Год уходит

[arbeka]

Год уходит

И, похоже, его подталкивают со всех сторон.

Вчера закончилась затянувшаяся фиеста.
Пора думать о следующих выходных.

А самые дальновидные уже намекают на Рождество.
В маленькой деревушке смогли раскрутиться на базарчик.
Экономически он себя вряд ли оправдает.
Но детишкам веселье, взрослым - общение.

https://belkafoto21.livejournal.com/77667.html

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

В 1934 году была принята к постановке комедия Шекспира «Много шума из ничего». Подыскивая подходящего композитора, мы обратили внимание на совсем еще молодого Тихона Николаевича Хренникова. Хренников только что окончил композиторский факультет Московской консерватории и впервые выступил перед московской публикой со своей Первой симфонией. Симфония произвела хорошее впечатление своей свежестью и искренностью. Автор был, без сомнения, талантлив. После некоторых колебаний мы решили его пригласить. Решающим моментом оказалась его молодость: ему было тогда всего 22 года. Мы давно хотели завязать тесные деловые отношения с очень молодым и очень талантливым композитором, который мог бы, формируя свой творческий стиль, воспринять и кое-что из особенностей стиля нашего театра, с тем чтобы в дальнейшем вступить с нами в длительный творческий союз.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда этот веселый крепкий паренек с курносым русским лицом и с хитроватыми маленькими глазками появился у нас за кулисами, он сразу всех обворожил. Через несколько дней он был на «ты» чуть ли не со всем театром, хлопал по плечу заслуженных артистов и разгуливал по коридорам, держа за талию наших девушек. От него распространялась атмосфера здоровья, непосредственности и неподдельного веселья. Наш театр ему, видимо, очень понравился. Возможно, он впервые в жизни встретил сразу такое большое количество интересных и интеллигентных людей. Одним словом он приложил все старания, чтобы стать «своим» у нас, и ему это скоро удалось. Особенно потому, что музыка, которую он начал писать для «Много шума из ничего», была очень хороша и прекрасно подходила к спектаклю. В этой музыке было много неожиданно тонко и со вкусом написанных стилизованных старинных танцев и веселых задорных песенок. Гармонии были свежи и достаточно модернистичны. Инструментовка была мастерская. Чувствовалось явное влияние Шостаковича, да и сам Тихон Николаевич («Тишка», как мы его начинали звать) этого не отрицал.

– У меня два бога, – говорил он часто, усаживаясь за рояль, – Чайковский и Шостакович.

Как и большинство недавних студентов, жил он не то в общежитии, не то в какой-то комнатушке вместе со своей бабушкой, где-то на окраине Москвы. И вот, желая помочь Хренникову создать нормальные условия жизни, наш театр нашел для него очень хорошую комнату с роялем в театральном доме, в квартире одной из наших актрис – Ксении Г.

Ксения была вдовой одного из самых выдающихся вахтанговских актеров, и, ввиду заслуг ее покойного мужа перед театром, за ней была закреплена прекрасная квартира, в которой жила она теперь совершенно одна. Хренников въехал в свою новую комнату и быстро в ней акклиматизировался. Первое время он жил с хозяйкой весьма дружно, и оба они были довольны друг другом. Тишка играл целыми днями на рояле, пел, сочинял. Хозяйка смотрела на него с уважением, смешанным с восхищением, ухаживала за ним и создавала для него то, что называется «идеальной творческой обстановкой». Эта идиллия продолжалась несколько месяцев. Но затем Хренников сделал то, что часто делают молодые люди, которые живут в хороших комнатах и имеют «идеальную творческую обстановку»: он женился.

[belkafoto.livejournal.com]

Если бы он женился на своей квартирной хозяйке, то вся композиторская, да и всякая иная его биография пошли бы по совершенно иному руслу, чем они пошли впоследствии. Возможно, из него получился бы выдающийся композитор, во всяком случае данные для этого у него были. Но Хренников женился не на своей очаровательной квартирной хозяйке, а на совершенно другой женщине. Он женился на Кларе Вакс.

Об этой, в своем роде бесспорно замечательной, особе стоит сказать подробнее. Летом 1930 года в доме отдыха московских ученых в Болшеве под Москвой я встретил впервые Клару Вакс. Ей было тогда не больше двадцати лет. Худенькая женщина, с бледным узким лицом, с тонким ртом – она не была красива. Ее грустные глаза удивительно не вязались с саркастической и ядовитой манерой ее разговора. Вечно старалась она кого-нибудь уколоть. Она была умна – умом острым и злым. Была она кандидатом партии.

В то время, когда я с ней познакомился, Клара только что развелась со своим вторым мужем и вышла замуж за третьего – начинающего литературного критика Тарасенкова – белобрысого курчавого паренька лет двадцати двух. При всей неустойчивости и кратковременности своих увлечений и некотором бесспорном легкомыслии, Клара влюблялась в своих мужей страстно и сейчас же начинала делать им карьеру. О, эта женщина просто гениально умела делать карьеру своим мужьям! Все средства пускала она в ход, не брезгуя ничем. Все ставила на одну карту и всегда добивалась своего. И ведь не какую-то там литературную, или музыкальную, или научную захудалую карьеришку. Такой мелочью Клара не интересовалась. Она делала из своих мужей больших партийных руководителей, крупных советских карьеристов государственного масштаба, суровых твердокаменных большевиков, беспощадных разоблачителей всех и всяческих врагов советской власти, верных слуг партии и советского правительства.

Для этого она прежде всего начинала с обработки самого мужа. Быстро и ловко удаляла она все ненужные моральные преграды, которые, увы, все еще часто отягощают ненужным грузом совесть многих смертных. Затем Клара внушала своему избраннику, что именно он является самым великим и гениальным человеком в Советском Союзе (кроме, конечно, товарища Сталина). Когда вся эта подготовка была проведена, тогда уже вступали в бой партийные связи, намечался точный план действий, и очередной Кларин муж начинал с фантастической быстротой карабкаться по советской карьерной лестнице. Ведь совсем еще недавно был Тарасенков скромным студентом-комсомольцем Литературного института.

[belkafoto.livejournal.com]

А вот он уже и в партию пролез, и в Союз писателей, и еще там в какую-то группу, которая как раз начинает забирать высокий полет и заворачивать большими делами. А вот выступил он на какой-то конференции с суровой критикой и беспощадными обличениями видных советских писателей. И ведь что удивительно: как раз в точку попал! Как раз обличил того, кого требовалось. Вот уже и в «Правде» о нем написали. А вот уже и он, Тарасенков, в «Правде» написал статейку и в ней разнес уже совсем в пух и прах лучших советских поэтов. Ай да Тарасенков! Вот его уже и в правление Союза писателей выбрали, и в редакции двух больших журналов пригласили. Уже трепещет всё от одного вида свирепого советского критика Тарасенкова. Велик Тарасенков! С гранитных неприступных марксистско-ленинско-сталинских позиций громит он формалистов, космополитов, конструктивистов, натуралистов, разоблачает буржуазные вражеские влияния в советской поэзии.

Ловко орудует Тарасенков партийной дубинкой – летят клочья от поэтов и прозаиков. Но ведь, заметьте, как ловко и лавирует он на опасных изгибах генеральной линии: вот и похвалил кого-то, кого только еще недавно в порошок стер; вот и по плечу кого-то похлопал и сказал несколько теплых слов какому-то формалисту. Оказывается, это был не настоящий формалист, а так – слегка сбившийся с путей праведных социалистического реализма. И ведь опять верно! Как раз и в «Правде» написано о «бережном отношении к нашим литературным кадрам»… А вот надо Тарасенкову и в тень на время отойти, с тем чтобы немного позже еще более активно вылезти на самую что ни на есть столбовую дорогу литературной политики советской власти. А за всем этим стоит умный, расчетливый, талантливый и преданный режиссер – Клара Вакс.

[belkafoto.livejournal.com]

Сейчас Тарасенков – один из первых литературных критиков Советского Союза. Сделав блестящую карьеру своему мужу, Клара обычно разводилась с ним и выбирала себе следующего. Конечно, этот следующий должен был носить в себе зародыши своего большого будущего, т.е. быть попросту способным человеком. Чем способнее был муж, тем больше было у него возможностей. Вот только как быть с совестью? Вдруг попался бы Кларе какой-нибудь совестливый чудак с «моральными преградами» из чересчур твердого материала, предпочитающий путь скромного честного специалиста блестящей карьере партийного громилы? В этом была, конечно, известная опасность и риск. Но велика власть умной жены над совестью мужа! В конце концов, Клара ведь не посылала своих мужей грабить государственный банк или устраивать покушение на товарища Сталина. Наоборот. Она как раз делала из своих мужей великолепных большевиков, за которых ее должен был бы благодарить как раз сам товарищ Сталин.

И вот Клара еще один раз вышла замуж – за Тишу Хренникова. На этот раз ей определенно повезло. Ее новый муж был не только просто способный малый, но и по-настоящему талантливый человек. Возможности открывались интересные и заманчивые.

[belkafoto.livejournal.com]

После своей женитьбы Тишка начал меняться у нас на глазах. Быстро исчез его товарищеский тон со всеми нами. Появились солидность и важность во всей осанке. Ходить и двигаться стал он значительно медленнее. Уже неловко стало к нему обращаться «Тиша» – начали его мы все звать Тихоном Николаевичем. Разговаривать он стал все больше с народными да с заслуженными артистами, а к нам в фойе оркестра и вообще перестал заходить. Его квартирная хозяйка – Ксения Г. – как-то сразу прекратила свои восторженные рассказы о своем талантливом жильце и, в ответ на вопросы о молодоженах, отмалчивалась с каким-то испуганным видом. Вскоре она мне сказала, что Клара, а за ней и Тихон Николаевич перестали с ней разговаривать и даже здороваться, придравшись к какому-то пустяку на кухне. Еще через несколько дней я вошел в наш театральный буфет и был поражен видом плачущей Ксении, которую с сочувственным и возмущенным видом обступили наши актеры.

– В чем дело? – спросил я.
– Выселяют. Тихон Николаевич и Клара выселяют меня из моей квартиры, – сквозь слезы произнесла бедная женщина. – Уже и ордер достали от жилищного управления и какие-то бумажки из ЦК партии и из Союза композиторов. Плохо мое дело. – Ксения разрыдалась.

[belkafoto.livejournal.com]

Оказывается, Хренников успел уже вполне созреть и осознать собственное величие, а посему и решил, что в советском государстве не может быть такого возмутительного положения, когда одинокая и ничем не выдающаяся актриса имеет всю квартиру в своем распоряжении, а он – талантливейший молодой советский композитор, краса, гордость и надежда советской музыки – занимает, вместе со своей супругой, одну только комнату. Посему пошел Хренников по всяким высоким партийным и советским учреждениям строчить доносы и лить грязь и клевету на бедную Ксению. В своих доносах композитор Хренников доказывал как дважды два – четыре, что надлежит немедленно выселить эту ничтожную, зловредную и морально разложившуюся женщину, имеющую к тому же, как оказывается, и антисоветский душок в своих мыслях и высказываниях, дочь фабриканта и вообще сомнительного социального происхождения, словом – элемент чуждый в политическом отношении.

В самом нашем театре пошел Тишка вместе с Кларой к нашей директорше – Ванеевой – старой и глупой партийной даме – и в парторганизацию – к парикмахеру Ване Баранову и, как ни странно, вполне их обоих убедил, что, с точки зрения интересов партии и советской власти, надлежит безусловно выселить актрису нашего театра из ее собственной квартиры в нашем театральном доме и отдать эту квартиру Тишке Хренникову и Кларе. Но ошиблась Клара!

[belkafoto.livejournal.com]

Не «разведала силы противника» достаточно хорошо. Допустила огромный промах, прямо для нее непростительный. Просмотрела она товарищескую солидарность вахтанговцев, а главное, их безграничные связи, которые в то время (в 1936 году) были еще вполне на высоте. Да и Лев Петрович Русланов был тогда еще жив. За Ксению вступился весь театр, как это всегда бывало в таких случаях. Кто-то из наших руководителей съездил куда следует, и сразу потеряли все хренниковские бумажки свою силу и свое значение. И на следующий день Лев Петрович выселил Тишку и Клару при помощи своих дворников. Просто вот так пришли эти два дворника в белых фартуках к Кларе и Тишке в комнату и сказали:

– Так что Лев Петрович приказали вам выметаться из квартиры и чтобы к вечеру тута ваших вещей и духу не было. А то, сказали Лев Петрович, придут милиционеры и плохо будет…А на следующем художественном совещании наш председатель Куза предложил нам всем не пускать и на порог нашего театра этого прохвоста Хренникова.
И мы все с радостью приняли это предложение. А директорша наша – толстая партийная дама Ванеева – приятельница Ленина – потеряла свой последний авторитет и последние остатки уважения у нас всех после этой скверной истории и вынуждена была вскоре уйти из театра.

Для Клары все это было серьезным поражением. Но разве могло ее это обескуражить и сбить с намеченного пути? Конечно, нет. Она, как и всегда, добилась своего и, в конце концов, сделала из талантливого, веселого, простого паренька всемогущую руку Политбюро в музыке, зловещего музыкального жандарма, может быть, самую мрачную фигуру за всю историю русской музыки.

[belkafoto.livejournal.com]

Ти́хон Никола́евич Хре́нников (28 мая (10 июня) 1913, Елец, Орловская губерния — 14 августа 2007, Москва)[7] — советский и русский

Жена (с 1936 года) — Клара Арнольдовна Хренникова (урождённая Вакс), журналистка, сестра драматурга и театрального критика Бориса Арнольдовича Вакса и актрисы немого кино Марии Арнольдовны Арнази (по мужу Боршак, 1898—?)[23].

Дочь — Наталья Тихоновна Хренникова (род. 1940), художница театра и кино.
Внук — Андрей (род. 1966), окончил МГИМО, президент благотворительного фонда Т. Хренникова в поддержку музыкальной культуры (от брака в 1966—1996 годах Натальи Хренниковой с Игорем Кокаревым).

[belkafoto.livejournal.com]

Борис Арнольдович Вакс (1889, Бердичев, Житомирский уезд, Волынская губерния, Российская Империя — ?) — русский советский драматург и театральный критик, переводчик, журналист.

Родился в 1889 году в Бердичеве, Житомирский уезд Волынской губернии (в настоящее время — Житомирская область, Украина)[1]. Перед Октябрьской революцией эмигрировал из России по политическим мотивам. Учился в университетах Италии и Швейцарии. После победы большевиков вернулся в страну, в Гражданскую войну — военком Оперативного управления штаба Туркестанского фронта, начальник политотдела Управления по формированию и обучению войск, заведующий политотделом Туркфронта[2]. После войны работал в Народном комиссариате иностранных дел. В составе делегации РСФСР участвовал в Генуэзской конференции[3].

В литературной среде был известен в первую очередь как драматург. Автор пьес «Парижская коммуна», «Пока они сражались» (поставлена в филиале Малого театра в 1927 году)[4]. В конце 1930-х годов жил в Лаврушинском переулке в одной квартире со Шкловскими и Харджиевым. У Шкловских во время приездов в Москву останавливался Мандельштам, который запечатлел Вакcа, озабоченного ремонтом своей комнаты, как «ремонтнодышащего Вакса»[5].

[belkafoto.livejournal.com]

Во время Великой Отечественной войны Борис Вакс вступил в народное ополчение и был направлен в 1-й батальон 22-го стрелкового полка 8-й Краснопресненской дивизии, где сформировались две писательские роты[3]. Он был назначен политруком одной из рот. Во время битвы за Москву попал в окружение и пропал без вести в октябре 1941 года. Однако впоследствии был выпущен секретный приказ, в котором Вакс обвинялся в переходе на сторону врага. По данным армии, он проживал на территории Смоленска, работал в качестве переводчика и носил немецкую военную форму[1]. Дальнейшая его судьба неизвестна.

[belkafoto.livejournal.com]

Юрий Елагин
УКРОЩЕНИЕ ИСКУССТВ
М. Ростропович. Памяти моего большого друга Юрия Елагина

Я прочитал «Укрощение искусств», когда был еще советским артистом и приезжал в США на гастроли. Книга так понравилась мне, что я решил пойти на риск и взять ее с собой, в Советский Союз. Мне повезло – в тот раз меня не обыскали на советской таможне. И я знаю, что многие мои друзья с огромным удовольствием читали эту книгу, хотя тогда любая литература, содержавшая критику советского прошлого и настоящего, считалась криминалом и читать ее было опасно.

В страшном 1937 году мне исполнилось 10 лет. Конечно, я не ощущал события 1930-х годов, описываемые в книге Елагина, так остро, как взрослые. Но хорошо помню это общее чувство тревоги и страха. Друзья моих родителей постепенно исчезали в ГУЛАГе. Бывало, мы приходили к ним в гости и вдруг видели на дверях красную сургучную печать. Мы сразу понимали, в чем дело, и уходили. Моих родителей, слава богу, террор миновал, однако многие их друзья были репрессированы. Кроме того, я уже в то время занимался музыкой и хорошо знал, как травили Шостаковича. У нас в семье это очень сильно переживали.

Несмотря на то что многие мрачные стороны жизни тех лет воссозданы в книге Елагина, и воссозданы достоверно, общий тон повествования остается очень мягким и человечным. Многие сцены пронизаны неподдельным юмором. Я очень люблю такую манеру. Особенно интересно мне было читать про людей, которых я знал лично; известных композиторов, профессоров Московской консерватории, музыкантов.

Многие страницы посвящены описанию привилегированной жизни советской верхушки. Высшее партийное руководство имело не только все мыслимые материальные блага – лучшие музыканты, певцы, актеры должны были являться по их зову и выступать перед ними, они смотрели фильмы, которые другим не были доступны.

Но и сами признанные деятели искусства тоже пользовались большими привилегиями. Юрий Елагин очень хорошо и умело – порой двумя-тремя штрихами – воссоздает эту атмосферу Москвы 1930-х годов.

http://flibusta.is/b/315676/read

[belkafoto.livejournal.com]

Система привилегий осталась и в послевоенные годы, так что я ее хорошо знаю. Помню, с какой завистью я относился к профессорам Московской консерватории, имевшим так называемую «лимитную книжку» для обедов в ресторане «Арагви». Они ходили туда и потом возвращались в консерваторию немножко навеселе. С одной стороны, я преклонялся перед ними, но, с другой, мне было горько, потому что очень хотелось есть. А когда я получил первую премию на всесоюзном конкурсе в конце 1945 года, мне тоже дали «лимитную книжку» пополам с пианистом Михновским. В этой книжке были талоны, и вот по этим талонам мы получали в специальном «распределителе» соответствующие продукты, которые сильно отличались от того, что было доступно другим людям. Также Елагин описывает специальные дома отдыха, специальные больницы, особую систему распределения квартир – всё это осталось и в последующие годы.

Большое место в «Укрощении искусств» уделено Сталину. Его личные вкусы определяли всю музыкальную и театральную политику в Советском Союзе. Если ему не нравился какой-то композитор, исполнитель, актер или драматург, творческая судьба человека обрывалась. Хрущев – тот хоть иногда сознавался, что в музыке он ничего не понимает. Но не Сталин. И не Жданов. Музыкальные познания Жданова ограничивались тем, что он умел двумя пальцами сыграть на рояле «чижика-пыжика». Но при этом считал себя большим эрудитом в музыке и выступал от имени всего народа, так же как и Сталин. У них была одна логика: «Если я чего-то недопонимаю, значит, это просто плохо». А признав что-то плохим, они начинали рубить все, что им не нравилось, под корень.

Сам Юрий Елагин был не только скрипачом, но и тончайшим знатоком музыки. Я очень прислушивался к его замечаниям. Когда он после концерта говорил мне, что вот такое-то место было сыграно недостаточно хорошо, я всегда настораживался и начинал расспрашивать его, почему ему так показалось. Даже когда мне бывало обидно и я возражал ему, в глубине души я знал, что он прав.

Такую же нелицеприятность оценок и понимание природы прекрасного читатель найдет и в его книге «Укрощение искусств». Он написал ее 40 лет назад, уже живя в эмиграции, потому что считал своим долгом заполнить «белые пятна» русской истории – той истории, живым свидетелем которой он был. Сейчас в России многие говорят о необходимости заполнения «белых пятен», газеты и журналы печатают воспоминания, которые еще три года тому назад, казалось, были бы немыслимы на страницах советской прессы. Переиздание книги Елагина в такой момент – событие важное и радостное.

[belkafoto.livejournal.com]

Мстислав Ростропович

1988

В этой книге описал я то, что видел, слышал и пережил в течение десятилетия 1930-1940-й.

Я приложил все мои старания для того, чтобы быть как можно более объективным и точным, как в изложении фактов и в характеристиках людей, так и в хронологических датах.

Большинство из описываемого мною я наблюдал лично. Большинство из лиц мною упоминаемых я лично хорошо знал. Я не изменял их имен. Это не имело бы никакого смысла, потому что эти имена слишком хорошо известны в Советском Союзе и до сих пор постоянно упоминаются в советской прессе, посвященной театру и музыке. В тех немногочисленных случаях, когда я вынужден был изменить фамилии из соображений безопасности данных лиц, я это всегда оговаривал в примечании.

Хотя смысл всего происходившего в те годы в искусстве Советского Союза был глубоко трагичен, читатель найдет в этой книге многое такое, что произведет на него странное и, возможно, смешное впечатление. Некоторые же факты покажутся ему просто глупыми. И это совершенно естественно. Потому что современное коммунистическое однопартийное государство есть не только самая жестокая и бесчеловечная форма организации из всех созданных когда-либо людьми, но и самая глупая из них.

Ю. Елагин

Houston. Texas

12 мая 1950 г.

[belkafoto.livejournal.com]

Мстисла́в Леопо́льдович Ростропо́вич (27 марта 1927, Баку — 27 апреля 2007, Москва) — советский и российский

Мстислав Ростропович родился 27 марта 1927 года в семье профессиональных музыкантов — виолончелиста Леопольда Ростроповича, сына пианиста и композитора Витольда Ростроповича, и пианистки Софьи Федотовой, в Баку, куда семья переехала из Оренбурга по приглашению азербайджанского композитора Узеира Гаджибекова[4].

Начал заниматься музыкой в раннем детстве с родителями. В 1932—1937 годах учился в Москве в Музыкальной школе имени Гнесиных[5]. В 1941 году его семья была эвакуирована в Чкалов,

Леопо́льд Витольдович Ростропо́вич (26 февраля 1892 — 31 июля 1942) — советский виолончелист, педагог и дирижёр, профессор Саратовской и Азербайджанской консерваторий. Заслуженный артист РСФСР (1935). Отец Мстислава Ростроповича.

В начале Великой Отечественной войны семья эвакуировалась в Оренбург, где Ростропович преподавал в музыкальном училище и подрабатывал игрой в кинотеатре. 31 июля 1942 года умер от сердечного приступа[1].

Семья

Был женат на Софье Николаевне Федотовой (1891—1971) — профессиональной пианистке, происходившей из оренбургской музыкальной семьи[2].

Дочь — Вероника Леопольдовна Ростропович (1925—2006).

Сын — Мстислав Леопольдович Ростропович (1927—2007).

Витольд-Войцех Ганнибалович Ростропович (22 апреля 1856[2], Скотники[pl], Сохачевский уезд, Варшавская губерния[1] — 25 сентября 1913, Воронеж) — пианист, педагог, композитор, издатель и составитель сборников педагогических пьес для фортепиано. Отец виолончелиста Леопольда Ростроповича, дед виолончелиста Мстислава Ростроповича.

[belkafoto.livejournal.com]

Юрий Борисович Елагин (англ. Yuri Yelagin) (31 мая 1910, г. Москва, Российская империя — 21 августа[1] 1987, г. Вашингтон, США), русско-американский скрипач, писатель, театральный деятель.

Играл в оркестрах ряда московских драматических театров, включая МХАТ, Театр имени Вахтангова и др.

Родился в Москве в семье инженера из династии крупных фабрикантов — до революции деду Елагина принадлежала текстильная фабрика в г. Богородске. В 1929 году вместе с отцом был арестован; после проведения трех с половиной месяцев в Бутырской тюрьме, отпущен.

Во время Второй мировой войны будучи в Кисловодске, оказался в зоне оккупации[2]. Стал сотрудником Министерства пропаганды (отдел «Винета»)[3], жил в Берлине, затем вместе с женой Верой переехал в Торн[4][5], где выступал как музыкант[6].

После войны находился в лагерях для перемещенных лиц (в июне 1945 года — в городе Хоф[7]). Избежав выдачи в СССР, ненадолго поселился в Мюнхене[8], а в декабре 1947 года эмигрировал в США. Стал концертмейстером Хьюстонского симфонического оркестра (Houston Symphony Orchestra) под управлением Леопольда Стоковского (Leopold Stokowsky).

В 1965 году оставил музыку, переехал в Нью-Йорк и занялся литературным творчеством в качестве писателя и переводчика. Писал для журнала «Америка», до конца жизни был главным редактором русскоязычной версии журнала «Диалог», в котором печатались произведения известных американских писателей, а также критика, поэзия, философия и статьи на актуальные общественные темы.

Автор книги «Укрощение искусств» (1952; выдержала несколько изданий) и одной из лучших[источник не указан 578 дней] биографий В. Э. Мейерхольда «Темный гений. Всеволод Мейерхольд» с предисловием Михаила Александровича Чехова (1955).

[belkafoto.livejournal.com]

Весной 1930 года мой учитель Василий Петрович Ширинский – известный московский скрипач и композитор – пригласил меня сыграть спектакль «Петр Первый» во Втором Художественном театре. Сам Ширинский был в этом театре концертмейстером оркестра.

Так в первый раз в моей жизни вошел я в театр с артистического подъезда.

До сих пор помню я то смешанное ощущение любопытства и восхищения, с которым я шел подлинному коридору за кулисами со скрипичным футляром в руках, направляясь в фойе театрального оркестра. По коридору бегали костюмеры, парикмахеры и бутафоры. Навстречу мне шли великолепные вельможи Петровской эпохи в ярких, шитых золотом камзолах, в париках и со шляпами. Перед огромным зеркалом в конце коридора стояло несколько дам в широчайших шелковых платьях, какие носили в конце XVII столетия. На головах у них были необыкновенно сложные и красивые прически. Все они показались мне изумительными красавицами, каких я еще в жизни не видывал. Наконец я вышел на сцену. Рабочие тащили декорации, стучали молотками; кругом висели какие-то занавеси, сукна, канаты, стояла мебель странного вида, сновали люди – словом, шла та деятельная и организованная суета, которая, вероятно, бывает па сценах всех больших театров мира за полчаса до начала спектакля.

Оркестр помещался на самой сцене сбоку, на высокой площадке, куда надо было взбираться по крутой лестнице. Я пришел одним из первых, чтобы успеть просмотреть мою партию.

Постепенно площадка стала наполняться музыкантами, и кругом воцарился тот, всегда милый моему сердцу, шум, который производят несколько десятков настраиваемых инструментов перед появлением дирижера за пультом.

Так было и сейчас. Появился дирижер, сцену залил яркий свет, стало сразу удивительно тихо… На дирижерском пульте зажглась красная лампочка.

Дирижер взмахнул палочкой. Спектакль начался.

В ту пору мне было девятнадцать лет. За несколько недель до того вышел я из Бутырской тюрьмы ОГПУ, где просидел три с половиной месяца, будучи арестован в одну ночь с моим отцом. Я вышел на свободу «по чистой», т.е. без каких-либо неприятных последствий для меня. Мне было разрешено и дальше жить в Москве. Вероятно, этим я был обязан моему возрасту. Мой отец не был столь счастливым, и когда через шесть месяцев после ареста он вышел из тюрьмы, то получил предписание в трехдневный срок покинуть Москву. Это было в то время обычной мерой по отношению к москвичам, просидевшим некоторое время в тюрьме ОГПУ, обвинение против которых не подтверждалось.

[belkafoto.livejournal.com]

Отец мой происходил из семьи московских фабрикантов. Текстильная фабрика, принадлежавшая до революции моему деду, находилась в 60 километрах от Москвы в городе Богородске. Сам отец получил превосходное образование в Германии и Англии и был первоклассным инженером – специалистом по текстильной промышленности. Моя мать была дочерью директора одной из крупнейших московских фабрик. Она хорошо играла на рояле. Ее любимыми композиторами были Бетховен, Шопен и Лист. Именно матери был я обязан своими первыми музыкальными впечатлениями.

Мой отец не принимал участия в Гражданской войне и года через два после Октябрьской революции 1917 года начал служить как специалист в различных советских учреждениях. К тому же времени (точнее, к 1918 году) относятся и мои первые уроки скрипки у концертмейстера московской оперы Фердинанда Фердинандовича Гроббе. Это был пожилой немец, педантичный и требовательный. Сам он был учеником знаменитого Иоахима и считался в Москве вполне солидным скрипачом.

Когда я начал музыкальные уроки, мои родители и не предполагали, что я смогу стать в будущем профессиональным музыкантом. Как и в большинстве других московских старых семей, музыка не имела в глазах моих родителей репутации серьезного занятия, которому можно посвятить всю свою жизнь. С большим уважением и с восхищением относились только к музыкантам такого масштаба, как Рахманинов, Ауэр или Зилоти. К музыкантам более скромным относились хорошо, но с некоторым предубеждением, как к людям из другого все-таки круга. Это предубеждение оставалось в силе в течение первого послереволюционного десятилетия.

К тому времени, когда нас с отцом арестовали – осенью 1929 года, – отец служил на большой советской фабрике, где он был главным инженером, а я играл на скрипке уже довольно порядочно. Моя любовь к музыке стала серьезна и устойчива. Я уже начинал подумывать о том, чтобы избрать музыку своей профессией, но отец все еще не хотел об этом слышать.

[belkafoto.livejournal.com]

Первым результатом всего этого было то, что летом 1929 года нас всех лишили избирательных прав. Мы стали «лишенцами». Категория «лишенцев» среди советских граждан – это категория неполноценных граждан низшего разряда. Их положение в советском обществе во многом напоминало положение евреев в гитлеровской Германии. Государственная служба и профессии интеллигентного труда были для них закрыты. О высшем образовании не приходилось и мечтать. Лишенцы были первыми кандидатами в концлагеря и в тюрьмы. Кроме того, во многих деталях повседневной жизни они постоянно чувствовали униженность своего общественного положения. Я помню, какое тяжелое впечатление на меня произвело то, что вскоре после лишения нас избирательных прав к нам в квартиру пришел монтер с телефонной станции и унес наш телефонный аппарат. «Лишенцам телефон не полагается», – сказал он кратко и выразительно.

[belkafoto.livejournal.com]

После того как я сыграл мой первый спектакль во Втором Художественном театре, мое будущее приняло определенное направление. Необходимость совпала с моими желаниями. Я почувствовал, что без профессии музыканта жизнь не имеет для меня большого смысла.

Я продолжал часто играть в театре, заменяя то одного, то другого из скрипачей оркестра, однако на постоянную службу меня не принимали и принять не могли: я ведь продолжал оставаться «лишенцем».

[belkafoto.livejournal.com]

Необычайной представляется мне всегда история русской культуры на фоне общей истории культуры Европы. Эта великая европейская культура в течение столетий медленно и верно шла к своему расцвету. Веками создавались бессмертные творения. XV век дал Леонардо да Винчи и Рафаэля; XVI – Тициана и Шекспира; XVII – Рубенса и Рембрандта; XVIII – Баха и Моцарта. В России же к началу XIX века не было еще ничего или почти ничего. И вот, в течение менее чем одного этого самого XIX столетия, русская культура развилась стремительно и неудержимо быстро догнала своих европейских сестер. Как яркий метеор озарила культура России, в конце прошлого и начале этого века, последние десятилетия великой европейской цивилизации.

[belkafoto.livejournal.com]

Еще в конце двадцатых годов в Москве было множество превосходных театров, которые отличались друг от друга не меньше, чем, например, отличается Рокфеллер-центр в Нью-Йорке от прекрасной старинной испанской церкви где-нибудь в Новой Мексике. Был Художественный театр Станиславского – благородный и скромный театр, где тончайшие выражения человеческих чувств, самые сложные и противоречивые переживания человеческой души находили на сцене совершенное воплощение. Был Московский Малый театр – более консервативный по традициям и стилю, – театр великолепных трагических и комических актеров старой школы. Был Камерный театр Александра Таирова – изящное и изысканное искусство которого, все пронизанное музыкой, так пленило Европу и Южную Америку во время большого его турне в конце двадцатых годов. Был, наконец, ультралевый театр Всеволода Мейерхольда – этого самого талантливого из всех ультралевых театральных режиссеров нашего века, занимавшего положение в новом театре, подобное положению Пикассо в современной живописи. В театре Мейерхольда актеры произносили свои монологи, стоя на вершине какой-нибудь странной конструкции, напоминающей стальной каркас недостроенного небоскреба, или въезжали на сцену через зрительный зал на настоящем мотоциклете (в спектакле «Учитель Бубус»), или стреляли в публику из настоящего пулемета (в спектакле «Последний, решительный»). Все это всегда было талантливо и интересно. Во всем кипела живая творческая мысль и производились поиски нового.

[belkafoto.livejournal.com]

В лучших театрах Москвы и Петербурга еще с начала прошлого столетия установилась традиция создания постоянных трупп. Раз поступив в труппу Московского Малого или Петербургского Александрийского театров, актер часто оставался в ней до конца своих дней. Мало того, часто профессия актера становилась достоянием одной определенной семьи и переходила из рода в род, из поколения в поколение. Так, например, наш современник – актер Малого театра Михаил Садовский является сыном актера этого же театра Прова Садовского, внуком актера Михаила Садовского и правнуком знаменитого актера Малого театра середины XIX века Прова Садовского.

[belkafoto.livejournal.com]

Труппа Художественного театра – а немного позднее и всех других лучших московских театров – представляла собой одну большую семью – дружную и спаянную. Каждый член этой семьи знал, что от него требуется не только его талант, его добросовестная и жертвенная работа для сцены, но и определенные человеческие и моральные обязательства по отношению ко всем его коллегам и к театру в целом. Как послушник в монастыре становится монахом после длительного искуса, так и каждый член труппы Художественного театра или его студий (у Художественного театра было четыре студии) принимался после тщательной проверки и отбора. Внутри театра существовал строгий кодекс этики, как художественной, так и общечеловеческой. Понятие чести артиста и человека так же, как честности и скромности в искусстве и в жизни, стояли на большой высоте. От члена труппы требовались самоотверженность и полное бескорыстие. Если было нужно, актеры (так же, как и музыканты, и рабочие сцены) могли репетировать дни и ночи напролет, не задумываясь ни на минуту ни о собственной усталости, ни о том, сколько им за это заплатят и заплатят ли вообще. Материальная сторона вообще играла совершенно второстепенную роль для каждого из актеров. Было бы, например, совершенно невозможно себе представить, что актер мог уйти из труппы в другой театр только потому, что ему там предложили больше денег.

Эти превосходные традиции распространялись из Художественного театра на все театры, которые были творчески близки к нему, в первую очередь – на его студии.

[belkafoto.livejournal.com]

За кулисами МХАТа 2-го, бывшего еще недавно Первой студией Художественного театра, царила прекрасная атмосфера, полная непередаваемой прелести и очарования. В те дни, когда я впервые пришел за кулисы этого театра, атмосфера его представляла потрясающий контраст с окружающей жизнью – жизнью Советского Союза в 1930 году. Кругом шло знаменитое сталинское «наступление на классового врага по всему фронту». Производились аресты десятков тысяч невинных людей, тюрьмы были полны, в деревнях подавлялись с невероятной жестокостью крестьянские восстания – отчаянные попытки сопротивления ненавистной коллективизации. Кругом были доносы, ложь и страх; в огромной стране начинался голод.

…А за кулисами Второго Художественного театра царили благородство и сердечность товарищеских отношений, полное отсутствие обычных в театрах зависти и интриг, бескорыстное служение искусству и беззаветная преданность своему театру и его идеалам. Замечательно то, что эти прекрасные особенности закулисной жизни распространялись не только на актеров, но и на все другие группы театральных служащих, в том числе, конечно, и на оркестр. Это очарование кулис московских драматических театров было одной из причин того, что многие отличные музыканты охотно шли на службу в оркестры этих театров. Так, в оркестре Второго Художественного театра, кроме моего учителя Василия Ширинского, служил виолончелист О., который был одновременно солистом Московской филармонии. Наш первый альтист был одновременно лидером группы альтов в оркестре московского Радиоцентра, один из вторых скрипачей, В.А. Власов, является сейчас известным композитором и директором Московской филармонии.

[belkafoto.livejournal.com]

А вот скажите, как это получается?

Был такой российский джазист Александр Цфасман. И вот смотрю на его биографию. В 1939 г. он женился на 19-летней музыкантше Гертруде Грандель. Родители этой самой Гертруды приехали вместе с ней из Америки в 1935 г. Родителей в положенный срок репрессировали, но ее не тронули. Такие случаи бывают, я сам хорошо знаком с такими людьми.

В какой-то момент Гертруда решила, что она хочет вернуться в Америку. Выяснилось, что, хотя у нее сохранился американский паспорт, легально выехать из СССР невозможно.

Тогда она взяла дочь Мэри (оставив мужу сына Роберта) и стала всякими правдами и неправдами пробираться к советской станции на советско-иранской границе, надо полагать, в Джульфе в Нахичеванской АССР. Там, как пишут авторы статьи, был пункт американо-английской дипломатической миссии, обслуживающий англичан и американцев, переезжающих по дипломатическим делам из СССР в Иран. Додумываем, что, видимо, это было во время войны, когда через Джульфу шел огромный поток ленд-лиза.

Воспользовавшись американским паспортом, она смогла войти в здание миссии, и они смогли ей помочь и вывезти с территории СССР.

Дальше через Багдад, Дамаск и Амман она добралась до Акабы, оттуда - английским пароходом до Кейптауна, а оттуда - американским до Америки. Всё удалось, и она дожила до 1969 г.

Поразительно в этой истории, что с Цфасманом ничего не случилось. Казалось бы, джазист-виртуоз и так обречен, а тут еще после того, как жена сбежала. Но нет. В 1947 г. его как еврея уволили с поста руководителя оркестра Госрадио, и он пошел руководить джазом в саду Эрмитаж, где так благополучно и продержался до лучших времен и умер в 1971 г.

[belkafoto.livejournal.com]

В какой-то момент Гертруда решила, что она хочет вернуться в Америку. Выяснилось, что, хотя у нее сохранился американский паспорт, легально выехать из СССР невозможно.

Тогда она взяла дочь Мэри (оставив мужу сына Роберта) и стала всякими правдами и неправдами пробираться к советской станции на советско-иранской границе, надо полагать, в Джульфе в Нахичеванской АССР. Там, как пишут авторы статьи, был пункт американо-английской дипломатической миссии, обслуживающий англичан и американцев, переезжающих по дипломатическим делам из СССР в Иран. Додумываем, что, видимо, это было во время войны, когда через Джульфу шел огромный поток ленд-лиза.

Воспользовавшись американским паспортом, она смогла войти в здание миссии, и они смогли ей помочь и вывезти с территории СССР.

Дальше через Багдад, Дамаск и Амман она добралась до Акабы, оттуда - английским пароходом до Кейптауна, а оттуда - американским до Америки. Всё удалось, и она дожила до 1969 г.

Поразительно в этой истории, что с Цфасманом ничего не случилось. Казалось бы, джазист-виртуоз и так обречен, а тут еще после того, как жена сбежала. Но нет. В 1947 г. его как еврея уволили с поста руководителя оркестра Госрадио, и он пошел руководить джазом в саду Эрмитаж, где так благополучно и продержался до лучших времен и умер в 1971 г.

[belkafoto.livejournal.com]

Семья просуществовала недолго: Гертруда чувствовала, что над ней сгущаются тучи, хотя и была замужем за известным человеком. Несколько раз её вызывали в «соответствующие инстанции», допрашивали, заставляли подробно рассказывать и описывать, чем она и родители занимались, живя в Соединенных Штатах, как попали туда, остались ли там родные... Гертруда очень боялась, что добром это не кончится, и её в конце концов арестуют и сошлют туда же, где сгинули её родители и другие соотечественники, приехавшие искать счастье в Стране Советов, да и мужу это могло грозить серьёзными неприятностями. Она решила уехать обратно в Америку, но осуществить это было невыполнимой задачей - без визы на выезд. Её просто не дали, сказав, что надеяться в этом плане не на что. Но Гертруда Грандель была решительной и волевой женщиной и задумала попытаться уехать самостоятельно, без официальных разрешений. Посоветовавшись с мужем и прикинув варианты, она поняла, что через западные границы Союза в Европу прорваться не удастся, не стоит даже и пробовать, и решила пойти другим путём. Собрав кое-какие вещи, простившись с мужем и маленьким сыном, взяла билет на поезд и доехала на нём до Сталинграда, оттуда, где на поезде, где на попутных машинах, на телеге и даже пешком добралась через Грузию и Азербайджан до границы с Ираном, до того места, где был пункт американо-английской дипломатической миссии, ведавшей и вопросами перемещения через границу Ирана с Советским Союзом лиц, связанных с дипломатической службой.

При использовании материала web-ссылка на первоисточник обязательна: https://www.retroportal.ru/aleksandr_tsfasman/kniga_09.html

[belkafoto.livejournal.com]

Искренность молодой женщины, её безукоризненный английский язык, культурная речь, диплом музыканта, наконец, старый американский паспорт, который она сохранила, - всё вместе произвело очень благоприятное впечатление, и ей обещали помочь. Через некоторое время, действительно произошло почти невозможное: ей удалось пересечь границу... Дальше было уже легче действовать чисто официально, но всё же на пути в Америку пришлось испытать немало мытарств. Плыть на Запад Средиземным морем ввиду бушевавшей уже вовсю Мировой войны было опасно, и потому её путь лежал через Тегеран, Багдад, Дамаск, Амман, пока не добралась, в конце концов, до Красного моря. Там села на пароход и поплыла по Индийскому океану вокруг всей Восточной Африки до Кейптауна, и уже оттуда на другом, американском корабле - через Атлантику в Соединённые Штаты. Здесь, испытав тоже много житейских трудностей, Гертруда Грандель зарабатывала музыкой, вторично вышла замуж, вырастила дочку Мэри. Скончалась она в 1969 году в возрасте всего 49 лет.

При использовании материала web-ссылка на первоисточник обязательна: https://www.retroportal.ru/aleksandr_tsfasman/kniga_09.html

[belkafoto.livejournal.com]

Мне довелось держать в руках рукопись первой книги и бегло просмотреть её. Там есть место, где автор анализирует джазовые оркестры того времени и их программы и сравнивает их с деятельностью и общественной значимостью своего собственного ансамбля, которую он считает, естественно, самой правильной и наиболее нужной для советской публики. Есть и строки, посвящённые А.Н. Цфасману и его оркестру. Не стану приводить дословно строки Леонида Осиповича, чтобы не компрометировать этого заслуженного человека, замечательного артиста и руководителя самого известного в стране эстрадного коллектива. Суть его высказывания в том, что, следует отдать должное таланту А.Н. Цфасмана как музыканта, аранжировщика и руководителя джазового ансамбля, умеющего собрать способных инструменталистов и заставить их играть в определённой манере, добиваясь нужного эффекта. Тем не менее, считает автор, Цфасман слишком увлекается западной музыкой и преклоняется перед буржуазной культурой и идеологией. Слава богу, этот абзац, около десяти строк на пишущей машинке, рукой автора, Л.О. Утёсова, зачёркнут, и в книгу, вышедшую в 1939 году в Москве, не попал, а то бы деятелю культуры, обвинённому в подобных грехах, да ещё на страницах печатного труда маститого авторитета в области советской эстрады, являющейся важным рупором социалистической идеологии, могло бы крепко не поздоровиться, и это было бы чревато большими неприятностями. Очевидно, Леонид Осипович осознал (или, может, ему подсказал редактор), что не стоит так «прикладывать» собрата по профессии, не сделавшему ему лично ничего плохого.

При использовании материала web-ссылка на первоисточник обязательна: https://www.retroportal.ru/aleksandr_tsfasman/kniga_09.html

[belkafoto.livejournal.com]

В 1935 году из США в Петрозаводск прибыл пароход, заполненный бывшими эмигрантами из Финляндии и их семьями, всего около 400 человек, в основном, жители промышленного города Детройта. Все они горели желанием участвовать в строительстве новой жизни первого в мире социалистического государства - Советского Союза, стать его гражданами и отдать все свои силы на благо трудящихся. Среди них была и молоденькая девушка Гертруда Грандель, ехавшая с родителями, ей недавно исполнилось пятнадцать лет. По прибытии, после торжественной встречи в порту, митинга с речами ответственных работников о высоком интернациональном долге, солидарности трудящихся всего мира и тому подобном с финскими добровольцами стали «разбираться», и вскоре все они были арестованы, репрессированы и отправлены на стройки коммунизма в Сибирь и на Крайний Север - исполнять свою мечту. Больше о них не было никаких сведений. Надо полагать, что, скорей всего, все они погибли. Чекисты пощадили, не отправили на каторгу только несколько совсем молодых людей, в том числе, и Гертруду Грандель. Так как она имела начальное музыкальное образование, ей удалось поступить в Ленинградскую консерваторию на факультет ударных инструментов. Она играла на ксилофоне, маримбафоне и некоторых других экзотических инструментах (часть из них она привезла с собой из Америки). В конце 1937 года с ней познакомился Александр Цфасман, и они общались поначалу на темы музыки, пробовали выступать вместе. Существует даже одна запись на пластинку, где они играют дуэтом: он на рояле, она аккомпанирует ему на ксилофоне. Вскоре они поженились, в 1939 году родился сын, которого назвали Робертом.

При использовании материала web-ссылка на первоисточник обязательна: https://www.retroportal.ru/aleksandr_tsfasman/kniga_09.html

[belkafoto.livejournal.com]

Откуда-то взялась у меня в памяти дурацкая фраза:
«Папаша, не заставляйте меня терять к вам больше уважения, чем оно положено природою». Я долго был уверен, что это сказал Сэм Уэллер своему отцу. Но как-то стал искать в романе и не нашел ничего похожего. Не помнит ли кто чего подобного где-то еще, или мне примерещилось?

[belkafoto.livejournal.com]

На скалах две нереально красивые девушки (серьезно, там не меньше 8.5 по шкале 1 до 10) попросили щелкнуть их телефончиком; при этом блондинка (в красных леггинсах) явно страдала от вертиго. Брюнетка (в черных леггинсах) подругу слегка подначила, но как-то по-доброму и постаралась установить ее в самом безопасном месте. Говорили они, к моему удивлению, нормальными человеческими голосами и довольно тихо, без того взвизгивания с выпучиванием глаз, которое так портит молодых американок. Непонятно, откуда эти небесные создания взялись.

[belkafoto.livejournal.com]

Супруга звонила из Бостона, где, судя по ее словам, в магазинах полупустые полки, очереди минут на 20 в кассы, на каждом углу молодые-здоровые афро-американцы просят денег, и по улицам все ходят в масках, как полные идиоты.

[belkafoto.livejournal.com]

С 1944 г., когда открылся Гнесинский институт, Юдина преподавала
там (вела класс камерного ансамбля). С 1951 г., когда усилились идеологиче-
ские гонения в Московской консерватории, работа в Гнесинском институте
стала для нее основной. В 1960 г. ее уволили и оттуда. Ученики стали ходить
к ней домой. Не имея своих детей, Юдина заботилась о своих учениках, как о
детях.
Жила Юдина в деревянном домике на окраине Москвы, без удобств.
Жилище ее поражало своим аскетизмом: в нем не было ничего, кроме желез-
ной кровати, самодельных полок для книг и десятков икон. Двери ее жилья
не закрывались, так как красть там было нечего. Коллеги пытались помогать
Юдиной материально, однако она, поблагодарив их, тут же отдавала деньги
на нужны церкви или нуждающимся, как она считала, еще сильнее, чем она
сама. Ленинградский митрополит подарил ей шубу, но Юдина тут же пере-
дарила ее нуждающимся и продолжала в холода ходить в старом плаще. В
качестве обуви служили старые кеды. Она была одинока.
Несмотря на гонения, Юдина продолжала выступать, но в поздний пе-
риод ей было отказано в записях (при Сталине Юдину записывали по ини-
циативе вождя). На концерте в Ленинграде она вместо исполнения на «бис»
прочитала со сцены стихи из запрещенного романа Пастернака «Доктор Жи-
ваго», и ей запретили концертировать на пять лет.

[belkafoto.livejournal.com]

Поняв, что отец решил вакцинировать детей, как только это будет возможно, мать подала в суд в Севилье. Однако суд она проиграла. Суд предоставил отцу единоличное право решать, вакцинировать ли детей от коронавируса и от других заболеваний или нет, поскольку, по мнению суда, ни у одного ребенка не было противопоказаний к прививке.

Чтобы избежать вакцинации детей, мать увезла их в Португалию в поселок Альджезур. Представители гражданской гвардии выследили ее и собирались вернуть детей отцу. Однако 5 января мать с детьми вернулась в Севилью и сама явилась в суд.

Женщину задержали, она провела ночь в тюрьме перед дачей показаний в суде Севильи. 6 января суд временно выпустил мать на свободу, однако общаться со своими детьми не сможет, поскольку суд выдал ордер, запрещающей женщине приближаться к детям ближе 300 метров.

ИА Красная Весна
Читайте материал целиком по ссылке:
https://rossaprimavera.ru/news/5b95542a

[belkafoto.livejournal.com]

Михаи́л Алекса́ндрович Че́хов (17 (29) августа 1891 год, Санкт-Петербург, Россия — 30 сентября 1955, Беверли-Хиллз, Калифорния, США) — русский и американский

В 1928 году, не принимая всех революционных перемен[8], принял решение не возвращаться с гастролей в Германии[5]. В 1929—1930 годах снялся в трёх фильмах, работал в театре Макса Рейнхардта. В 1930 году попытался организовать театр в Чехословакии, но, получив отказ в субсидии, переехал в Париж. Выступал на сцене драматических театров Берлина, Вены, Парижа, Лондона[5].

В 1932 году в Риге впервые открыл собственную театральную студию[9], в которой начал практиковать обучающие мастер-классы, технику и стратегию которых впоследствии изложил в книге «О технике актёра». Трудится режиссёром и актёром в театрах Риги, Сигулды, Каунаса. После переворота в Латвии в 1934 году покидает Ригу. В 1936 году открыл свою студию в Лондоне[5].

С 1939 года жил в США[5], создал там свою актёрскую школу «Экторз лаборатори» (англ. Actors Laboratory), которая пользовалась огромной популярностью и известностью в актёрской среде[5]. Михаил Чехов время от времени снимался в кино, в частности в фильме «Заворожённый» (реж. А. Хичкок), за роль в котором номинировался на «Оскар» в номинации «Лучший актёр второго плана» (1946). В том же году стал членом Академии кинематографических искусств и наук[5]. Последние годы жизни занимался преимущественно преподаванием.

[belkafoto.livejournal.com]

«Изда́тельство и́мени Че́хова» (англ. Chekhov Publishing House of the East European Fund, Inc.) — американское издательство, осуществлявшее публикацию литературных, исторических, мемуарных и научных произведений, которые не могли быть опубликованы в СССР. Существовало в Нью-Йорке с 1952 по 1956 годы. В период существования издательства в нём было опубликовано 178 книг 129 авторов[1].

Основатель издательства — американский дипломат и советолог Джордж Кеннан.

Директор издательства — Н. Р. Вреден.
Главный редактор — Вера Александрова (В. А. Шварц).
Председатель Общественного совета — А. Л. Толстая.
Программу деятельности издательства составил М. А. Алданов[1].

«Издательство имени Чехова» было создано как подразделение «Восточно-Европейского фонда», филиала «Фонда Форда», осуществлявшего исследовательские проекты на базе Колумбийского университета[2]. Благодаря помощи американских властей, после Второй мировой войны был разработан культурный проект помощи русской эмиграции первой и второй волны. Это входило в план идеологической борьбы против коммунизма и Советского Союза[3].

Издательство публиковало в основном произведения авторов-эмигрантов, таких как И. Бунин, А. Ремизов, В. Набоков, Б. Зайцев, В. Маклаков, Г. Федотов, М. Цветаева и многих других.

Из-за систематической нехватки средств в 1956 году «Издательство имени Чехова» было вынуждено закрыться.

В 1970-е годы новый издатель купил у бывших владельцев право на название и выпускал книги под маркой «Издательства имени Чехова».

В этот период были опубликованы художественные и публицистические произведения советских диссидентов: А. Сахарова, Л. Чуковской, Н. Мандельштам, А. Якобсона и др.[4]

Полная коллекция книг издательства была подарена директору издательского дома «Жизнь с Богом» в Брюсселе Ирине Посновой и, в составе архивного и документального наследия последнего, в 2000 году поступила в библиотеку Бетти Амбивери[5] при центре «Христианская Россия» (итал. Russia Cristiana) в Сериате, Италия[6].

[belkafoto.livejournal.com]

Александрова Вера Александровна (урождённая Мордвинова, по мужу — Шварц; 1895 — 1966) — русский и американский литературный критик и главный редактор.

В молодости была связана с религиозно-философскими кругами. Будучи студенткой Высших женских курсов в Одессе, затем в Москве, переписывалась с В. В. Розановым и знала П. Флоренского.

В преддверии Октябрьской революции 1917 года участвовала в левой политической деятельности. Постепенно пришла к социализму. Вышла замуж за известного меньшевика С. М. Шварца. В 1921 году вступила в партию социал-демократов (меньшевиков), чему, по словам писателя Р. Б. Гуля, осталась верна всю свою жизнь[3].

После Гражданской войны эмигрировала — вместе с мужем была выслана за границу. Жила в Германии, Франции, США.

«В течение почти 40 лет В. А. писала литературные обзоры советской литературы, и эту трудную и неблагодарную работу, я думаю, никто за рубежом не выполнял так тщательно и добросовестно, как это делала В. А.»[3].

В Германии Александрова была постоянным литературным обозревателем «Социалистического вестника» (Берлин) и «Нового русского слова» (Нью-Йорк), сотрудничала в немецкой, английской, а после переезда во Францию в 1933 году — и во французской прессе. С 1940 года жила в г. Нью-Йорке.

В 1952—1956 гг. была главным редактором издательства Чехова в Нью-Йорке и опубликовала на средства, выделенные Фондом Форда, серию мемуаров русских эмигрантов, сохранив тем самым чрезвычайно ценные для истории рукописи[4].

[belkafoto.livejournal.com]

с гимназических лет в душе моей я носил
Революцию и всегда в крайних, максималистских ее
формах. Я знаю, вы правы — мой конец будет таким,
как вы говорите. Но в Советский Союз я вернусь. —
На вопрос мой — зачем? он ответил: из честности. Не
могу вам сказать, почему, но тогда же мне в душу з а пала
не честность его, но образ большевизанствующе-
го юноши гимназиста. Я почувствовал: что-то не так.
Что? не знал. И вот, уже после отъезда Мейерхольда,
мне представилась такая картина. Мейерхольд, несомненно,
родился с душой революционера-новатора.
Подлинная его Революция должна была проявиться
много позднее, в зрелом возрасте, в области духа, в
искусстве. Но задолго еще до первого появления рево-
люционера-художника, бунтарь-гимназист, увлеченный
«прогрессивными» идеями конца века, влияниями
товарищей-социалистов, всей тогдашней атмосферой
всероссийской игры в нигилизм — стал нетерпеливо
искать революцию в своем окружении, в повседневной
жизни, где он мог бы применить свои силы н е-
м е д л е н н о ! Ждать он не мог, в нем что-то спешило.

[belkafoto.livejournal.com]

Вторая причина,
— уже чисто человеческая, личная, — его отношение
к Зинаиде Райх. Он любил страстно и преданно
свою красавицу жену. Ее же преданность советской
власти, казалось мне, была более глубокой и даже более
искренней, нежели ее чувства к собственному мужу.
Все мои разговоры с Мейерхольдом в Берлине, в
1930-ом году, происходили в присутствии Райх. Попытки
мои уговорить Мейерхольда остаться в Европе
вызывали горячий протест с ее стороны. Когда же
я нарисовал перед ним картину возможной его гибели,
— она назвала меня предателем и, со свойственной
ей внутренней силой, или лучше скажу — фанатизмом
— стала влиять на Мейерхольда. С ним мы расстались
друзьями, с нею — врагами.