Вышедши замуж-то, я затяжелела
Aug. 24th, 2021 11:39 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
arbeka((Прекрасный кусочек))
"Сестра Феоктиста набожно перекрестилась и добавила:
-- Ну, так вот я уж вам доскажу. Вышедши замуж-то, я затяжелела; ну, брюхом-то мне то того, то другого смерть вот как хочется. А великий пост был: у нас в доме, как вот словно в монастыре, опричь грибов ничего не варили, да и то по середам и по пятницам без масла. Маменька строго это соблюдала.
А мне то это икры захочется, то рыбы соленой, да так захочется, что вот просто душенька моя выходит. Я, бывало, это Естифею Ефимычу ночью скажу, а он днем припасет, пронесет мне в кармане, а как спать ляжем с ним, я пологом задернусь на кровати, да и ем. Грех это так есть-то, Богу помолимшись, ну а я уж никак стерпеть не могла. Брюхом это часто у женщин бывает. Ну и наказал же меня Господь за мои за эти за глупости! Ох-хо-хо!
Феоктиста утерла слезы, наполнившие длинные ресницы ее больших голубых глаз, и продолжала:
-- В самый в страстной вторник задумалось мне про селянку с рыбой. Вот умираю, хочу селянку с севрюжинкой, да и только. Пришел муж из лавки, легли спать, я ему это и сказываю по свое про хотенье-то. "Что ты, говорит, дура, какие дни! Люди теперь хлеба мало вкушают, а ты что задумала? Молись, говорит, больше, все пройдет". А я вместо молитвы-то целовать его да упрашивать: "Голубчик, говорю, сокол мой ясный, Естифей Ефимыч! уважь ты меня раз, я тебя сто раз уважу". Пристаю к нему: "Ручки, ножки, говорю, тебе перецелую; только уважь, покорми ты меня селяночкой". Знала я, что как пристанешь к нему с лаской, беспременно он тебе сделает. Смотрю, точно уж, говорит: "Только как, говорит, пронести? Пронести никак нельзя". Это и правда. Рыбу там или икру можно как в кармане пронесть, а селянку жидкую никак нельзя. Так я это в горе и заснула. Утром, гляжу, муж толк меня под бок: "Прибежи, говорит, часов в двенадцать в лавку". Я догадалась, опять-таки его расцеловала. Ох, Боже, Боже мой, Боже мой! великая я грешница перед тобою!.. Жду не дождусь. Только пробило одиннадцать часов, я и стала надевать шубейку, чтоб к мужу-то идти, да только что хотела поставить ногу на порог, а в двери наш молодец из лавки, как есть полотно бледный. "Что ты, что ты, Герасим? -- спрашиваем его с маменькой, а он и слова не выговорит. -- Что, мол, пожар, что ли?" В окно так-то смотрим, а он глядел, глядел на нас, да разом как крикнет: "Хозяин, говорит, Естифей Ефимыч потонули". -- "Как потонул? где?" -- "К городничему, говорит, за реку чего-то пошли, сказали, что коли Федосья Ивановна, -- это я-то, -- придет, чтоб его в чуланчике подождали, а тут, слышим, кричат на берегу: обломился, обломился, потонул. Побегли, -- ничего уж не видно, только дыра во льду и водой сравнялась, а приступить нельзя, весь лед иструх". Ничего тут уж я и не помню. Побегли к городничему, и городничий сам пришел. Он, говорит, у меня не был, а был у повара, севрюги кусок принес, просил селянку сварить". Это в трактир-то на станцию ему нельзя было идти, далеко, да и боязно, встретишь кого из своих, он, мой голубчик, и пошел мне селяночку-то эту проклятую готовить к городническому повару, да торопился, на мост-то далеко, он льдом хотел, грех и случился. Во всем я передо всеми повинилась. Что тут только мне было! Боже мой, Господи! Хуже меня по целому городу человека не ставили. И точно, что стоило. А уж свекровь, бывало, как начнет: силы небесные, что только она говорила! И змея-то я, и блудница вавилонская, седящая при водах на звере червленне, -- чего только не говорила она с горя. Разумеется, мать, больно ей было, один сын только, и того лишилась. И не знаю я, как уж это все я только пережила! А только мне даже лучше было, что меня ругала маменька. А тут уж без покойника я родила девочку, -- хорошенькая такая была, да через две недели померла. Как я ни старалась маменьке угождать, все уж не могла ей угодить: противна я ей уж очень стала. Как я ей в глаза, она сейчас: "иди, иди, еретица проклятая!" Гонит меня. Думала в тятенькин домик перейти, что он мне оставил, маменька еще пуще осерчала: "развратничать, говорит, захотела, полюбовников на свободе собирать хочется". Я и стала проситься в монастырь, да вот и живу.
-- А домик ваш?
-- Так свекровь его взяла, а мне тут полкельи поставила.
"Сестра Феоктиста набожно перекрестилась и добавила:
-- Ну, так вот я уж вам доскажу. Вышедши замуж-то, я затяжелела; ну, брюхом-то мне то того, то другого смерть вот как хочется. А великий пост был: у нас в доме, как вот словно в монастыре, опричь грибов ничего не варили, да и то по середам и по пятницам без масла. Маменька строго это соблюдала.
А мне то это икры захочется, то рыбы соленой, да так захочется, что вот просто душенька моя выходит. Я, бывало, это Естифею Ефимычу ночью скажу, а он днем припасет, пронесет мне в кармане, а как спать ляжем с ним, я пологом задернусь на кровати, да и ем. Грех это так есть-то, Богу помолимшись, ну а я уж никак стерпеть не могла. Брюхом это часто у женщин бывает. Ну и наказал же меня Господь за мои за эти за глупости! Ох-хо-хо!
Феоктиста утерла слезы, наполнившие длинные ресницы ее больших голубых глаз, и продолжала:
-- В самый в страстной вторник задумалось мне про селянку с рыбой. Вот умираю, хочу селянку с севрюжинкой, да и только. Пришел муж из лавки, легли спать, я ему это и сказываю по свое про хотенье-то. "Что ты, говорит, дура, какие дни! Люди теперь хлеба мало вкушают, а ты что задумала? Молись, говорит, больше, все пройдет". А я вместо молитвы-то целовать его да упрашивать: "Голубчик, говорю, сокол мой ясный, Естифей Ефимыч! уважь ты меня раз, я тебя сто раз уважу". Пристаю к нему: "Ручки, ножки, говорю, тебе перецелую; только уважь, покорми ты меня селяночкой". Знала я, что как пристанешь к нему с лаской, беспременно он тебе сделает. Смотрю, точно уж, говорит: "Только как, говорит, пронести? Пронести никак нельзя". Это и правда. Рыбу там или икру можно как в кармане пронесть, а селянку жидкую никак нельзя. Так я это в горе и заснула. Утром, гляжу, муж толк меня под бок: "Прибежи, говорит, часов в двенадцать в лавку". Я догадалась, опять-таки его расцеловала. Ох, Боже, Боже мой, Боже мой! великая я грешница перед тобою!.. Жду не дождусь. Только пробило одиннадцать часов, я и стала надевать шубейку, чтоб к мужу-то идти, да только что хотела поставить ногу на порог, а в двери наш молодец из лавки, как есть полотно бледный. "Что ты, что ты, Герасим? -- спрашиваем его с маменькой, а он и слова не выговорит. -- Что, мол, пожар, что ли?" В окно так-то смотрим, а он глядел, глядел на нас, да разом как крикнет: "Хозяин, говорит, Естифей Ефимыч потонули". -- "Как потонул? где?" -- "К городничему, говорит, за реку чего-то пошли, сказали, что коли Федосья Ивановна, -- это я-то, -- придет, чтоб его в чуланчике подождали, а тут, слышим, кричат на берегу: обломился, обломился, потонул. Побегли, -- ничего уж не видно, только дыра во льду и водой сравнялась, а приступить нельзя, весь лед иструх". Ничего тут уж я и не помню. Побегли к городничему, и городничий сам пришел. Он, говорит, у меня не был, а был у повара, севрюги кусок принес, просил селянку сварить". Это в трактир-то на станцию ему нельзя было идти, далеко, да и боязно, встретишь кого из своих, он, мой голубчик, и пошел мне селяночку-то эту проклятую готовить к городническому повару, да торопился, на мост-то далеко, он льдом хотел, грех и случился. Во всем я передо всеми повинилась. Что тут только мне было! Боже мой, Господи! Хуже меня по целому городу человека не ставили. И точно, что стоило. А уж свекровь, бывало, как начнет: силы небесные, что только она говорила! И змея-то я, и блудница вавилонская, седящая при водах на звере червленне, -- чего только не говорила она с горя. Разумеется, мать, больно ей было, один сын только, и того лишилась. И не знаю я, как уж это все я только пережила! А только мне даже лучше было, что меня ругала маменька. А тут уж без покойника я родила девочку, -- хорошенькая такая была, да через две недели померла. Как я ни старалась маменьке угождать, все уж не могла ей угодить: противна я ей уж очень стала. Как я ей в глаза, она сейчас: "иди, иди, еретица проклятая!" Гонит меня. Думала в тятенькин домик перейти, что он мне оставил, маменька еще пуще осерчала: "развратничать, говорит, захотела, полюбовников на свободе собирать хочется". Я и стала проситься в монастырь, да вот и живу.
-- А домик ваш?
-- Так свекровь его взяла, а мне тут полкельи поставила.
