые дорожки для своих больниц и
санаториев, если в те же годы выбор чайного сервиза за 120 рублей

[belkafoto.livejournal.com]

Получалось, что в работе мама не оглядывалась ни на кого, а в
остальной жизни — все должно было быть “как у людей”. Кого за­
числить в “люди” —это был главный и неразрешимый вопрос Ма­
ма не была так простодушна, чтобы “назначить” образцами кого-
либо из светил, ее окружавших. Миф состоял в том, что такие пра­
вильные люди существовали. Они все успевали — и работать, и
пироги печь, и дом держать
Вообще-то в этом смысле мама как раз и была таким
“правильным” человеком. Как жаль, что никому не было дано ее в
этом убедить

[belkafoto.livejournal.com]

Моя няня Матрена Николаевна
Именно с няней, а не с мамой или папой связаны мои самые
ранние воспоминания. Я помню запах ее грубошерстного
платка, большую плетеную корзину в форме сундука, где она хра­
нила свои вещи, полотняное летнее пальто с перламутровыми пу­
говицами, которые я любила разглядывать Няня растила еще мою
умершую в раннем детстве сестричку и вспоминала о ней с жа­
лостью.
Самые интересные нянины рассказы начинались фразой
“Когда я жила у профессора Неведомского...” Главная притягатель­
ность этих историй заключалась в том, что они существовали в та­
инственном времени “до меня”. Что это, собственно, значило — я
не понимала, и потому лет в шесть, рассказывая своей подруге Ма­
рине какие-то обычные детские выдумки, начинала фразой “Мы
тогда жили у профессора Неведомского”.
Папа считал, что няня меня слишком кутает. Няня папу очень
уважала и несколько побаивалась, поэтому на его замечания не от­
вечала. Если же недовольство исходило от мамы, няня отвечала то­
ном, не допускавшим возражений: “Я у профессора Неведомского
детей воспитывала на белой мебели”.
Кое-что из таких забавных характеристик можно найти в ро­
мане Каверина “Два капитана”, где черты моей няни приданы няне,
воспитывающей племянника Сани Григорьева.
Уже взрослым человеком я наткнулась на имя профессора Не­
ведомского в каком-то мемуарном труде и была потрясена тем, Что
этот человек реально существовал.

[belkafoto.livejournal.com]

Моя няня Матрена Николаевна Шарова была родом из деревни
Воробьево, что под Торжком. Я помню ее пожилой женщиной лет
пятидесяти. В деревне оставалась ее сестра и еще какие-то род­
ственники, о которых я ничего не помню. Иногда в Москву из Ле­
нинграда приезжал нянин племянник и крестник Андрюша, кото­
рый работал в Ленинградском Ботаническом саду. Обычно он
привозил для моего гербария (это было повсеместное детское
увлечение тех лет) разные редкостные растения, которые мне ни­
как не удавалось правильно засушить.
Няня моя была неграмотна. Кампания по борьбе с неграмот­
ностью, продолжавшаяся еще в середине 30-х годов, ее не интере­
совала. Я уже бегло читала, и папа предложил мне учить няню, для
чего специально купил букварь Няня не желала повторять за мной
строки про Машу и маму, и я жаловалась папе, что няня балуется.
При этом няня говорила на очень чистом московском наречии. Я
помню только одно слово, которое, кроме как от няни, я ни от кого
не слышала, — паужин. Паужин полагалось съедать часов в шесть,
после вечерней прогулки. Чаще всего это была гречневая каша. Пе­
ред сном полагалось пить горячее молоко, которое я ненавидела.
Мы гуляли с няней в сквере около Института Маркса—Энгельса
и на площади у Моссовета. Большую часть площади занимал па­
мятник Свободы. Мы играли на его ступеньках и разглядывали
медные доски, на которых был выгравирован текст первой рос­
сийской Конституции. В сквере няня садилась на скамеечку и пре­
доставляла мне полную свободу. В том же сквере гуляли другие де­
ти с нянями вроде моей, а еще немецкая группа тети Розы. Тетя
Роза носила не платок, как все няни, а берет и мне не нравилась

[belkafoto.livejournal.com]

Кроме сквера, мы еще ходили с няней за покупками к Елисееву и
в булочную Филиппова. В 30-е годы эти названия магазинов еще
сохранялись. В булочной мне разрешалось протянуть продавщице
чек через стеклянный прилавок По весне у Филиппова мы покупа­
ли “жаворонков” — сдобные булочки в форме птички, с изюмин­
кой на месте глаза. Черный хлеб продавался на вес, и поэтому
часто к большому куску еще давался довесок Довесок я должна бы­
ла отдать нищему, если он стоял на улице у выхода.
У Елисеева обычно толпилось довольно много народу, и чтобы
не потеряться, я ждала няню на улице, у толстого медного поручня,
отгораживавшего стеклянную витрину. Как-то зимой мне захоте­
лось этот поручень потрогать губами. Хорошо еще, что мороз был
не сильный, и я легко отделалась.
Няня была человеком верующим, и потому в изголовье моей
детской кроватки с сеткой всегда висел образок Николы Угодника.

[belkafoto.livejournal.com]

Меня с собой няня в церковь не
брала, но в Страстной четверг мне разрешалось подождать на па­
перти, пока няня зажжет свечку. Потом мы несли эту зажженную
свечку домой, а рядом с нами в наступающих сумерках колебались
и двигались такие же огоньки. Страстной четверг так и остался для
меня самым непосредственным религиозным переживанием.

[belkafoto.livejournal.com]

Как и любой ребенок, я принимала нянину любовь как должное.
Смутно помню себя в жару и няню у моей кроватки с молитвами
Николе Угоднику. В четыре года я болела какой-то особенно тяже­
лой скарлатиной. Няня самоотверженно пролежала со мной в
стеклянном боксе Боткинской больницы чуть ли не сорок дней.
Когда началась война и нам предстояла эвакуация, няня в по­
следний момент объявила, что она никуда не поедет, а останется
сторожить квартиру. Накануне отъезда меня позвал папа. Он сидел
за письменным столом с зеленым сукном и лампой с зеленым же
абажуром. “Посмотри вокруг, — сказал он мне. — Может быть, ты
этого уже никогда не увидишь”. Папа плакал, не закрывая лица. Мне
еще не было десяти, и я была оглушена происходящим. Как мы
простились с няней —я просто не помню. Больше я ее не видела.
Не знаю, от кого мы узнали, что няня после первых же бомбежек
уехала к себе в Воробьево. Под Торжком были немцы, и о судьбе
няни мы ничего не знали. Уже после возвращения в Москву мама
не раз упрекала меня в том, что я няню забыла. На самом же деле
все обстояло гораздо трагичнее.

[belkafoto.livejournal.com]

Однажды —я не помню, было это еще до конца войны или поз­
же, —я вынула из почтового ящика яркую открытку с маками и ро­
машками, на обороте которой было карандашом написано:
“Фрумкину Марку Романовичу, Нине Борисовне и Риточке”. Это
выглядело странно. По мере того как я читала, я как бы застывала
изнутри и тупела. От имени няниной сестры Дуни сообщалось, что
няня очень болела и некоторое время назад умерла. Были еще ка­
кие-то подробности, касавшиеся жизни няниных родственников.
Текста я не помню, за исключением обрывка фразы “А медальон­
чик золотой с Риточкиными волосиками мы сохранили...” Не бе­
русь объяснить, почему я решила эту страшную открытку спрятать
и никому о ней не рассказывать Наверное, это была детская реак­
ция на настоящее горе Потом признаться мне было неловко, а те­
перь уже и некому.

[belkafoto.livejournal.com]

Довоенное детство
Мое довоенное детство прошло в пределах небольшого фраг­
мента центра Москвы. Он ограничивался Страстной (Пуш­
кинской) площадью и Тверским бульваром, где мы иногда гуляли с
няней или папой, Тверской (улицей Горького), где мы жили, и Ни­
китской (улицей Герцена), где в Хлыновском тупике помещалась
моя первая школа. Тверская для меня тогда “кончалась” зданием
Центрального телеграфа и углом улицы Белинского. В прочие мес­
та — на Красную площадь, в Зарядье — я попадала изредка и с ро­
дителями.
О раннем детстве принято вспоминать как о поре особенно
счастливой, невозвратной и безоблачной. У меня же самые яркие
воспоминания о раннем детстве связаны с необыкновенно острым
ощущением скуки, доходящей до отупения.

[belkafoto.livejournal.com]

Чем я себя занимала до того, как научилась читать, я не помню.
А научившись, я стала читать так быстро, что книг мне постоянно
не хватало. Дома у нас книг было немного: один небольшой стел­
лаж заполняли главным образом черные с позолотой тома Боль­
шой медицинской энциклопедии и темно-красные — собрания
сочинений Ленина. На самой верхней полке стопками лежали тон­
кие тома в бумажных обложках — одно из первых послереволю­
ционных собраний сочинений Горького, собрание сочинений Ве­
ресаева и комплект журнала “Красная Новь” за 1926 год. Но до этой
полки я добралась только по возвращении из эвакуации, когда мне
было о д и н н адц ать лет.
Зато девять томиков “серенького” Пушкина были мне доступны
в прямом смысле слова — они стояли на уровне моей макушки.

[belkafoto.livejournal.com]

Дома читали много. Папа читал книги, газеты и журнал
“Интернациональная литература” — прообраз нынешней
“Иностранки”. Глубокой ночью, когда все в доме спали, читала ма­
ма, утром смущенно признаваясь, что потушила свет только в три
часа Ее любимой книгой был “Мартин Иден” Джека Лондона Но
книг до войны почти не покупали, почему — я не знаю. Обычно
папа приносил книги из библиотеки Дома инженера и техника,
который они с мамой называли “клуб”.

[belkafoto.livejournal.com]

Любую умеренно толстую книгу — страниц в двести — я про­
глатывала за два дня, после чего принималась читать ее заново. Иг­
рать в куклы, как обычно играют девочки, я не любила. Обычно я
фантазировала на темы прочитанных книг, воображая себя среди
папуасов, подобно Миклухо-Маклаю —“Человеку с луны”, или пре­
одолевая препятствия вместе с “Детьми капитана Гранта". Батарея
центрального отопления и подоконник из пестрого серо-белого
камня верно служили моим целям.

[belkafoto.livejournal.com]

Любимой игрушкой была мохнатая обезьянка Яшка. Имя это
было дано по недостатку фантазии —так звали обезьянку в одном
рассказе Бориса Житкова. Узнав об этом, родители испытали неко­
торое замешательство: обезьянку подарил мне друг дома, Яков
Константинович Письменный, по прозвищу “Борода”. Как и мно­
гие из гостей, бывавших у нас до какого-то момента, Яков Констан­
23
тинович занимал тогда немалый пост в Наркомате авиации. Миш­
ка и ослик тоже были подарками, но остались безымянными,
как оказалось, к лучшему. Мишку принес Иван Евдокимович Жуков,
высокий красавец летчик Всех этих людей я помню смутно
только голоса, смех и, конечно, запахи. Люди были молоды, пахли
свежестью, громко смеялись, Иван Евдокимович подбрасывал меня
к потолку, а когда опускал на пол, то я утыкалась в нечто пахнувшее
прямо-таки обольстительно — это была полевая сумка светло-
рыжей кожи. В 1937-м дом в одночасье затих. Е

[belkafoto.livejournal.com]

Родителей не тронули — т. е. не посадили. Ра­
зумеется, вслух ни о чем и ни о ком не говорилось, однако чувство
беды я помню, хотя многое воспринималось как фон, лишенный
содержания.
Детей лет четырех-шести тогда принято было по осени и весне
одевать в шерстяные вязаные костюмчики и такие же шапочки с
помпоном. Я совершенно ясно помню на площади Свободы девоч­
ку Свету в голубом костюмчике, который был чем-то особенно хо­
рош. Я спрашиваю ее, кто ее папа. “Он репрессирован, — отвечает
Света, —он переписывался с Троцким”. Конечно, я не знала, кто та­
кой Троцкий, и уж, во всяком случае, не знала слова
“репрессирован”. Однако я поняла, что ничего подобного никогда
и никому нельзя говорить!

[belkafoto.livejournal.com]

Одно воспоминание тех лет было настолько пронзительным,
что осталось частью моей биографии. Мама по работе была непо­
средственно связана с Орджоникидзе. Как и все в Наркомтяжпро-
ме, она говорила о нем в третьем лице как о “Серго”. Серго упоми­
нался нередко и был какой-то важной частью маминой жизни. 18
февраля 1937 года началось для меня как обычный выходной. Это
означало, что я могу забраться на постель к папе и наблюдать, как
он еще до завтрака читает газету. Именно в это время папе можно
было задавать разные вопросы.
Блаженство мое было прервано тем, что маме позвонили по те­
лефону: Серго только что умер от приступа грудной жабы. Дальше
я вижу как в кинокадре плачущая в голос мама (а она никогда не
плакала) натягивает свой неизменный берет и выбегает из комна­
ты. Наплыв. И вечером, обращаясь к папе “Я приехала, он еще был
24
теплый”. Разговоры о том, что Орджоникидзе не то застрелился, не
то был застрелен, начались после 1956 года. “Быть того не может,
— возражала я. — Моя мама приехала, когда он лежал на столе,
укрытый одеялом до подмышек, — он был еще теплый”. Я не заду­
мывалась о том, что скрыть можно гораздо более крупные вещи,
чем дырочку во френче.

[belkafoto.livejournal.com]

Сегодня меня занимает совсем иное. Как у меня хватило ума,
чутья после 1956 года никогда не спрашивать маму, кто и зачем ее
вызвал и что именно она видела своими глазами. По отношению к
родителям предпочтительнее быть ограниченным, нежели жесто­
ким.

[belkafoto.livejournal.com]

Мой отец был от природы музыкален, как и многие в его семье
Мне не было и шести лет, когда в доме появился инструмент. Это
было фортепиано знаменитой немецкой фирмы “Рениш”. Мне
предстояло учиться музыке. Встречу с первой своей учительницей
я не помню. По словам отца, она сказала, что у меня совершенно
нет слуха. Видимо, папа с этим не мог примириться и потому при­
гласил другую учительницу. Звали ее Раиса Эммануиловна.
Раиса Эммануиловна была сравнительно молодая темноволо­
сая, смуглая женщина, дружелюбная и с живой мимикой. Во время
уроков я обычно сосредоточенно смотрела на украшавшие ее шею
бусы из крупных гладких камней винно-красного цвета и едва ли
что слышала. По ее мнению, действительно, у ребенка не было слу­
ха. Однако Раиса Эммануиловна считала, что слух можно развить.
По крайней мере в последнем она оказалась права, потому что че­
рез два года занятий с ней я сдала экзамен в одну из лучших музы­
кальных школ города.
Заниматься музыкой я, тем не менее, не любила — ни дома, ни в
школе Мне полагалось играть ежедневно полтора часа в два прие­
ма, по 45 минут. Няня Матрена Николаевна усаживалась от меня
слева и следила за тем, чтобы я “играла, что велено, а не балова­
лась”. Мне же было не столько трудно, сколько невыносимо скучно:
ни в шесть лет, ни в девять я не усматривала в этих занятиях ника­
кого смысла. Интересно мне было совсем другое брать аккорды и
слушать, как звуки, вибрируя, медленно замирают где-то за черной
лакированной крышкой инструмента. Надо сказать, что инстру­
мент у нас был действительно прекрасный, с глубоким, бархатным
звуком.

[belkafoto.livejournal.com]

Парадокс в том, что, не любя занятия музыкой, я очень рано по­
любила ее слушать. Помню мое первое отчетливое музыкальное
предпочтение По радио тогда часто передавали сочинение Иппо-
литова-Иванова “Ворошиловский марш”. Это была умеренно бра­
вурная музыка, с повторением определенного ритмического ри­
сунка. С какого-то момента я начинала с замиранием сердца
слушать предуготовления к появлению любимого мною фрагмен­
та мелодии. Фрагмент был коротенький и кончался, едва начав­
шись, о чем я очень жалела. Инструмента у нас тогда еще не было, а
значит, мне было лет пять

[belkafoto.livejournal.com]

Вообще же на радио царила популярная классическая музыка, а
не марши и массовые песни, как это иногда считается сейчас Не­
возможно представить себе московского ребенка, который бы
многократно не переслушал в детстве — разумеется, если того хо­
тел — балетную музыку и “Детский альбом” Чайковского, “Арлези-
анку” Бизе, вальсы и ноктюрны Шопена, русские романсы и
“Форель” Шуберта.
Были у меня в раннем детстве и нелюбимые передачи — глав­
ным образом трансляции опер. Трансляции велись вечером, а ве­
чером у репродуктора я оказывалась только в том случае, когда ма­
26
ма и папа куда-нибудь уходили.

[belkafoto.livejournal.com]

яин необъятной Родины своей”.
Нужно быть очень наивным — или очень примитивным, — да­
бы считать, что кто-то всерьез желал иметь “вместо сердца — пла­
менный мотор”. Едва ли Булат Окуджава и вправду хотел непремен­
но умерет ь “на той единственной гражданской” — но как же мы
любили эту песню уже не в столь далекие времена! Я не сомнева­
юсь в искренности современных публицистов, недоумевающих по
поводу того, как это люди слепо верили, как не понимали, не учи­
тывали, не замечали. По большей части эти упреки адресованы
моим ровесникам — ведь это “нас” потом назвали
“шестидесятниками”. Подобные соображения нередко базируются
на непонимании человеческой психологии вообще и обстоя­
тельств ушедшей эпохи в частности.

[belkafoto.livejournal.com]

Вообще высокая степень тогдашней социальной включенности
ребенка в жизнь страны в целом сейчас непредставима. Более
подробно я буду говорить об этом в связи с войной и моими по­
слевоенными школьными годами. Что касается тридцатых, то са­
мым ярким примером может быть гражданская война в Испании.
Чем на .самом деле была эта война, я по-настоящему поняла, когда
взрослым человеком прочла очерки Оруэлла “Памяти Каталонии”
(Hommage to Catalonia). Правду сказать, у меня не хватило мораль­
ных сил прочесть эту книгу до конца —в такое отчаяние она меня
повергла.

[belkafoto.livejournal.com]

. У меня сохрани­
лась детиздатовская книга стихов А Барто “Над морем звезды” с
фотографиями известного тогда репортера Б. Макасеева. Сейчас
эти фотографии ужасают, напоминая прежде всего о Чечне Тогда
же печальный смуглый мальчик лет пяти в шапочке-“испанке” и с
игрушечной винтовкой на плече был символом беззащитного
добра, противостоящего безусловному злу. Мне очень хотелось
увидеть хоть одного всамделишного испанского ребенка. С этим
пришлось подождать всего одиннадцать лет: когда я стала студент­
кой испанского отделения филологического факультета МГУ, мо­
им ближайшим другом стал испанский мальчик Такие же испан­
цы, только постаревшие, разговаривают и смеются в фильме
Тарковского.

[belkafoto.livejournal.com]

“Зеркало” я первый раз видела примерно в 1976 году. Собствен­
но говоря, слово “видела” не самое подходящее, потому что с пер­
вых же хроникальных кадров я начала не просто плакать, а зали­
ваться слезами так, что на экран смотрела как через залитое
дождем окно. Юная моя спутница смотрела кино: ей было двадцать
Я же, как и сам Андрей Тарковский, смотрела в “зеркало”. И то, что
прежде я считала героизмом, нередко теперь выглядело как не­
оправданная жертва.

[belkafoto.livejournal.com]

И совсем другое —думая, что выбираешь, на деле быть лишь иг­
рушкой тирана, пушечным мясом и лагерной пылью. Нужно ли
было вообще на одномоторном самолете лететь в AiMepHKy через
Северный полюс? Наши солдаты, тянущие на себе увязающие в
илистой грязи Сиваша пушки, чтобы спасти отрезанный от
остальной армии Крым, — не жертвы ли они бездарности коман­
дующих и страха не перед врагом, а перед “особистами”? Сколько
людей обеспечивали наши свершения в лагерях и “шарашках”?
У меня не просто украли праздники — у меня отняли еще что-
то. Мою историю? Мою страну?

[belkafoto.livejournal.com]

Предчувствие беды, с которым, как я потом поняла, жил отец с
момента заключения пакта Молотова — Риббентропа, мне не пе­
редалось. И это при том, что я до сих пор помню “Правду” со
снимком, где Молотов рядом с Риббентропом идет по аэродрому,
и папино возмущение тем, что Молотов идетрядом.

[belkafoto.livejournal.com]

Нашей соседкой по лестничной площадке была Матрена Заха­
ровна — вдова, заходившая иногда к папе за советом. Она растила
одна дочь Лиду, замечательной красоты девочку немного старше
меня, тоже учившуюся музыке. Однажды в июне — это было под
выходной, 14-го, —она зашла к нам и сказала отцу, что собирается
с Лидой погостить к родственникам в Белоруссию, в Оршу. Папа
разгладил свернутую вчетверо вчерашнюю “Правду” и показал
Матрене Захаровне в правом углу первой страницы небольшую
заметку. Заметка называлась “Опровержение ТАСС”. Там было ска­
зано, что все сообщения о том, что на наших западных границах
наблюдается сосредоточение немецких войск, — ложь и провока­
ция
Я в этот момент стояла за папиной спиной, прислонившись к
высокой (для меня тогдашней) спинке стула, на котором сидел па­
па, и потому на всю жизнь запомнила эту газетную страницу и па­
пины слова: “Не езжайте, Матрена Захаровна Это война”.

[belkafoto.livejournal.com]

Матрена Захаровна все-таки уехала и оказалась в оккупации. Я
помню ее уже после войны седой и совершенно сломленной. Лида
почти два года просидела в подполе, заваленная сеном. Проверяя,
нет ли там кого, немецкий солдат проколол ей вилами руку. Рука
зажила, но на музыкальную карьеру теперь уже не было надежды.

[belkafoto.livejournal.com]

Тем не менее даже отец не думал, что все случится так быстро,
потому что 21 июня мы наконец переехали на дачу. Это было се­
рьезное мероприятие хотя дача у нас была своя, на зиму там, кро­
ме мебели, ничего не оставляли и даже снимали электросчетчик
Готовили на керосинках и потому из города, кроме кастрюль, тазов
и прочей утвари, везли керосин в огромных, почти в мой рост,
3 -1 9 4 5 33
оплетенных бутылях Папа ехал с грузовой машиной, потому что
мама никогда не помнила дороги, а мы с няней — электричкой.
Мама тоже приезжала поездом, но после всех нас, приведя в поря­
док квартиру.
Самым важным человеком в день приезда был электрик Вдовин,
негромкий человек в гимнастерке, с совершенно красным от
пьянства лицом. С утра 22-го папа отправился за ним в конец на­
шего поселка к постройкам, называвшимся тогда “бараки”. Вернул­
ся он один и сказал, что у кого-то громко работало радио и что-то
такое он услышал, из чего следовало, что вроде бы будет выступать
Молотов. Узнать что-нибудь более определенное можно было у
нашего соседа Лужецкого — у него был радиоприемник, по тем
временам большая редкость. Лужецкий жил наискосок от нас, сов­
сем рядом со станцией. Папа взял меня за руку, и мы вышли из ка­
литки.

Не успели мы повернуть к забору Лужецкого, как на дороге
появился запыхавшийся человек в берете, который на бегу крикнул
папе, что и когда немцы бомбили.
Поворачиваясь, чтобы вернуться домой, папа сказал мне “Ты,
пожалуйста, не огорошивай маму”. Что происходило дальше в этот
и много следующих дней, я совершенно не помню. Мой разговор с
отцом накануне отъезда из Москвы я уже описала выше.

[belkafoto.livejournal.com]

Первым этапом нашей эвакуации был Дзержинск, небольшой
промышленный город под Горьким. Ехали мы туда долго, старин­
ным колесным пароходом. По дороге мы узнали, что Москву бом­
били. В Дзержинске мы пробыли до конца октября 1941 года. Надо
думать, что тогда и кончилось мое детство. Девочка, которая пере­
ходила улицу Горького только с няней, осталась в незнакомом го­
роде одна. Я ходила в какую-то школу, сама спускалась в убежище,
если тревога была днем, помогала выводить туда маленьких из дет­
сада, который был в нашем дворе.
Дзержинск был построен вокруг химических заводов и в этом
смысле мог бы считаться тогдашним аналогом каких-нибудь На­
бережных Челнов. Помимо самих заводов с их наполненными
взрывоопасными веществами емкостями, кругом были огромные
склады химического оружия — не знаю уж, какого именно. Город
бомбили часто, кругом все горело, но особого страха я не испыты­
вала — по малолетству и глупости. Ужаснулась я по-настоящему,
когда в Москве 16 октября началась паника. Отец по делам службы
числа 18-го поехал в Горький. Все шоссе было запружено людьми,
уходившими из Москвы пешком. Каким-то образом вышел из этой
медленно движущейся массы оборванный человек Папа узнал в
нем своего давнего товарища, Рашковского. Оба они, по рассказам
отца, разрыдались. Рашковский шел пешком вторые сутки.