Гагарин

[arbeka]

Князь Иван Сергеевич Гагарин (20 июля (1 августа) 1814, Москва — 8 (20) июля 1882, Париж) — католический священник, писатель, церковный деятель из княжеского рода Гагариных. Член «кружка шестнадцати» и ордена иезуитов.

Старший сын действительного тайного советника князя Сергея Ивановича Гагарина (1777—1862), владевшего подмосковной усадьбой Ясенево, и жены его Варвары Михайловны (1779—1854)

В Петербурге делил одну квартиру с молодым князем П. В. Долгоруковым[4], известным своими гомосексуальными похождениями[5].

В Париже Гагарин стал завсегдатаем салона своей дальней родственницы, перешедшей в католическую церковь, Софьи Свечиной, который посещало большое количество выдающихся личностей. Собственные духовные поиски, изучение церковной истории и общение с образованными католиками привело князя Гагарина к убеждённости в истинности католичества. 19 апреля 1842 года он официально присоединился к Католической церкви, в этом же году был уволен из Министерства иностранных дел и лишён звания камер-юнкера. 12 августа 1843 года вступил в новициат ордена иезуитов, двумя годами позже принёс обеты в Обществе Иисуса, приняв монашеское имя Ксаверий.

В 1859 году отправился в Иерусалим, первоначально намереваясь остаться жить на Ближнем Востоке, но проблемы со здоровьем вынудили его вернуться во Францию в 1865 году. Остаток жизни занимался преподавательской, литературной и научной деятельностью. И. С. Гагарин умер в Париже 20 июля 1882 года, отпевание происходило в церкви св. Магдалины, похоронен на кладбище Монпарнас.
Наследие
Личная библиотека Гагарина стала основой Славянского музея, переименованного впоследствии в Славянскую библиотеку. В начале XXI века там хранится около 50 тысяч книг, большей частью посвященных России.

Comments

Сóфья Петрóвна Свéчина

[belkafoto.livejournal.com]

Сóфья Петрóвна Свéчина, урождённая Соймонова (22 ноября 1782 — 26 августа 1857) — фрейлина, писательница, хозяйка литературного салона в Париже, одна из наиболее влиятельных русских католиков XIX века; сестра княгини Е. П. Гагариной.

Под руководством своего отца, человека весьма образованного в духе XVIII века, и матери, дочери историка И. Н. Болтина, Софья Петровна получила отличное во вкусе того времени образование: она в совершенстве владела родным языком, превосходно знала европейские языки (итальянский, английский, французский, немецкий) и имела познания даже в латинском, греческом и еврейском языках

В 1800 году Софья, семнадцатилетней девушкой, вышла по желанию отца замуж за санкт-петербургского военного губернатора генерала от инфантерии Николая Сергеевича Свечина (1759 - 11 ноября 1850), которому к тому времени было уже 42 года. Вскоре после свадьбы её отец попал в опалу, был выслан из Петербурга и умер в Москве от удара. Скоро и генерал Свечин стал жертвой неуравновешенного Павла I и вынужден был подать в отставку.

Много времени посвящает она воспитанию сестры Екатерины (1790—1873) и приёмной дочери. Собственных детей Софья иметь не могла. По-видимому, эта личная драма также способствовала её обращению в католичеств

[belkafoto.livejournal.com]

Будучи богатой невестой, Екатерина Николаевна Соймонова вышла замуж за князя Григория Ивановича Гагарина (1782—1837). Венчание было в Петербурге 12 июля 1809 года в церкви Св. благоверного и великого князя Александра Невского при Военно-сиротском отделении[1]. Первые годы их брака были весьма счастливыми. Княгиня вела светский образ жизни, карьера мужа складывалась успешно. Уже в 1811 году он становится статс-секретарем Государственного совета. Семья растет, в 1810 и в 1811 год рождаются сыновья.

Но в 1813 году супруги расходятся. Причина тому любовная связь князя Григория Гагарина с известной красавицей, фавориткой императора Марией Антоновной Нарышкиной. Тяжело переживая разрыв с мужем , Екатерина ищет выход в религии. Подобно своей знаменитой сестре, Софье Петровне Свечиной, княгиня Гагарина переходит в католичество. Неосторожная страсть князя Гагарина с Нарышкиной, положила конец его карьере. Император отправил свою фаворитку в путешествие, а статс-секретаря князя Гагарина в отставку.

[belkafoto.livejournal.com]

Мария Антоновна Нарышкина, урождённая княжна Святополк-Четвертинская (2 февраля 1779, Варшава — 6 сентября 1854, Штарнбергер-Зе) — фрейлина, жена обер-егермейстера Д. Л. Нарышкина, фаворитка императора Александра I. Сестра князя Б. А. Четвертинского и Жанеты Вышковской.

Мария была дочерью польского вельможи Антония Четвертинского, который стоял за сближение Речи Посполитой с Россией, из-за чего был линчеван варшавской толпой в разгар восстания Костюшко. Екатерина II велела вывезти его вдову с детьми в Петербург и взяла на себя устройство их будущего. Мать умерла, когда девочке было 5 лет.

Одарённая от природы замечательно красивою наружностью, в 15 лет Мария была пожалована во фрейлины, а в 1795 году выдана замуж за 31-летнего Дмитрия Нарышкина, одного из богатейших вельмож екатерининской эпохи. Это событие было воспето Державиным в лёгком грациозном стихотворении «Новоселье молодых», где поэт называет их Дафнисом и Дафной. Тот же поэт обратил к Нарышкиной послание «Аспазии».

Зимой Нарышкины жили в своём доме на Фонтанке, а летом на даче Ma Folie в Колтовской слободе у Крестовского перевоза, напротив Крестовского острова. Жили они с чрезвычайной роскошью, очень открыто, принимали у себя весь город и двор, давали блестящие праздники и балы. Красота Марии Антоновны была «до того совершенна», что, по словам не щедрого на похвалы Вигеля, «казалась невозможной, неестественной». Безукоризненность форм она подчёркивала простотой своего наряда; на блестящих балах всегда появлялась скромно одетою, держалась особняком, опустив свои прекрасные глаза[1].

[belkafoto.livejournal.com]

Ослепительная красота и умение держать себя в свете обратили на Марию внимание цесаревича Александра Павловича. Их отношения вылились в подобие второй семьи. Хотя официально бездетный (на момент своей кончины) Александр был женат на Луизе Марии Августе Баденской, фактически в течение 15 лет он жил с Марией Антоновной Нарышкиной и, по слухам, имел с ней нескольких детей, не доживших до зрелого возраста.

Хотя польские патриоты связывали с соотечественницей надежды на возрождение польской государственности, а противники Наполеона при дворе пытались через неё предотвратить заключение Тильзитского мира, Мария Антоновна была равнодушна к государственным делам[1]. Известны, однако, случаи, когда фаворитка доводила до государя просьбы и ходатайства частных лиц. Её старшая сестра Жанетта составила такую же «теневую семью» с младшим братом императора, Константином.

Под конец Мария стала, видимо, тяготиться своим исключительным положением и порождаемыми им кривотолками. Она, как говорит графиня Эдлинг, «сама порвала ту связь, которую не умела ценить». До императора дошли слухи, что Мария обманывала его «то с князем Гагариным, высланным за это за границу, то с генерал-адъютантом графом Адамом Ожаровским, а потом и с множеством других ветреников и волокит»[2]. Её единственный сын Эммануил считается рождённым от связи с Гагариным[3].

[belkafoto.livejournal.com]

В 1835 году М. А. Нарышкина поселилась с мужем в Одессе. С этого времени в её жизни начинает играть заметную роль бывший флигель-адъютант Брозин. По некоторым сведениям, овдовев в 1838 году, Нарышкина вышла замуж за этого генерала, чем вызвала недовольство Николая I[4]. Последние годы своей жизни она провела с Брозиным за границей. В Одессу приезжала лишь изредка. Умерла на Старенбергском озере и была похоронена в Мюнхене на старом южном кладбище.

[belkafoto.livejournal.com]

няжна Жанетта Антоновна Четвертинская (в браке Вышковская, 1777 — 18 августа 1854, Мюнхен) — представительница рода Святополк-Четвертинских, возлюбленная цесаревича Константина Павловича, сестра Марии Антоновны Нарышкиной.

По собственному признанию, в 1803 году цесаревич даже решил развестись, чтобы жениться на Четвертинской, но встретил сильное сопротивление со стороны вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны и самого Александра I, так что решил отказаться от своих планов.

Только в 1816 году, когда Константин Павлович уже был влюблён в другую полячку Грудзинскую, Жанетта Антоновна, потерпев крушение своих честолюбивых надежд, приняла предложение давно ухаживавшего за ней польского шляхтича — графа Северина Вышковского (1771—1859). Главным препятствием к браку было отсутствие средств и у жениха, и у невесты. Но Александр I, более пятнадцати лет бывший любовником её сестры, пожаловал Жанете Антоновне в приданое 200 000 рублей и оплатил наём дома, в котором поселились молодые после свадьбы 19 февраля 1816 года.

Граф Вышковский был ярым польским патриотом и противником всего русского, поэтому Жанетта Антоновна отдалилась от России и семьи. Большую часть оставшейся жизни она провела за границей. Скончалась 18 августа 1854 года в Мюнхене. Была похоронена на мюнхенском Южном кладбище, уже к началу XX века её могила была утеряна.

[belkafoto.livejournal.com]

Несмотря на многолетние связи Тютчева с Мюнхеном, пребывание на чужбине, не обусловленное служебным положением,

110

становится все более и более тягостным для поэта и затруднительным в материальном отношении. Он настойчиво ищет путей возвращения на службу или официальной легализации своего пребывания за границей.

С этой целью летом 1843 года Тютчев на четыре месяца приезжал из Мюнхена в Москву и Петербург. В Москве он не был восемнадцать лет.

[belkafoto.livejournal.com]

«Всякий раз, когда мне предстоит встреча со старым знакомцем, меня охватывает невыразимая тревога, — пишет поэт. — ...Люди, воспоминание о которых здешние места оживили во мне до такой остроты, что мне стало казаться, будто я только накануне расстался с ними, предстали передо мною почти неузнаваемыми от разрушений времени. О, что за ужас! Но могу не верить в некое страшное колдовство, когда вижу эти сморщенные, поблекшие лица, эти беззубые рты». И далее Тютчев рассказывает о встрече с С. Е. Раичем, которого он не видал со времени своего

111

отъезда за границу: «Еще вчера мне попался на глаза такой пример. Это мой учитель русского языка; я расстался с ним двадцать лет тому назад, когда он был во цвете лет, а нынче это лишенный почти всех зубов человечек, со старческой физиономией, представляющей, так сказать, карикатуру на его прежнее лицо. Я никак не могу опомниться от этого удара»6.

[belkafoto.livejournal.com]

«Тютчев — лев сезона», — отозвался о нем П. А. Вяземский, очевидец его первых успехов в петербургском светском кругу25. Таким бессменным «львом сезона», увлекательным собеседником, тонким острословом и любимцем салонов Тютчев остался вплоть до конца своих дней. И недаром классический в своем роде литературный портрет Тютчева, принадлежащий перу М. П. Погодина, изображает поэта в блестящей обстановке «большого света»: «Низенький, худенький старичок, с длинными, отставшими от висков, поседелыми волосами, которые никогда не приглаживались, одетый небрежно, ...вот он входит в ярко освещенную залу; музыка гремит, бал кружится в полном разгаре... Старичок пробирается нетвердой поступью близ стены, держа шляпу, которая сейчас, кажется, упадет из его рук. Из угла прищуренными глазами окидывает все собрание... Он ни на чем и ни на ком не остановился, как будто б не нашел, на что бы нужно обратить внимание... К нему подходит кто-то и заводит разговор... он отвечает отрывисто, сквозь зубы... смотрит рассеянно по сторонам... Кажется ему уж стало скучно: не думает ли он уйти назад... Подошедший сообщает новость, только что полученную, слово за слово его что-то задело за живое, он оживляется, и потекла потоком речь увлекательная, блистательная, настоящая импровизация... Вот он роняет, сам не примечая того, несколько выражений, запечатленных

120

особенною силой ума, несколько острот едких, но благоприличных, которые тут же подслушиваются соседями, передаются шопотом по всем гостиным, а завтра охотники спешат поднести их знакомым, как дорогой гостинец: Тютчев вот что сказал вчера на бале у княгини Н.»26.

[belkafoto.livejournal.com]

Так было и в первые годы по возвращении поэта в Россию (кстати сказать, уже тогда, еще не достигший пятидесятилетнего возраста, но рано поседевший, он производил впечатление «старичка»), так продолжалось и на самом склоне его лет. Служба отнимала у него немного времени. Погодину казалось даже, что «настоящую службу» Тютчева всегда составляла беседа в обществе. Эта устная беседа в петербургских гостиных и равная ей по оживлению и остроте эпистолярная беседа с многочисленными корреспондентами являлись, действительно, своеобразными формами его общественно-политической деятельности.

[belkafoto.livejournal.com]

Статья Некрасова заканчивается пожеланием, чтобы стихотворения «Ф. Т.» были выпущены отдельным изданием. «...Мы можем ручаться, — добавляет он, — что эту маленькую книжечку каждый любитель отечественной литературы поставит в своей библиотеке рядом с лучшими произведениями русского поэтического гения...» (221).

Загадочные инициалы «Ф. Т.» скоро были разгаданы читателями «Современника». Так под непосредственным впечатлением от перепечатанных Некрасовым стихов А. С. Хомяков писал А. Н. Попову в январе 1850 года: «Видите ли Ф. И. Тютчева? Разумеется, видите. Скажите ему мой поклон и досаду многих за его стихи. Все в восторге от них и в негодовании на него... Не стыдно ли молчать, когда бог дал такой голос?»75 «Досада многих» расшевелила Тютчева.

[belkafoto.livejournal.com]

Среди этих новых произведений Тютчева выделяется около десятка стихотворений, по глубине психологического раскрытия любовной темы не имеющих себе равных в его лирике заграничного периода. Таковы «Предопределение», «О, как убийственно мы любим...», «Не говори: меня он, как и прежде, любит...», «О, не тревожь меня укорой справедливой...», «Сияет солнце, воды блещут...», «Последняя любовь» и некоторые другие. Все эти стихи в основе своей автобиографичны и, взятые вместе, представляют как бы лирическую повесть о любви поэта к Елене Александровне Денисьевой102. Но значение этих стихов далеко выходит за пределы автобиографичности: в них личное поднято на высоту общечеловеческого.

О взаимоотношениях Тютчева с Денисьевой см.: Ф. Т. [Ф. Ф. Тютчев] Федор Иванович Тютчев. (Материалы к его биографии). «Исторический вестник», т. XCIII, 1903, июль, стр. 199—201; Георгий Чулков. Последняя любовь Тютчева (Елена Александровна Денисьева). [М.], 1928; Ф. И. Тютчев. Два новых стихотворения. Комментарии Е. Казанович. «Звенья», кн. 1, 1932, стр. 86—91.

[belkafoto.livejournal.com]

Неизданные воспоминания А. И. Георгиевского. Возможность ознакомиться с ними предоставлена мне его внуком, членом-корреспондентом Академии наук СССР Б. Н. Делоне.

[belkafoto.livejournal.com]

К какому времени относится начало увлечения Тютчева Денисьевой, нам неизвестно. Имя ее впервые встречается в семейной переписке Тютчевых за 1846 и 1847 годы104. Вместе со своей теткой Елена Александровна бывала в доме поэта. Встречался с нею Тютчев и в Смольном институте при посещении им своих дочерей. По свидетельству Георгиевского, увлечение поэта нарастало постепенно, пока, наконец, не вызвало со стороны Денисьевой «такую глубокую, такую самоотверженную, такую страстную и энергическую любовь, что она охватила и все его существо, и он остался навсегда ее пленником...». В августе 1850 года Тютчев вместе с Денисьевой и старшей дочерью Анной совершил поездку в Валаамский монастырь. Описание этой поездки содержится в письме А. Ф. Тютчевой к своей тетке Д. И. Сушковой105. Дочь поэта, по-видимому, еще не подозревала о тех близких отношениях, которые к тому времени уже установились между ее отцом и Денисьевой. Впоследствии, в стихотворении, датированном 15 июля 1865 года, Тютчев писал:

Сегодня, друг, пятнадцать лет минуло
С того блаженно-рокового дня,
Как душу всю свою она вдохнула,
Как всю себя перелила в меня

[belkafoto.livejournal.com]

Любовь Тютчева и Денисьевой продолжалась в течение четырнадцати лет, до самой ее смерти. У них было трое детей106. Все они по настоянию матери записывались в метрические книги под фамилией Тютчевых, что, однако не снимало с них «незаконности» их происхождения и не давало им никаких гражданских прав, связанных с сословной принадлежностью отца. Под влиянием фальшивого положения, в котором оказалась сама Денисьева, пренебрегшая всем ради любимого человека, в ней начали развиваться религиозная экзальтация, болезненная раздражительность и вспыльчивость. Поэта она любила страстной, беззаветной и требовательной любовью, внесшей в его жизнь немало счастливых, но и немало тяжелых минут. Хорошо характеризует Денисьеву одно письмо Тютчева к А. И. Георгиевскому, написанное уже после ее смерти: «Вы знаете, она, при всей своей поэтической натуре, или, лучше сказать, благодаря ей, в грош не ставила стихов, даже и моих — ей только те из них нравились, где выражалась любовь моя к ней — выражалась гласно и во всеуслышание. Вот чем она дорожила: чтобы целый мир знал, чем она для меня — в этом заключалось ее высшее не то что наслаждение, но душевное требование, жизненное условие души ее... Я помню, раз как-то ...она заговорила о желании своем, чтобы я серьезно занялся вторичным изданием моих стихов, и так мило, с такою любовью созналась, что так отрадно было бы для нее, если бы во главе этого издания стояло ее имя (не имя, которого она не любила, но она). И что же — поверите ли вы этому? — вместо благодарности, вместо любви и обожания, я, не знаю почему, высказал ей какое-то несогласие, нерасположение, мне как-то показалось, что с ее стороны подобное требование не совсем великодушно, что, зная, до какой степени я весь ее („ты мой собственный“, как она говорила), ей нечего, незачем было желать и еще других печатных заявлений, которыми могли бы огорчиться или оскорбиться другие личности. За этим последовала одна из тех сцен, слишком вам известных...

[belkafoto.livejournal.com]

В некоторых работах о Тютчеве утверждается, что, полюбив Денисьеву, Тютчев пожертвовал своим «весьма в то время блестящим положением. Он почти порывает с семьей, не обращает внимания на выражаемые ему двором неудовольствия, смело бравирует общественным мнением и если в конце концов не губит

148

себя окончательно, то тем не менее навсегда портит себе весьма блистательно сложившуюся карьеру»108. В действительности все обстояло не совсем так. Служебная карьера Тютчева никогда не складывалась «блистательно». В год, когда его любовь к Денисьевой получила огласку, он имел чин статского советника и занимал достаточно скромный пост старшего цензора при Министерстве иностранных дел. Его повышение в чинах и в дальнейшем проходило без особых перебоев. В общественном положении поэта никаких перемен не произошло. Если Денисьева была отвержена «светом», то Тютчев по-прежнему оставался завсегдатаем петербургских аристократических салонов, постоянно бывал на раутах у великих княгинь Марии Николаевны и Елены Павловны; неизвестны нам и какие-либо конкретные факты, которые свидетельствовали бы о «неудовольствиях», якобы выражаемых ему так называемым «большим двором». С семьей Тютчев не «порывал» и никогда не смог бы решиться на это. Он не был однолюбом. Подобно тому, как раньше любовь к первой жене жила в нем рядом со страстной влюбленностью в Э. Дёрнберг, так теперь привязанность к ней, его второй жене, совмещалась с любовью к Денисьевой, и это вносило в его отношения к обеим женщинам мучительную раздвоенность. Поют сознавал себя виновным перед каждой из них за то, что не мог отвечать им той же полнотой и безраздельностью чувства, с какими они относились к нему.

[belkafoto.livejournal.com]

И тогда же, в письме к жене, он сделал такое беспощадное по отношению к себе самому признание: «Ах, насколько ты лучше меня, насколько выше! Сколько достоинства и серьезности в твоей любви, и каким мелким и жалким я чувствую себя рядом с тобою!.. Увы, это так, и я вынужден признать, что хотя ты и любишь меня в четыре раза меньше, чем прежде, ты все же любишь меня в десять раз больше, чем я того стою. Чем дальше, тем больше я падаю в собственном мнении, и когда все увидят меня таким, каким я вижу самого себя, дело мое будет кончено. Какой-то странный инстинкт всегда заставлял меня оправдывать тех, кому я

149

внушал отвращение и неприязнь. Я бывал вынужден признать, что люди эти правы, тогда как перед лицом привязанностей, цеплявшихся за меня, всегда испытывал чувство человека, которого принимают за кого-то другого. Это не мешает мне — напротив — хвататься за остатки твоей любви, как за спасительную доску...»

[belkafoto.livejournal.com]

Одновременно с князем Вяземским близостью Государыни (но только Государыни) пользовался Ф.И. Тютчев. Он был близок к князю Вяземскому, хотя они во многом и расходились. В письме своем по поводу смерти Плетнева он говорит о Тютчеве. Это был очень замечательный старик; рассеянный, с ленивою поступью, седые волосы его были растрепаны. Когда он говорил, то сильно картавил, но говорил по-французски безукоризненно, все его остроты, вся устная литература Тютчева на французском языке. Он был поэт настоящий и своеобразный... Не раз встречал я его сидящим на извозчике, закутанным плащом; не то сидя, не то лежа помещался он на дрожках и, судя по выражению лица, мысль его отсутствовала далеко. У него было русское пламенное чувство, но ни жизнью своею, ни воспитанием своим он русским не был и русской деревни не знал и потому не любил, хотя он и воспевал деревню — «бедную» деревню и «скудную» природу, — и то лишь в поэтических грезах, сидя где-нибудь в Тироле или Баварии, где он был у себя дома. Я готов восторгаться светлою чистотою поэзии Тютчева, но видеть в нем мыслителя и хранителя истинно русских преданий, выразителя истинно русских чувств — нет, я этого не могу. <…>

Мемуары графа О.Д. Шереметева. М., 2001, С. 161

[belkafoto.livejournal.com]

В тогдашнее время в великосветском обществе существовал еще другой дом, в котором точно так же собирались лица большого света и артисты, это был дом графов (Матвея и Михаила. — Ред.) Виельгорских. <…> В его (Михаила Виельгорского. — Ред.) гостиной, раз в неделю, в назначенный день, можно было встретить всех знаменитых певцов, композиторов, актеров и также светских и придворных дам. Разговор происходил почти исключительно на французском языке. Постоянным посетителем этих вечеров был известный поэт Ф.И. Тютчев, прославившийся также едкостью своего остроумия. Можно было бы составить целый том из того, что сказано было Тютчевым, и том этот мог бы с успехом занять место между сочинениями известных остроумцев прошлого столетия Шамфора и Ривароля. Но мы вообще мало дорожим своим добром, ничего почти не собираем и не приберегаем, и часто у нас зря пропадает то, что служит богатым вкладом в иностранной литературе. <…>

Григорович Д.В. Литературные воспоминания. М., 1961, С. 113

[belkafoto.livejournal.com]

У меня по вечерам собирались самые разнородные гости: в комнате, находившейся за моим кабинетом и прозванной мною «зверинцем», так как в ней помещались люди, не решавшиеся не только сидеть в гостиной, но даже входить в мой кабинет, куда, однако, дамы редко заглядывали, — в этой комнате часто можно было видеть сидящих рядом на низеньком диванчике председателя Государственного совета графа Блудова и г-на Сахарова, одного из умнейших и ученейших в России людей <…> Граф Блудов был одним из выдающихся людей царствований императоров Александра I и Николая I; человек обширного ума и непреклонных убеждений, патриот самой высокой степени, преданный престолу, то есть России, родине <…> Слабой стороной графа Блудова был его характер, раздражительный и желчный; известный остряк и поэт Федор Иванович Тютчев говорил про него: «II faut avouer que le comte Bloudow est le modele des chretiens: personne comme lui ne pratique l'oubli des unjures... qu'il a fait lui-meme!» («Нельзя не признать, что граф Блудов — примерный христианин: он, как никто, умеет забыть обиды... которые нанес сам!» — Фр.). И действительно, бывало, в минуту вспыльчивости граф Блудов разнесет так, что хоть святых вон выноси, а потом, глядь, уже все позабыл и с ласковою улыбкою снова с вами заговаривает. <…> Я назвал только что Федора Ивановича Тютчева; он был одним из усерднейших посетителей моих вечеров: он сидел в гостиной на диване, окруженный очарованными слушателями и слушательницами. Много мне случалось на моем веку разговаривать и слушать знаменитых рассказчиков, но ни один из них не производил на меня такого чарующего впечатления, как Тютчев. Остроумные, нежные, колкие, добрые слова, точно жемчужины, небрежно скатывались с его уст. Он был едва ли не самым светским человеком в России, но светским в полном значении этого слова. Ему были нужны, как воздух, каждый вечер яркий свет люстр и ламп, веселое шуршание дорогих женских платьев, говор и смех хорошеньких женщин. Между тем его наружность очень не соответствовала его вкусам; он собою был дурен, небрежно одет, неуклюж и рассеян: но все, все это исчезало, когда он начинал говорить, рассказывать; все мгновенно умолкали, и во всей комнате только и слышался голос Тютчева: я думаю, что главной прелестью Тютчева в этом случае было то, что рассказы его и замечания coulaient de source (текли свободно, легко. — Фр.), как говорят французы; в них не было ничего приготовленного, выученного, придуманного. Соперник его по салонным успехам, князь Вяземский хотя обладал редкой привлекательностью, но никогда не славился этой простотой обаятельности, которой отличался ум Тютчева. У меня в то время собирались все тузы русской литературы. Я уже называл Тютчева, Вяземского и Гоголя; кроме них, часто посещали меня добрейший и всеми любимый князь Одоевский, Некрасов, Панаев, которого повести были в большой моде в то время, Бенедиктов, Писемский. Изредка в «зверинце» появлялась высокая фигура молодого Тургенева; сухопарый и юркий Григорович был у нас в доме как свой, также и Болеслав Маркевич. Один, всего один раз мне удалось затащить к себе Достоевского. <…>

Граф В.А. Соллогуб. Воспоминания. М., 1998, С. 170-172

[belkafoto.livejournal.com]

Он говорил медленно, изящно и спокойно... Но тогда, когда его задевали за живое русское чувство или когда кто-нибудь его раздражал своими суждениями, он выходил из себя и говорил с огнем... Образец первой речи: одного из сановников при нем бранили; Тютчев, когда смолкли речи, сказал медленно и спокойно: qui, c'est un lion, je dis lion, pour dire que c'est le roi des animaus (да, это лев, я говорю лев в смысле царь зверей. — Фр.). Образец второй речи, оживленной: Тютчев слушает одного князя, говорящего либеральные глупости, слушает, и я вижу, что его коробят глупые слова, он ежится, ворочается в кресле, морщится, и, наконец, когда ему стало невмочь, он вскакивает и, обращаясь к собеседнику, восклицает: Ah, sher prince, si vous pouviez apprecier la sottise de vos inspirations, vous nous en feriez grance... (О , дорогой князь, если бы вы могли оценить глупость вашего вдохновения, вы бы нас пощадили... — Фр.). Бедный князь-оратор должен был проглотить этот возглас старика Тютчева.

  Когда князь Вяземский написал свое прелестное стихотворение «Русский Бог», Тютчев сказал: il faut avouer pourtant que les foctions du Русский Бог ne sont pas une sinecure (нужно признаться, что обязанности Русского Бога — не синекура. — Фр.). <…>

Князь Мещерский. Воспоминания. М., 2001, С. 159

[belkafoto.livejournal.com]

Эрн.Ф. Тютчева — К. Пфеффелю
Петербург. 20 марта/<1 апреля> 1845 г.

  <…> Тютчев остался на службе, иначе говоря, он состоит при Министерстве (иностранных дел. — Ред.) и для него подыскивают приличное место. <…> А пока в ожидании этого события, мы живем на собственные средства (за счет состояния Эрнестины, так как «причисление» продолжалось до 15 февраля 1846 г., без определения должностного оклада. — Ред.), а потому мой пассив, и без того весьма значительный, все увеличивается...

Литературное наследство. Т.97.
Федор Иванович Тютчев. Кн. 2. М., 1989, С. 213

[belkafoto.livejournal.com]

Эрн.Ф. Тютчева — К. Пфеффелю
Петербург. 8/20 апреля 1846 г.

  <…> Мой муж получил должность в Министерстве, другими словами, он числится при канцлере (чиновником особых поручений VI класса. — Ред.), получая жалованье в 1 500 рублей серебром или 6 000 франков в год. <…> Жизнь в Петербурге слишком дорога, чтобы эти 6 000 франков могли возместить тот ущерб, который нанесен моему состоянию. <…>

Литературное наследство. Т.97.
Федор Иванович Тютчев. Кн. 2. М., 1989, С. 215

[belkafoto.livejournal.com]

Эрн.Ф. Тютчева — К. Пфеффелю
Петербург. 14/26 мая 1846 г.

  <…> Я нимало не сомневаюсь, что общество моего мужа весьма привлекательно, и потому очень многие желают, чтобы его пребывание в Петербурге продлилось как можно дольше, но за эту привлекательность слишком плохо платят... <…> ... через два года я буду полностью разорена. Итак, нам следует отдать себе отчет в том, где же мы предпочтем прозябать — в каком-нибудь маленьком германском городке или же в Москве? Для будущего наших детей последнее было бы предпочтительнее, и если бы я могла решать, я не колебалась бы в выборе. Но если человек прожил на земле 42 года и если эти 42 года протекли в постоянном ожидании перемен, причем все его склонности и причуды постоянно удовлетворялись, как это было с Тютчевым, — такому человеку, я думаю, весьма трудно принять решение и на чем-то остановиться... <…>

Литературное наследство. Т.97.
Федор Иванович Тютчев. Кн. 2. М., 1989, С. 217

[belkafoto.livejournal.com]

«Ты стараешься даже скрыть, — сказала я, — что хорошо и приуменьшить ценность этого хорошего. Это допустимо с вещами, но не с людьми, — ведь люди, которых ты удостоиваешь такого рода любовью, имеют свою собственную индивидуальность, и они страдают от этого». Он ответил: «Драгоценности надо разыскивать, а я настолько требователен, что хочу, чтобы любимых мною людей искали, как драгоценности». — «О, — ответила я смеясь, — таких человеческих драгоценностей, сверкающих в ярких лучах солнца, так много, что их не приходится искать по темным углам. Да и вообще у тебя странная манера любить, — например, ты никогда не испытываешь желания видеть моих сестер». — «Это правда, — сказал он, — но они дети». — «Но я не ребенок, — возразила я, — и все-таки ты никогда не почувствовал бы моего отсутствия. Право же, в случае, если бы мне пришлось выбирать между твоим счастьем и разлукой с тобой и я выбрала бы твое счастье, это ничего бы тебе не стоило». — «Я этого не говорю», — ответил он. — «Но ты это думаешь, — сказала я. — Мне же необходимо видеть людей, которых я люблю. Возьмем хотя бы Ивана. Он еще младенец, но мне необходимо видеть его, играть с ним». — «А я, — сказал папа, — испытываю как раз противоположную необходимость: не видеть его». — Все это крайне парадоксально. Он ежедневно нуждается в обществе, ощущает потребность видеть людей, которые для него — ничто, а к детям своим его не тянет. И он это не только говорит, он это чувствует. А ведь он всюду ищет правдивости в чувствах! Ведь такая холодность не есть правдивость, она противоестественна. Есть только один человек, в котором папа нуждается: это его жена; всего остального он мог бы лишиться, не испытывая никакой пустоты. Мне жутко при мысли, что разум оставляет так мало места сердцу и предоставляет эгоизму такую абсолютную власть; уж лучше обладать меньшим разумом. Любовь к своим — тоже своего рода эгоизм, но эгоизм такой естественный, а личный эгоизм — это нечто такое обнаженное, такое бесплодное, что страшишься его.

Тютчев Ф.И. в документах, статьях и
воспоминаниях современников. М., 1999, С. 85—86

ещё про него

[qyzyl-burysh.livejournal.com]

https://paroikea.livejournal.com/105295.html

Re: ещё про него

[belkafoto.livejournal.com]

Кажется, это тоже копипаста из многомудрой Вики.

Интересно, такая экзотическая фигара никого не возбудила, ни писателей, ни историков?
Или пропаганда католицизма это хуже фашизма?? (смайл)