значит, для чего-то это нужно

[arbeka]

значит, для чего-то это нужно

((Я считаю себя достаточно наивным человеком. Но, если бы я занимался ракетами по службе, то на диванчике, мог бы почитывать про 1937. И мотать на ус, как "лепят" дела.
Очень похоже, что такая посадка - соц. заказ. Намек даже тем, кто ходит на акции «Бессмертный полк», чтобы знали свое место.))

................
"Сорокалетний Алексей Воробьев — преподаватель, бывший доцент кафедры ракетных двигателей Московского авиационного института. Подробности дела ранее не были известны. Адвокаты Воробьева высказывают мнение, что он стал жертвой провокации ФСБ.

По версии обвинения, на специализированном форуме в январе 2019 года к Воробьеву обратился некий человек (конечно, под ником) с просьбой переслать в Китай некий пульт (пульт предназначался для тестирования систем катапультирования на советских самолетах).

Воробьев и его защитники обоснованно предполагают, что этот человек — оперативный сотрудник ФСБ, который пытался «организовать» преступление и не сообщил Воробьеву, что этот пульт имеет военное назначение. Ученый, уверенный в том, что не нарушает закон, отправил пульт по почте в Китай. Но поскольку, как утверждает защита, пересылка осуществлялась под оперативным контролем, посылка была задержана в почтовом отделении. Вскоре к ученому пришли с обыском.
..............
"В истории доцента МАИ поражает, как, по сути, из пустяка — человек собирался отправить легально по почте предмет, который он считал безвредным с точки зрения закона — родилось масштабное дело о группе лиц и о госизмене.

И деяние, которое максимально тянуло на условный срок, обернулось 20 годами колонии строгого режима. Впоследствии экспертиза экспортного контроля подтвердила, что пульт не является объектом экспортного контроля, а это значит, что никаких ограничений на оборот этого устройства нет, оно поставляется во многие страны, эксплуатирующие отечественные самолеты, информация об этом устройстве, включая техническую документацию, не содержит охраняемой законом тайны.

«Новая» поговорила с женой Алексея Воробьева Светланой о том, что их семье пришлось пережить за те три года, которые преподаватель МАИ содержится в СИЗО.
...............
"Но мы говорили с Алексеем только о том, что мы ему верим, любим, поддерживаем его, будем бороться и выдержим испытание. У нас верующая семья, и Алексей мне рассказывал, что и в СИЗО (наконец-то он и в Лефортово попал в тюремный храм) он говорил с батюшкой, и батюшка ему сказал, что ни в коем случае нельзя признавать то, чего ты не совершал. Раз Господь попустил испытание — значит, для чего-то это нужно.

https://novayagazeta.livejournal.com/15317810.html

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Первый вопрос, который мне задали: «Хотите ли вы увидеть мужа?» Я ответила, что не хочу.

Там, конечно, были очень сильно удивлены
.................

— Был ли у Алексея допуск к гостайне?

— У нас третья форма допуска, это самая низшая форма, которая оформляется при трудоустройстве скорее как формальность. Фактически это допуск не к секретной информации, а к информации для служебного пользования. У нас фактически и нет секретной информации, мы же не оборонное предприятие. Такая же третья форма допуска есть и у студентов. И преподаватели, и студенты не имеют доступа к весомой, реально секретной информации.

— Замечали ли вы раньше, еще до обыска, что за вами следят? Или этот обыск был как гром среди ясного неба?

— Потом уже, после обыска, мы анализировали и вспоминали что-то необычное: мы несколько раз видели какие-то машины с незнакомыми людьми, которые начинали суетиться, как только мы на них случайно обращали внимание. Ну, а обыск для нас был просто шоком.

[belkafoto.livejournal.com]

— Как это было?

— Вечером 14 февраля 2019 года мы с Алексеем и с дочкой были в храме. Накануне праздника Сретения Господне. А утром 15 февраля я с дочкой опять собиралась в храм, Алексей должен был пойти на лекции. Не знаю почему, но это была какая-то очень бессонная ночь, наполненная тревогой. Я заснула только к утру. И примерно в 6.50 раздался страшнейший грохот в дверь. Я сейчас рассказываю вам об этом, и у меня прямо мурашки по телу — очень страшно. Я потом долгое время не могла уснуть раньше 7 утра, потом выдыхала, что не постучали снова, и засыпала. Они начали тыкать в дверной глазок своими удостоверениями. Моя мама никогда не верит всем этим службам, которые обычно пенсионеров обманывают. И поэтому она позвонила в полицию, чтобы ее сотрудники приехали и разобрались, кто к нам в дверь ломится.

Нам стали кричать из-за двери, что если мы не откроем, то они сломают дверь. Пришлось открыть, и моментально в квартиру ворвалась толпа людей, но все не влезли, поскольку квартира и коридор очень маленькие. Их было так много, как будто они выехали на задержание особо опасного преступника. Представьте себе маленькую квартиру, толпу сотрудников — в квартире, во дворе, в микроавтобусе, в машинах, вокруг напуганные соседи!..

[belkafoto.livejournal.com]

Они умеют напугать. Но мы как-то довольно быстро взяли себя в руки и были абсолютно доброжелательны и спокойны. Мы были абсолютно уверены, как дураки, что они во всем разберутся, что все это скоро закончится. Мы были уверены, что это какая-то ошибка. И поэтому, когда после обыска мы вместе с Алексеем поехали на Лубянку, были уверены, что сейчас вот его допросят, с нами тоже как-то поговорят, и мы вместе поедем домой. Хотя уже потом я поняла, что

просьба снять обручальное кольцо и оставить его дома должна была бы навести меня на размышления.

В комнате было душно, накурено, я — кормящая мать, вся ситуации для меня — жутчайший стресс. Когда допрос закончился, я сказала, что не буду подписывать протокол. Мои слова там не были глобально искажены, но все же перефразированы. Они начали меня убеждать, что если я все-таки подпишу протокол, они разрешат мне пять минут пообщаться с Алексеем, иначе потом я его еще много лет не увижу. И естественно, в тот момент это сработало, и я протокол подписала. Было ощущение, как будто я ему подписываю страшный приговор.

— Почему?

— У меня было такое состояние тревоги, они меня так запугивали, что я не понимала, что́ из того, что я говорю, даже безобидного, может быть использовано против нас. Потом на одном из последующих допросов, когда я давала показания, я снова поняла, что любое, даже хорошее слово в отношении моего супруга может быть использовано против нас. Все выкручивается, все переворачивается с ног на голову. Тогда мне уже стало понятно, что они не будут разбираться, у них есть установка посадить его в тюрьму любыми путями. Правда им не нужна.

[belkafoto.livejournal.com]

— О деле вашего мужа очень долго ничего не было известно. О нем услышали, только когда был вынесен приговор. Почему вы молчали?

— Я всегда была за то, чтобы придать нашу историю огласке, но думала, что не стоит злить следствие — а вдруг мужу дадут маленький срок.

И пока дело было не засекречено, мы не предавали его огласке, а потом, когда предъявили обвинение в госизмене, было уже поздно, дело засекретили, и неясно стало, что можно было говорить, а что нет. Потом была надежда на суд. Но после приговора стало уже нечего терять.

Когда все только началось, я писала жалобы в СК, прокуратуру, Генпрокуратуру, ФСБ, жаловалась на следователя, на оперативных сотрудников. Жаловалась на нарушение наших прав, на превышение полномочий.

У меня забрали все: ноутбук, жесткие диски, в том числе с рабочими материалами, диссертацией и самым ценным — фотоархивами, где были родные, которых уже нет в живых, и наши свадебные фото, видео, фото с рождения дочки. Ничего не вернули. Мне пришлось за очень короткое время все рабочие материалы создавать заново: днем я вела лекции, а по ночам разрабатывала материалы, презентации к лекциям. К жалобе на следователя я приложила фотографии опечатанной двери кабинета в институте (следователь утверждал, что двери не опечатывались вообще никогда).

[belkafoto.livejournal.com]

— На что вы сейчас надеетесь? Вашему мужу остается сидеть 17 лет.

— Конечно, хочется, чтобы Алексей вернулся домой скорее, но я понимаю, что это почти нереально. Надежды на оправдательный приговор уже почти не осталось, разве что случится чудо. Маловероятно, что будут признаны какие-то ошибки. Ведь столько задействовано людей, получены звания (например, один из следователей следственной группы, которая вела дело Алексея, получил звание полковника), потрачено много денег на экспертизы, зарплаты, — дороги назад не видно. Маловероятно, что фигуранта такого дела признают невиновным, оправдают. Но мы ждем хотя бы снижения срока на апелляции.

Мы верующие люди, всегда участвовали в жизни нашего православного храма: ездили на Рождество к детям-сиротам и многодетным малоимущим семьям в Углич вместе с другими прихожанами нашего храма, передавали им подарки, покупали продукты и вещи для бездомных людей, оставляя все в храме. Отвернулись, наверное, те, кто не так близко с нами общался или кто конкурировал с Алексеем. Что же касается коллег, то были среди них и те, кто остался честен и сопереживал, и те, кто на следствии давал неожиданно нечестные показания, наверное, оттого, что их запугивали так же, как и нас. Кто-то был откровенно негативно настроен, к сожалению, что сыграло одну из ключевых ролей. Это было ударом для Алексея — все-таки более 10 лет работы в этом коллективе не прошли мимо.

В СИЗО у Алексея диагностировали фиброзную болезнь легких. Причины фиброза так и не были установлены; неизвестно, правильное ли было лечение. Следователи не способствовали, чтобы не дай бог его не освободили из СИЗО по болезни. Вот тогда была огромная поддержка со стороны людей, многие молились о его здоровье.