небольшой, но очень интимный

[arbeka]

"Перейду теперь к деловой части письма, к тому, что и побудило меня писать к Вам. Как Вам уже известно от В. В. Королевича,5 у нас здесь в Москве образовался небольшой очень интимный кружок, главным образом из молодых поэтов, под знаком "Антиной"; его цель -- в выявлении в печати, в театре и в иных видах искусства мужской красоты.

http://az.lib.ru/k/kuzmin_m_a/text_1924_perepiska_s_ruslovym.shtml
А. Г. Тимофеев
ПРОГУЛКА БЕЗ ГУЛЯ? (К истории организации авторского вечера М. А. Кузмина в мае 1924 г.)

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

"Вопрос о публикации дневников М. А. Кузмина, долгое время недоступных исследователям по причине крайней интимности содержания, принципиально решен. В ЦГАЛИ СССР, где дневники хранятся, такая работа начата. Кроме вполне очевидных трудностей расшифровки и комментирования этого уникального в своем роде источника (с августа 1905 по декабрь 1931 года записи велись Кузминым почти ежедневно: правда, дневники за несколько лет при неизвестных обстоятельствах утрачены, о чем будет сказано ниже), перед публикаторами неизбежно встает ряд этических проблем. Шокирующие откровения дневника если не опрокинут, то в значительной степени поколеблют устоявшиеся представления об интимном быте и любовных отношениях в эпоху "серебряного" и "постсеребряного" века в России, которая уже обзавелась достаточно устоявшейся мифологией. Поскольку тяжелей всего мы расстаемся с собственными иллюзиями, можно предвидеть реакцию на опубликование дневников Кузмина не только со стороны пуритански настроенных ревнителей морали, но и тех, в сознании которых привлекательный образ "серебряного века" подвергнется серьезным испытаниям. Контраст между зафиксированной в дневнике Кузмина реальностью и романтизированными представлениями о ней будет значительно сильнее, нежели при публикации дневника А. Н. Вульфа, в свое время осветившего "изнутри" любовный быт пушкинской эпохи. Нельзя сбрасывать со счетов и то, что гомосексуализм, которому Кузмин уделяет так много внимания, с 1933 года и по сей день квалифицируется в СССР как уголовное преступление, а общественное мнение вокруг него, в силу общей нетерпимости нашего общества и специфического советского менталитета никак нельзя назвать толерантным.

[belkafoto.livejournal.com]

Тот факт, что ОГПУ довольно пристально интересовалось Кузминым, должен быть небезразличен для биографов писателя. Еще в 1931 году у Кузмина был сделан обыск, а Ю. И. Юркун несколько раз вызывался в ГПУ, где ему предлагали стать осведомителем (дневниковые записи Кузмина за октябрь--ноябрь 1931 года). Кузмин не был арестован, может быть, его спасла естественная смерть 1 марта 1936 года, {Дата смерти Кузмина в "Краткой литературной энциклопедии" (3 марта 1936 г.) неверна.} или то, что М. Горб, возможно, ведший его дело, по некоторым признакам, сам оказался среди жертв ведомства, в котором служил. Но дневники Кузмина "изучались" на Лубянке на протяжении шести лет и, судя по всему, "исследователи" черпали из них "материал" на десятки упомянутых на их страницах персонажей.
Конечно, подобной возможности автор дневников, наивно ставивший Бонч-Бруевичу ограничительные условия для их публикации, даже представить себе не мог.

[belkafoto.livejournal.com]

Безусловно, список неудач впечатляет, но Кузмин еще не мог предвидеть, что его ждет впереди. Пока что вокруг него собирается небольшой круг поклонников, но все чаще и чаще попытки выйти за пределы этого круга оказываются сугубо гомосексуальными предприятиями, как майская поездка 1924 года в Москву, в подробностях восстановленная А. Г. Тимофеевым[90]. Редкие публикации становятся все реже. Казалось, дело могла поправить беседа с другом юности Г. В. Чичериным, наркомом иностранных дел и человеком безусловно влиятельным в большевистской верхушке.

Свидание с ним состоялось в ноябре 1926 года, когда положение Кузмина стало уже совсем катастрофическим. Описано в дневнике оно так: «Наконец Юша; потолстел, но не так обрюзг, как на снимках. „Mieux veut tard que jamais“, — начал он. Говорил на ты и долго по-французски, т. к., по его словам, он чувствует себя как за границей. Разговор об искусстве, воспоминания, полемика, дружба, остроумие, дипломатия, вроде светской дамы, подтруниванье над собственным положением, моя известность в Германии, разбор моих вещей, был на „Кармен“, идет на „Мейстерзингеров“ и т. д. Оптимизм, как у гос<ударыни> Марии Федоровны, которая была бы уверена, что можно прожить на 3 р<убля> в год. Почему мало печатаюсь, мало пишу». И следующая запись показывает, что значила литературная репутация в это время (напомню — 1926 год): «Всеобщая сенсация с Чичериным. Все удивлены, что я ничего у него не попросил, но я думаю, что так лучше».

Интерпретация последнего высказывания может быть различной, но само представление о том, что человек, находящийся на вершине общественной лестницы, не только может, но и должен помочь, если его о том настойчиво попросить, уже свидетельствует о складывавшейся ментальности советского художественного деятеля.

[belkafoto.livejournal.com]

И чрезвычайно характерно в этом отношении описание одного из последних публичных выступлений Кузмина в Институте истории искусств, состоявшегося 10 марта 1928 года. Довольно широко известен рассказ В. Н. Орлова об этом вечере, записанный Дж. Малмстадом и опубликованный в его биографии Кузмина (фамилия Орлова, конечно, не названа). В своем дневнике Кузмин отметил: «Читал охотно, чувствуя, что доходит». Рассказ же Орлова содержит фразу: «Это была последняя демонстрация петербургских педерастов». Таким образом, поэзия Кузмина, наиболее зрелая и совершенная его поэзия, опять опрокидывалась в мир интересов сексуальных меньшинств, из которого она в начале века столь решительно вышла, став достоянием большой русской литературы.