Никто не отнял.

[arbeka]

((Озверение Гражданской. Ага, комиссары в рыжих шлемах))
...........

"8 октября. Черная чужая собака убила двух кроликов и двух крольчат Володи.

Мамонтов собирается на Москву. Голод. Мама одна ходила в лес за хворостом. Она ушла потихоньку, я не уследила. Никто не отнял. В доме скорбно, голодно, холодно и не-одето.

Приписка 10 октября 1964 года из календаря: 19 октября — День Победы Красной Армии под Воронежем. Начало разгрома
...........

Без числа. На ночь. Чтобы не кричать несколько раз укусила руку. А когда заваривала морковный чай и пролила кипяток на ногу, было хорошо: несколько минут было только физически больно и ни о чем не помнилось. Красный и белый фронт, убитые, пропавшие, расстрелянные, повешенные

Comments

1924

[belkafoto.livejournal.com]

1 апреля. Долгие Пруды

Как только сошла я с лесенки вагона на весеннюю солнечную и грязную платформу, подошел ко мне доктор Герцберг (из Дома отдыха). Дорога в санаторий через лес. Европейски образованный человек, живой и интереснейший собеседник. Обрадовался воде в канаве — весна. Красива и умна его голова, чудесный голос, стремительная походка.

Я еще полна ощущением весны, жизни Сергиева Посада и Москвы. В Сергиеве поражает ощущение светлой, крепкой, кроткой и чистой духовной жизни, роста, пути, движения — в ряде милых и дорогих мне людей. И как страшно и горестно барахтанье в мелочах, склоках, вражде, подозрительности и во всех нелепостях жизни среди сотрудников санатория. Здесь живут, как на корабле дальнего плавания, и что-то накопилось здесь не проветренное, болотное, как в затоне.

Я знаю суровость быта жизни в Сергиеве, бедность, граничащую почти с нищетой по сравнению с благоустроенностью и сытостью санаторных работников. В Сергиеве есть свои тяжести и трудности жизни, но, в общем, какая-то светлая, высокая, духовная сила и как легко дышится... Как же так пусто, глухо и внутренне бедно живут здесь — медсестры, фельдшерицы, канцелярские служащие, массажистки и прочие меди- ц<инские> работники. Две учительницы — Юл<ия> Ник<ола- евна> и Панна Алексеевна — люди, жаль только, что они не дружны. Порознь я им рада и охотно бываю в их обществе. Здесь почти не читают книг. И никто не интересен друг другу. И только жадное, ползучее, липкое любопытство, жажда сенсаций и какая-то ненужная, невероятная осведомленность (а может быть, и дурное воображение) о жизни друг друга, особенно кто с кем живет. Таки в санатории, так и в Доме отдыха среди сотрудников. Доктор Поленский (наш) и доктор Герц- берг (в Доме отдыха) совсем другого полета, но они недосягаемо далеки от сотрудников. Доктор Герцберг, как стрела, залетевшая в болото Долгих Прудов. Огненная, а по сплетням о нем, отравленная. Но на это не похоже. Просто он неизмеримо другого, более высокого уровня человек. И ему, вероятно, трудно здесь. Если и не трудно, то вряд ли приятно. Несколько интригует седина этого молодого человека. Весь он — воплощенная «эвритмия» (наука о жесте, движении) Андрея Белого. Глуховатый очень красивый голос, великолепной лепки голова, лицо, руки. Очень умен. В нем есть стремительность прямой линии. Я хотела бы знать, кто и что он за человек, но от него самого, а не от лягушек в болоте, куда залетела эта стрела. «Стрела в ночи» — почему-то хочется сказать.

[belkafoto.livejournal.com]

20 апреля. Странно. Нина Яковлевна теперь меня больше занимает, чем ее муж. Выйдет ли в свет замечательная ее книга «Записки Петрушечника».«Какона живет, чему радуется? С каким приключением ее мужа придется ей еще не раз считаться или не считаться? Кто ей дорог и близок? Я не знаю ни одного близкого ее друга, женщины около нее все очень хорошие, но вряд ли равноправны с ней — она очень своеобычна.

[belkafoto.livejournal.com]

30 декабря. Москва.

1-я Градская больница на Большой Калужской.

Когда закрываю глаза, все какая-то воронка из мрака свертывается и кружится, а открою глаза — яркий свет верхней лампы. Все больно. Острое воспаление суставов — ревматизм.

Никого не ждала. Вдруг пришла Лиля Елагина (Шик) за зеленой вязаной кофтой, которую мне надела Вавочка. Принесла мандаринов, халвы. Изящная, стройная, с жемчугами на тонких пальцах. Светская девушка, актриса Вахтанговского театра. Вспомнила апельсины на снегу. Неужели они были когда-то?

Страдания больных соседок и множества других — за стенами палаты — темными и красными волнами заливают голову, сердце. Господи, пошли смерть умирающим. Успокоение

1925

[belkafoto.livejournal.com]

2 января. Фил<ипп> Алекс<андрович> Добров принес мне письма, и сверток от Шуры, и книгу от Алекс<андра> Викт<оровича> с шуточными его стихами «Под охраной серых зайцев...»

Маленькая, раздражительная, скрюченная ревматизмами, больная раком желудка, немолодая фабричная работница мечтательно: «Я хушь не образована и не знаю, как это обтолко- вать, а скажу прямо — природа притягивает ка-ак магнит!» Ее собеседница — некрасивая и немолодая женщина с невероятными запасами темперамента и юдофобства, жена двадцатидвухлетнего мужа, коммунистка, «но между прочим и хиромантка, и гадалка» пылко вдруг сказала: «Лопни мои глаза, чтобы я поверила, чтобы девица, дожившая до 25 лет, не жила бы с мужчиной. Это вранье или какой-нибудь урод безносый. И не то чтобы она младенца куды дела, девицы-то опытные, не то что дуры-бабы, каждый месяц с абортами!» И разговоры о семейной жизни — еще хуже.

Женя Бирукова принесла книги, письма, яблоки и всякие сладости. Сергей Павлович Мансуров и Михаил Влад<имирович> Ш<ик> скоро будут священниками. Женя подружилась с С<ергеем> Сидоровым.

[belkafoto.livejournal.com]

6 января. Какое большое и неудобное у меня сердце. Не дает лечь удобно, как ни укладывайся. И острые боли в суставах рук, ног.

Сочельник. Все помню: Воронеж, Москву, Сергиев Посад, Долгие Пруды. И всех любимых и дорогих.

В палатах разлагаются и умирают. А на лестницах, в ванных и в уборных комнатах этого же Дома страдания ходячие больные, чужие друг другу люди встречаются, как если бы они были у себя дома, в ресторанах, на бульварах. И тут же к матерям приносят младенцев — кормить, и тут же умирает отравившаяся девушка, и тут же «тошшат носилки» с умершими, и тут же делаются аборты. Эта «абортная палата» всегда переполнена.

Кухарка о родах: «Крута горка, да забывчива».

7 января. (по старому стилю 25 декабря)

Рождество по старому стилю. Шура и Алекс<андр> Викт<орович> принесли мне маленькую елку со свечами и серебряным дождем, узвар, кутью и всякие яства щедрого вечера Сочельника. И письма — от Дани, от Вавочки, от Тани Розановой.

Вечером в палате зажгли свечи на елочке. Все, кто могли, встали и собрались вокруг елки. Стихи (ужасные, в ужасном завывающем исполнении, но очень охотно говорили все, кто хотел). Страшные рассказы о разбойниках и привидениях и страшные были. Из другой палаты пришли и наши бывшие соседки — их перевели в хирургическую, для операции.

Запах елки напоминает снег и почки тополя, березы и осины, и горячий ветер на сенокосе. Детство, лес и много дорогих мне людей. Здесь все время меня будто поднимают и поддерживают светлые теплые волны. Может быть, это доброе слово, память, молитвы обо мне, моих близких? Это так ощутимо! Физически ощутимо, как теплые волны воздуха в холод, как свежий поток воздуха в душной смрадной комнате.

9-12-го решается судьба Вали (Виктора, а значит, и ее).

Когда Вавочка встретилась с Ефимовыми вСергиеве, Нина Яковлевна внимательно расспрашивала обо мне. Ив<ан> Сем<енович> встревожился, омрачился, растерялся.

Две больные (самые здоровые в палате) злословят и безобразно «преследывают тухлых». Никогда в жизни не слышала такой грубости и такой зоологической злобы.

Что мне здесь нужно? Ванны, лекарства, теплые световые лампы, возможность не обременять близких возней со мной.

Мне трудно держать карандаш, чайную ложку. А иногда я и совсем не шевелюсь, лежу тихо и молчу. Больница переполнена, нет возможности отделять тяжко больных и умирающих от выздоравливающих.

[belkafoto.livejournal.com]

10 января. С беспризорными я работала только 20 дней. Меня изумило внимание колонии, профсоюза. За время болезни я получу часть заработной платы, а после больницы можно вернуться на работу. Как это замечательно. Не знала, что профсоюз может все это устроить. Эти 20 дней работы с беспризорными никогда не забуду. И я поверила, что могу делать что-то нужное и верное. Я успокоилась в самом главном — будто выросла, стала богатой.

Это настоящая работа, дело, которое на всю жизнь может захватить человека. Богатство мое началось с того, что я не повесила замка и не запирала свою комнату, и когда были утащены мои вещи, я ничего никому не сказала.

С первого же вечера я осталась ночевать с 32 мальчиками от 9 до 16 лет. В двух небольших комнатах флигеля в бывшем Зачатьевском монастыре на Остоженке были стены, потолки и полы. Печи были нетоплены, в окнах недоставало 6 стекол. Дети спали на полу, укрывшись своими пальто и тем, что им заменяло пальто — отребьями, а под головы устраивали свои сапоги, а на сапогах шапки. Было несколько и одеял, и подушек. Дети спали тесными гроздьями, чтобы было теплее.

Лежу тихо. Читаю книги (их у меня достаточно, и выбор книг прекрасный). От 2 до 4 кого-нибудь жду, жду и получаю письма. Утром — ванна, обход. Вечером не благовонные натирания и разговоры. Ой-ей, какие разговоры. Наша ревматическая палата очень дружна. Долго ли буду болеть — не знаю. Что будет потом — не знаю.

[belkafoto.livejournal.com]

19 января. Крещение

Вчера у меня были гости. Омраченный, сияющий юностью Даня. Разочарован вдруге. Рассказал подробно о процессе Виктора. Принес Даня много снеди, «Голый Год» Пильняка, «Своя душа» Мариэтты Шагинян, «Кубок метелей».

Была и Вавочка и Женя Бирукова.

Больничные халаты все одинаковые — старые, уродливые, неприятные. Но на разных людях они кажутся все разными: капотом, подрясником, английским пальто, шутовским балахоном, домино, плащом, рубищем. На одном больном я увидела, как халат какой-то нехорошей магией превратился в гороховое пальто шпика! На мне халат застегнут наглухо, как макинтош, а широкие трубы рукавов зашиты так, как будто на запястьях есть обшлага. Не могу удержаться, чтобы не вспомнить фразы одной больной: «Кабы повязать халат веревочкой, Ол<ьга> Ал<ександровна> была бы вроде как Мария Магдалина». (Это когда я причесывалась, а волосы — почти до колен.) Я благоразумно не спросила, какая Магдалина — грешная или святая, до или после обращения?

— ...Да неужто это было на высоком весеннем холме под березами, на троне из сухого хвороста и плаща? Тогда слово о Магдалине вымолвилось по поводу глаз.

— До обращения к Христу или после? — спросила я тоном старого архивариуса или туриста.

И вопрос, и тон оценились по достоинству.

Какой был горячий, веселый ветер! И как бежали тени от облаков по холмам!

[belkafoto.livejournal.com]

10 февраля.

5 лет со дня смерти мамы. Ночь и весь день чувствую светлую, как утренняя свежесть, сферу ее. Согрето сердце.

Мама, если можно, дай мне какой-нибудь знак о себе. И помоги мне не пропустить его в суете дневной жизни.

Сегодня у меня был Иоанн. Не ждала его, была рада. Он был больше часа. Но я была как-то рассеяна во время его посещения.

Иоанн, я не хочу прятаться за тебя от всех ветров на перекрестках жизни. Ты никогда не был для меня стеной, домом, углом теплого закоулка. Ты был для меня окном синим, как бывает в сумерки и перед рассветом. Я люблю этот синий час в утре и перед вечером. Долгие сроки занавешенного наглухо окна вызывают во мне желание разбить, распахнуть его совсем и перешагнуть через.

Я не знаю, как высоко это мое окно и что за ним — станули я на землю, выйдя из него, или до земли придется долететь, кувырнувшись с высокоэтажной постройки, которую Ольга нагромоздила? Живу вне жизни — в снах, выдумках, в том, что кажется, а может быть, и нет.

Утро с молодой отравившейся женщиной. Как она доверчиво потянулась ко мне. Я не позволила глумиться над ней. Обычно отравившиеся вызывают глумливое отношение больных. Это непостижимо, но именно так.

На вечер не оказалось книги. Обошла всех «книжных» больных. Удручающий выбор книг.

Острая тоска об Иоанне. Неспокойное, большое, неудобное сердце. Все больно. Острое беспокойство — не знаю о ком, о чем! (Не о себе.)

[belkafoto.livejournal.com]

12 февраля. «У вас вчера был высокий человек. Я думала, что это ваш отец. Как он красив!» (Одна больная.) Иоанн произвел сенсацию среди больных, нянек и сестер. Все говорят о его красоте.

«Таких красивых я никогда в жизни не видела. Только на старинных портретах». (Медсестра.)


14 февраля. От моего ли четверть внимания или от чего-нибудь другого И<оанн> был смущен. Он был тщательно одет. Я больше люблю его «рабочий вид» в Мастерской. Что-то в одежде его раздражало меня — мелькнуло что-то чуждое, в своей рассеянности я не успела понять и заметить, что не понравилось.

Вчера на ночь я вдруг горячо стала молиться о брате Всеве — был как бы толчок к этому, я почти уже засыпала... Вспомнил ли он обо мне, или с ним случилось что-нибудь? Было ощущение как бы тока, посылки от меня. Дойдет ли она до Всевочки? Правда, я не к нему обращалась, а помолилась о нем, как прежде просто и не умела молиться.

Больные все очень внимательны к моим гостям-посетите- лям. Особенно отмечены — Александр Викторович, Шурочка, Даня, Иоанн.

— Необыкновенные они люди.

— Я тоже таких не видала.

Господи, за что ко мне так много внимания и нежности от любимых моих людей? И как еще много во мне жажды, требовательных желаний, жадности к жизни.

[belkafoto.livejournal.com]

20 марта. Я отказалась от предложения Комаровского жить у них в семье — с его детьми. Жена его очень больна. В Сергиеве мне предлагается работа в Доме ребенка. До лета, до работы, отдохну у Вавочки. Очень люблю Марию Федоровну. В Марфо-Ма- риинской больнице побуду какое-то время, когда там будет место. Больница переполнена. Мария Фед<оровна> устроила, что я там кандидатка на первое освободившееся место.

28 марта. Вот уж три дня, как я уехала из больницы. В больнице и по дороге из Пскова, у Добровых был у меня брат Володя. Я была очень рада ему.

[belkafoto.livejournal.com]

21 мая. Работу свою в Доме младенца (вСергиеве) я уже начала. С детьми бываю 5 часов в день. Мне легко и приятно быть с детьми от 2 до 3 лет — девять ребятишек. Жалование — 30 рублей и обед — жить можно.

О Всеве. Доктор сказал, что еще есть надежда на поправку и даже полное выздоровление. Все дело в крайнем перенапряжении всех сил, в переутомлении в течение ряда лет — без передышки и отдыха в тяжелых условиях, с 1917 года — восемь лет!

Так же без передышки и отдыха живет и брат Борис, да и Володя. Всевочка после тропической малярии уже с полгода «катился под гору», а последние дни перед больницей совсем перестал спать; он перестал работать, у него была мания преследования, он часами сидел неподвижно, был «отделен от внешнего мира». Стало необходимым отвезти его в больницу. Он не сопротивлялся, собрался сам.

Первые дни в больнице. Бредовые идеи перемежались с острым критическим и ясным сознанием всего окружающего и своей болезни. Последние дни он беспокоен и более «отделен от мира». Бурное течение болезни позволяет надеяться на благоприятный исход болезни — на выздоровление. Страшно, что не могу навещать его именно теперь (что будет потом — неизвестно). А братья живут далеко в Воронеже, и оба заняты сверх головы. И Всевочка один.

[belkafoto.livejournal.com]

10 июля. Сергиев Посад

На другой день после Ивана Купалы (с 8 на 9) по дороге в Скит под цветущей липой я и Валя встретились с Еленой Вла- д<имировной> Дервиз и с ее бабушкой.

Из скита зашла к Фаворским. Видела второго их сына Иванушку и всех остальных. С Еленой Влад<имировной> была у Винберг в Глинкове. Нина Як<овлевна> уехала в Москву. Не удалось мне поблагодарить ее за чудесный подарок, только что изданную книгу ее «Записки Петрушечника».

Ефимов ушел на сенокос. Ел<ена> Вл<адимировна> и Адриан проводили меня до дома закутанную в испанский плащ Иоанна. Как он знаком мне! Дом заснул в 11 часов.

В полночь проснулась от гома часов и от голоса Иоанна, звавшего меня с балкона. Он перелез через забор, через палисадник и балкон. И почему-то ни одна собака не залаяла, а обычно все три они несносно лают при малейшем движении даже живущих в доме. Проснулась и Вавочка. Я быстро оделась и вышла на балкон. Зажгли лампу, на балконе устроили постель Иоанну. Вавочка смеялась, что она никак не могла отнести ко мне «Ольгу Александровну» — слышала, но не подумала, что это к нам идет... Мы все трое засмеялись, но никто не сказал «жених во полуноши». Иоанн дал мне душистую клейкую ветку тополя. Часа через полтора дом опять заснул.

[belkafoto.livejournal.com]

20 августа. Тревожные сны. От брата Бориса отгоняла смерть в образе худого солдата в рваной старой шинели. А больного кроткого брата Всеволода тщательно старалась очистить от насекомых.

За ранней обедней Святому Митрофанию Воронежскому помолилась о братьях, о городе Воронеже и обо всех, кого вспомнила — там.

Дама с изумрудами подошла в церкви и просила молиться за ее сына и внучку, со слезами сказала, что сегодня в церкви она поняла, что ее сын не годится мне в мужья — и это очень жаль.

— Помолитесь о нем.

Жду денег. Здесь буду до 1 сентября. Много писем — от Вавочки, Жени, Тани, из Долгих Прудов.

Думала о браке. Брак — ограда, за которую порядочный человек и не проникает. Вне брака (в обществе, где приняты определенные условия брака) тягостна и неизбежна возможность внимания близких людей в эту сторону.

И еще — жалость и преувеличенное представление о своей роли и значении в жизни другого человека.

Сколько тягчайших драм в этих двух ловушках! Это калитки в ад на этом свете. И в ряде случаев, когда обманщики жалеют обманутых жен (или мужей), неизбежна ложь и моральная трусость с примесью корыстных, житейски удобных (иногда недо- осознанных) элементов.

[belkafoto.livejournal.com]

15 октября. Москва. С Женей Бируковой зарабатываю корректурой (из Госиздата). Не знаю, как это оплачивается. Вавочка и Алекс<андр> Викт<орович> печатают детские дошкольные книги — стихи — книги печатаются очень долго, медленно.

Вавочка живет в суровой бедности. В Доме младенца она давно уже не работает.

В Профсоюзе Работников Просвещения на площади Свердлова на перерегистрации я была застигнута врасплох вопросом дамы за окошечком перегородки.

— Чем вы живете без работы?

— В долг и надеждами.

— На что вы надеетесь?

— Ищу работы, какие попадутся. Мне обещали давать корректуру из Госиздата.

И неожиданно женщина эта (ее фамилия оказалась Землячка) спокойно сказала: «А я обещаю вам пособие по безработице из страхкассы вашего района» (15 рублей).

И оставила у себя листок с моим именем и адресом. Мне надо продержаться еще 2-3 месяца. Месяца через 3 я буду работать в Детском саду ВЦИКа в Москве. И жить там буду на Поварской улице, в масонском доме Соллогуба. Особняк этот построен с большими затеями.

Заведующая этим садом Елена Петровна Микини попросила меня дать ей мои записи о детях в Долгих Прудах. Микини понравилась мне, заинтересовала. И она сказала мне, чтобы я подождала бы, не брала бы эти 3 месяца постоянную работу. Мне будет интересно здесь работать, и условия работы лучше, чем в Дет<ских> садах Наркомпроса. Шесть Детских садов ВЦИКа состоят в ведении Клавдии Тимофеевны Свердловой — сады эти числятся при ВЦИКе.

С ночлегами в Москве у меня не очень устроено. Все это время я спала в спальне Елизаветы Михайловны и Филиппа Александровича Добровых за условной занавеской. Их дом и после жесткого уплотнения так и остался Ноевым Ковчегом, где такие, как я, спасаются от потока, бездомья и неустроения. Я сплю на гобеленовом диване. Тут же за дверью в проходной прихожей (приемной для больных) на диване спит Фед<ор> Кон- ст<антинович> Константинов, художник. С мая месяца ищет и ждет светлую комнату, необходимую ему и для работы, и для жизни. И, чудак, твердо решил найти комнату непременно в милом ему районе Москвы — между Остоженкой и Поварской. Золотые легкие волосы, большая золотая борода. Не то Пан, не то Фавн, не то Рабиндранат Тагор, а более всего — рафинированный русский мужичок, а все вместе — художник. Есть в этом варваре и доморощенный мудрец, и мечтатель о рае на земле. Он долго жил за границей — в Париже, в Италии, в Германии, но «все иностранное» как-то «не испортило» русскую его сущность.

[belkafoto.livejournal.com]

В когда-то огромном кабинете Фил<иппа> Александровича, теперь разделенном на шесть частей, комнатушек-закутов, живут:

за плотной перегородкой до потолка — еврейская культурная семья, численный ее состав определить невозможно;

сестра Елизаветы Михайловны — Екатерина Михайловна с собакой Динкой;

Даниил (Леонидович Андреев) — племянник Елизаветы Мих<айловны> Добровой;

Владимир Павлович — племянник Екатер<ины> Мих<- айловны> по мужу;

Фимочка, девушка, которой негде жить. Три года тому назад отец ее, священник из Сибири, потерял в дороге жену — она умерла от тифа — и несколько дней жил в Москве под мостом с 8-ю детьми. Ему дали возможность служить в церкви в Левшинском переулке. Прихожане по мере сил и возможностей собирали деньги для его семьи. Он был в последнем градусе чахотки и всяких бед. Елизавета Михайловна была в церкви, обратила внимание на крайнюю его усталость и после обедни пригласила его к себе — к чаю, к завтраку. И он умер, не встав с дивана, на который прилег отдохнуть.

Всех детей удалось устроить в разные детские учреждения, старшая — Фимочка — осталась у Добровых.

Каморки, отделенные друг от друга книжными шкафами Филиппа Александровича с темными химерами наверху и резными декоративными не то звериными, не то человечьими головами. А столовую от всех этих райских шалашей отделяет тяжелая синяя портьера — занавеска на кольцах.

Через другую дверь из спальни Елизав<еты> Мих<айлов>- ны — комната Шуры и Александра Викторовича. Дверь эта с той и другой стороны занавешена плотными красивыми коврами. Вход в комнату из коридора. Из этого длинного, через весь дом коридора двери в комнаты совсем чужих людей, которыми уплотнена квартира — студентов, стариков, старух, еще двух семей. В прихожей, где спит ночью Константинов — самый громкий в доме жилец, — телефон, а над ним электрический звонок.

В доме еще три кошки. А над головами этого ковчега топотала какая-то танцевальная школа или студия. Ее укротили (потолки стали крошиться и рушиться то здесь, то там).

В еврейской семье кроме фисгармонии Алекс<андра> Вик- т<оровича> и рояля Фил<иппа> Александровича поселилось еще пианино с бесконечными гаммами.

Час корректурной работы мне и Жене дает по 50 копеек. Не знаю, много или мало это, но я и Женя рады этому заработку.

У Жени Бируковой есть родственница — 22-летняя красавица, прелестное существо. В городе Серпухове у нее остался ребенок. В бывшем своем имении она скотница и уборщица. В Москву приезжала — искала заработка, пыталась организовать кустарную игрушечную артель. Она окончила «И грушечный техникум», делает мягкие игрушки. Рисунки к ним делает сама — куклы, звери, очень талантливо, изящно, с забавной выдумкой, веселые и без гротеска. Для артели собралось 7 человек, мать Жени Б<иру- ковой> в их числе. Но артель не организовалась — не смогла собрать 45 рублей для оформления. Так Верочка и уехала в Серпухов на прежнюю работу. В Москве она ходила на поденную работу. За целый день стирки получала 2 рубля 50 копеек. В некоторых случаях 11 часов подряд. (Одиннадцать часов.)

Ни жалоб, ни ропота. Ее грубо обманул отец ее ребенка. Эта катастрофа не сломала ее и выплавила в чудесный чистый слиток. Нет в ней ни жестов, ни слов о своих бедах. Умна, объективна в оценках, спокойна. Она очень молода и очень красива.

[belkafoto.livejournal.com]

28 октября. В<иктор> К<онстантинович> будет сидеть год и 8 месяцев, без строгой изоляции, с поражением в правах на 2 года. Подано прошение о пересмотре дела. Валя работает на себя, на мать, на передачи мужу.

В доме Добровых беда. Вчера Сашу отвезли в больницу нервнобольных. Предполагается не меньше, чем на полгода. 8 лет кокаина, анаши и прочих снадобий. Ужасно. И это, и все, что вокруг этого.

Алекс<андр> Викт<орович> пишет сказки в стихах. В Госиздате стихи для дошкольников, сказки его принимаются очень охотно.

Беда-горе о Саше переполнило дом, как чашу, до краев. И в такой тесноте, в таком неизбывном многолюдстве...

Мать его, как распятая на кресте.

[belkafoto.livejournal.com]

31 октября. Умер Фрунзе. О нем хорошо говорят хорошее. Его очень любил и хвалил брат Всева.

Октябрь. Москва. Завтра я с утра начну работать в Дет<ском> саду на Поварской. Занята буду от 10 до 3 часов, по субботам — до 2 часов, 63 рубля, обед; ночевать можно там. В группе 10-12 детей от 3 до 4 лет. Очень по душе мне там две сотрудницы.

За корректуру для ГИЗа я и Женя получили по 26 рублей. Вот уж вовремя!

Вавочка больна (какая-то опухоль, может быть, понадобится операция). Детские книжки ее стихов хорошо принимаются и оплачиваются, но денег нет, накопились неизбывные долги и нужды.

Может быть, удастся устроить работу Марии Фед<оровне> Манс<уровой>. Она хорошо рисует, одно время расписывала подносы, игрушки, брошки, коробочки.

Сегодня у нас был ее муж Сергей Павлович. Оба они одни из самых дорогих мне людей на свете. Чтобы зимой иметь возможность писать свою книгу, С<ергей> П<авлович> продает свою библиотеку, исключительную по замечательному выбору книг. Как велико обаяние его и его жены, я и не пытаюсь рассказать. Семья сестры Марии Федоровны (Комаровской) в крайней нужде и бедах. Задача: помочь продать хоть несколько картин Ком<а-

ровского>. Где-то в Сибири расписывает вывески этот замечательный художник.

Фил<ипп> Алекс<андрович> и Вольф играют в четыре руки Вагнера.

Засиней портьерой Арсений — племянник Елизаветы Михайловны, сын ее сестры Екатерины Михайловны — рассказывал мне о Блоке, о Борисе Садовском, о старых старинных книгах (он собирает редкие антикварные книги и поэтов, главным образом, символистов), о музеях и собраниях фарфора, мебели, гравюр. Он очень болен («неопатик» — кажется, неточно я назвала эту нервную болезнь). Лечится у Хоромко. Мать еще надеется, что атрофия нервных мыщц может пройти, и он будет ходить.

Алекс<андр> Викт<орович> написал прелестную сказку о гнездовье диких гусей.

К нашей общей радости, пришел Сергей Павлович М<ансуров>.

Как-то вечером была у Вали Виткович (Затеплинской). У нее была гостья, скромная на вид девушка, геолог. Она была на Урале, на Новой земле. В тот же вечер через нее познакомилась с проф<ессором> Зильберминц (хотела этот месяц — до работы в Детском саду приходить на несколько часов в день к двухлетней девочке профессора).

Он и его жена очень милые люди. У нас оказались общие знакомые (Вавочка, семья Ш<ик>). Через них и Марусю я вполглаза и вполуха заглянула в особый мир, который знает геология. Дух захватило, как интересно. Ох, как много всего на свете, о чем у меня нет, а если и есть, то весьма смутное понятие...

[belkafoto.livejournal.com]

А позднее вечером я узнала, что работа моя в Дет<ском> саду уже пришла ко мне. Мою долю корректуры Женя передает своему двоюродному брату — Сереже Пр<едтеченскому>. Он живет в Москве, на 20 рублей в месяц. Недавно явился к Жене нарядный — сшил пальто из синей плюшевой скатерти, хорошо, что этот плюш похож на бобрик. В нем Сережа похож на плюшевого синего Мишку.

Где мой брат Владимир — в Воронеже ли или уже в Орле? Давно ничего не знаю и о брате Борисе.

Москва переполнена именем Фрунзе, его смертью, похоронами. О нем хорошо говорят все, кто знал и слышал о нем. И странные, почти невероятные комментарии о его болезни и смерти.

Дом Дет<ского> сада ВЦИКа № 6 на Поварской очень хорош. Слишком даже хорошо. Немного в стране таких оазисов для детей. В памяти так и встали мои беспризорники, убогое оборудование Дома младенца в Сергиеве и всякие другие дети в домах и без домов.

С четырех часов дом пустеет до подвала.

В канцелярии (бывшая масонская трапезная с надписями и рисунками на стенах и на потолке), в музыкальном огромном двухсветном зале с цветными окнами, с резными черного дуба стенами, потолком, великолепной лестницей и ложами или в одной из больших уютных светлых комнат с игрушками, коврами, лилипутской детской мебелью. (В каждой детской комнате, в одном из углов, занимают */4 комнаты очень красивые персидские ковры.) Где захочу, там и буду устраивать себе ночлег на складной кровати. Буду кочевать. Первые ночлеги устрою в зале с камином выше человеческого роста. Очень уж удивительно. Две сотрудницы так и живут — я присоединяюсь к ним.

В этом замке с башнями и подземельем (есть и подземелье, где хранились масонские одежды и всякие символические вещи) мне было бы неплохо отыскать хотя бы маленький угол, где было бы можно сложить хотя бы и на рабочий день свою шатер-склад- ную кровать.

Все мое имущество помещается в небольшой корзинке. Да я и не хочу большего, но неприкосновенной для других полке для книг была бы рада. Деньги мне всегда нужны, и побольше. Они ко мне не прирастают.

[belkafoto.livejournal.com]

13 ноября. В воскресенье была у Всевы. Узнал меня. Сгорает. Очень похудел, очень бледен. Жалуется, что у него украли сердце. Со мной разговаривал, но быстро утомлялся. Попросил бумагу, карандаш, хотел писать какое-то заявление, начал очень волноваться и забыл, что хотел он написать. «Это обязательно надо вспомнить».

На мое упоминание о братьях спросил рассеянно, не слушая ответа:

— А разве они живы?

В первый момент, не взглянув на меня, сурово...

— В чем дело?

— Я принесла тебе шоколад и яблок. Здравствуй, милый мой Всевочка.

— А, Олечка. Здравствуй, Олечка, садись.

Попрощался нежно, как совсем здоровый.

[belkafoto.livejournal.com]

В 2010 году в издательстве «Эллис Лак» вышла в свет книга писем и дневников Бориса и Ольги Бессарабовых 1915-1925 годов, составленная и подготовленная исследователем русской литературы ХХ века и писателем Натальей Громовой. В книге были впервые изданы уникальные документы –свидетельства современников о событиях общественной и культурной жизни Москвы и Воронежа начала ХХ века.

Имена брата и сестры Бориса и Ольги Бессарабовых, на первый взгляд, мало что говорят не только широкому читателю, но и специалистам по истории русской культуры и литературы 1910-1920-х годов.

При более пристальном внимании можно припомнить, что фамилия Бессарабовых была вписана в историю культурной жизни Воронежа и связана с деятельностью свободных государственных художественных мастерских (СГХМ) – среднего учебного художественного заведения, открытого 28 апреля 1919 года и в 1921 году преобразованного в техникум изобразительных искусств.

В статье А.И. Гайворонского о воронежских художниках, принимавших участие в создании свободных государственных художественных мастерских в первые годы советской власти, упоминались Вадим Федорович Рындин и Наталья Ивановна Бессарабова – жена Бориса Бессарабова, которая в 1922 году вышла за него замуж, расставшись с художником Вадимом Федоровичем Рындиным. Они были первыми выпускниками СГХМ и стали впоследствии «известными советскими художниками»[1].

[belkafoto.livejournal.com]

Борис Бессарабов (1897–1970) тоже мечтал стать художником. Он окончил в Воронеже техникум изобразительных искусств, был знаком с художниками В.Ф. Рындиным и С. Романовичем.

В книге Натальи Громовой помещены две фотографии, сделанные в Воронеже в 1922 году, где запечатлены художники государственных художественных мастерских Вадим Рындин, Наталья Бессарабова, С. Романович, Борис Бессарабов и другие.

Наталья Громова дополнила характеристику Натальи и Бориса Бессарабовых: Наталья получила известность как главный художник Гжели, ее работы хранятся почти во всех крупных музеях бывшего СССР; Борис всю жизнь проработал художником, участвовал в организации многих художественных выставок по всей стране. С 1941-го по 1945 год был мобилизован в армию.

После войны жил художественными заказами, построил дачу в Хотьково, где дожил до конца своих дней. Умер в Москве в 1970 году. Переписывался с Ариадной Эфрон, писал заметки о Марине Цветаевой[2].

Однако известность Борису Бессарабову принесло не его художественное творчество. Особый интерес к дневнику и письмам этого человека объяснялся тем, что они представляют собою документы, которые освещают неизвестные детали и подробности жизни великого поэта Марины Цветаевой в 1921 году. Борис Бессарабов оказался не только свидетелем, но и летописцем тех событий, которые пережила Цветаева, ее мнений, суждений, надежд. Произошло это потому, что их несколько месяцев связывали серьезные отношения.

Марина Цветаева познакомилась с Борисом в январе 1921 года в гостеприимном доме московского доктора Филиппа Александровича Доброва.

[belkafoto.livejournal.com]

Знакомство Бориса Бессарабова с Мариной Цветаевой лишь на первый взгляд могло показаться случайным. Один из мотивов цветаевского мифа о «большевике-красноармейце» определялся преувеличением его безграмотности и простонародного происхождения. В действительности молодой человек окончил в Воронеже гимназию, увлекался изучением памятников воронежской архитектуры, собирался продолжить свое образование.

Их встреча вообще не могла произойти, если бы не знакомство Бессарабовых с хозяином московского дома доктором Добровым. В этом доме с 1915-го по 1917 год жила сестра Бориса Ольга. Это стало возможно благодаря дальнему родству Бессарабовых с журналисткой и поэтессой Варварой Малахиевой (Мирович), которая привела Ольгу в дом Добровых. Здесь Ольга жила на правах гостьи, а потом – подруги хозяйской дочери Шурочки Добровой.

Цветаева тоже не случайно оказалась в доме Добровых в Малом Левшинском переулке. Этот дом находился в центре культурной и литературной жизни Москвы 1910-х гг., что имело серьезные причины: жена доктора Филиппа Александровича Елизавета Михайловна (урожденная Велигорская) приходилась родной сестрой Александре Михайловне Велигорской (1881 –1906), рано умершей первой жене известного писателя Леонида Андреева.

Леонид Андреев любил бывать в семье Добровых, где после смерти матери жил и воспитывался его младший сын Даниил. Ольга Бессарабова была воспитательницей мальчика и оставила воспоминания о том, каким он был в раннем детстве.

[belkafoto.livejournal.com]

Их общение началось тогда, когда молодой человек проводил Цветаеву до дома после вечеринки у Добровых. Встреча с Борисом вызвала у Цветаевой всплеск эмоций, о чем она сообщила 31 января 1921 года в письме своему знакомому Евгению Ланну, где рассказала о Борисе: «18 лет. – Коммунист. – Без сапог… В последнюю минуту, когда белые подступали к Воронежу, записался в партию…

Рубит дрова, таскает воду… чистит Авгиевы конюшни… с утра до вечера выслушивает громы и змеиный шип на советскую власть – слушает, опустив глаза (чудесные! 3-летнего мальчика…)…

…Богатырь. – Малиновый – во всю щеку – румянец – вся кровь взыграла!..

Косая сажень в плечах, пара – донельзя! – моей Царь-Девице» (С. 22 -23).

Молодой человек, который объявлял окружающим, что он – большевик и красноармеец, поразил Цветаеву, и она посвятила ему стихотворение «Большевик».

Наибольшего эмоционального накала их отношения достигли в три зимних месяца 1921 года, которые Бессарабов в своем дневнике определил как «три московско-советских зимы». Той зимой Борис Бессарабов часто уезжал в длительные командировки, но возвращался в дом Цветаевой. Он помогал выжить Марине Цветаевой и ее дочери Але, доставал в провинции и привозил продукты, что в голодный год было спасением от гибели.

[belkafoto.livejournal.com]

Довольно скоро взаимное увлечение пошло на спад. В письмах сестре от 17 августа, 23 августа и 27 августа 1921 года Борис Бессарабов уже критически оценивает Марину Цветаеву, объясняя ее интерес к нему необходимостью борьбы за существование в голодную и холодную зиму 1921 года. В августе 1921 года Борис вернулся в Воронеж и его общение с поэтом прекратилось.

Резкие суждения Цветаевой о Борисе Бессарабове, свидетельствующие о ее полном разочаровании в богатыре-большевике, относятся к октябрю и декабрю 1921 года.

И все же, несмотря на печальный финал в отношениях Марины Цветаевой с Борисом Бессарабовым, несомненно, важна каждая деталь, т.к. любая мелочь раскрывает особенности сложного характера поэта.

Максимализм Марины Цветаевой проявился в ее категоричном осуждении семьи Добровых. В письме Е. Ланну от 18 января 1921 года она совершенно несправедливо утверждала, что Борис Бессарабов «сейчас живет в душной – полупоповской полуинтеллигентской семье… рубит дрова, таскает воду…» (С. 23).

Становится понятно, что Цветаева с первого момента общения с Борисом Бессарабовым склонна мифологизировать образ этого молодого человека: она уменьшила его возраст. Борис младше Цветаевой всего на 4 года, но ей нравится видеть в нем «сына» и играть с ним роль «мамы». Впоследствии Борис напишет «сказку», где будет горько иронизировать по поводу характера отношения 28-летней «матери» к 24-летнему «сыну».

Именно потому, что Борис Бессарабов оставил заметный след в судьбе и творчестве Марины Цветаевой, его дневники и письма были приобретены рукописным отделом музея Марины Цветаевой в середине 1990-х годов.

Эти материалы стали предметом исследования участников Третьей международной научно-тематической конференции в Доме-музее Марины Цветаевой 9-10 октября 1995 года.

Анна Степановна Веселовская

[belkafoto.livejournal.com]

Однако история Бессарабовского архива на этом не закончилась, потому что через пять лет после приобретения музеем Цветаевой писем и дневника Бориса Бессарабова произошло удивительное событие. Племянница Бориса Бессарабова, дочь Ольги Александровны Бессарабовой «Анна Степановна Веселовская передала в музей несколько десятков увесистых тетрадей – дневники своей матери, сестры Бориса, Ольги Александровны Бессарабовой»[3].

Этот архив тщательно изучила и подготовила к печати научный сотрудник музея Цветаевой, известный писатель Наталья Громова.

Особую ценность изданию придают тщательно составленные Н.А. Громовой комментарии. Здесь перед читателем возникает целая галерея героев книги – творческой интеллигенции России 1915-1925 годов.

Многие события культурной жизни Москвы 1915-1917 годов стали теперь известны благодаря тому, что они нашли отражение в дневниках и письмах Ольги Бессарабовой. Прежде всего, они воссоздают удивительную атмосферу дома Добровых, наполненного музыкой, книгами, общением талантливых людей.

вести и хранить дневники и письма учила

[belkafoto.livejournal.com]

Благодаря содействию Натальи Александровны Громовой мне была предоставлена возможность ознакомиться с материалами Бессарабовского архива в рукописном отделе Дома-музея Марины Цветаевой.

Оказалось, что далеко не все материалы архива Бессарабовых вошли в книгу Н.А. Громовой, часть документов осталась не изданной. Среди неизданных материалов обнаружился дневник ученика мужской воронежской гимназии Бориса Бессарабова, который он вел в зимние месяцы 1917 года.

То обстоятельство, что сохранился гимназический дневник Бориса Бессарабова, несомненно, является чудом. Но чудо это произошло не случайно: вести и хранить дневники и письма учила Бориса Бессарабова его сестра Ольга.

Борис Бессарабов стал военным комиссаром

[belkafoto.livejournal.com]

В 1921 году тон повествования Бориса Бессарабова о Владимире Келлере заметно изменился. Борис искажает его фамилию, он уверен, что необходим старому приятелю, что в общении с Келлером он может себе позволить критику. Эти перемены объясняются просто: Борис Бессарабов стал военным комиссаром. Он разъезжает по стране в специальном поезде, в отдельном вагоне. После революции на отношения сына профессора, студента университета и партийного комиссара оказала влияние смена их социального статуса. Отсюда – явный панибратский тон Бессарабова, уверенность в своих новых возможностях.

[belkafoto.livejournal.com]

Толчок к разысканиям сведений о Г. Ма­люченко, которые осуществил О.Г. Ласунский, дали воспоминания Валентины Александровны Трошкиной (по мужу) – младшей сестра Марии Александровны Платоновой.

Валентина Александровна рассказала о том, что в 1921 году именно Георгий Малюченко познакомил Андрея Платонова с его будущей женой, в то время студенткой Воронежского университета, Марией Кашинцевой: «Сестра была очень красивая, и Малюченко ко всем ее ревновал, но почему-то он понадеялся, что Андрей ему не соперник, что он не сможет Машу отбить. Андрей не был красавцем, но был симпатич­ным в то время. В общем, он отбил сестру у этого Малюченко, и они поженились...»[11].

[belkafoto.livejournal.com]

О.Г. Ласунский заметил, что Жорж Малюченко был вовсе не профессором, как писала Валенти­на Александровна Трошкина, он был студентом Воронежского университета. Как ответственного работника подотдела искусств Жоржа Малюченко направили учиться в только что открывшийся университет, эвакуированный из города Юрьева. 26 августа 1918 года он был зачислен на первый курс медицинского факультета. В ноябре 1919 года Малюченко вынужден был просить об исклю­чении его из университета из-за трудных материальных и семейных обстоятельств. В октябре 1921 года он вновь подал заявление в ректорат ВГУ с просьбой принять его на факультет общественных наук. Летом 1924 года Г. С. Малю­ченко был восстановлен слушателем словесно-исторического от­деления педагогического факультета[12].

И все же, несмотря на формальности, у Валенти­ны Александровны были серьезные основания считать Г. С. Ма­люченко профессором, если вспомнить, что он создал и возглавил Инсти­тут театрального искусства в том же 1921 году, когда он ухаживал за Марией и познакомил ее с Андреем Платоновым. Он рано начал преподавать, вел семинар в коммунистическом университете, где учился Платонов все в том же 1921 году.

О.Г. Ласунский установил, что знакомство Ма­люченко и Платонова могло произойти еще и потому, что они жили на улице Кольцовской. Общими были их увлечения те­атром, музыкой, литературой.

Малюченко должен был присутствовать на всех спектаклях и диспутах по долгу службы. Платонов же постоянно бывал в Большом Советском театре на Никитинской площади, где у журналистов из газеты «Воронежская коммуна» была своя ложа, в театре Губвоенкома, в детском клу­бе при Доме коммунистов.

По свидетельству В.А. Трошкиной, Г. Ма­люченко был главным соперником Андрея Платонова в борьбе за руку и сердце красавицы Марии Кашинцевой (1903–1983).

Однако в истории этого соперничества были загадочные моменты. Судя по сохранившемуся на страницах альманаха «Зори» рисованному портрету, Малюченко особой внешней привлекательностью не отличался, кроме того он был совершенно лысым и по этой причине носил рыжий парик, за что прозывался "рыжим Жоржем".

Жорж часто выступал на сцене в ролях конферансье, куплетиста и даже клоуна. Трудно представить, что Мария Кашинцева могла серьезно относиться к молодому человеку столь эпатажной внешности.

[belkafoto.livejournal.com]

Возможно, Малюченко умел произвести на окружающих настолько сильное впечатление, что они уже не обращали внимания на его внешность, но все же остается сомнение, что Мария всерьез планировала соединить с ним свою судьбу?

Во всяком случае, Платонов почувствовал, что Ма­люченко относится к Марии намного «легче». Мысли о «легком» отношении к женщине Платонова не покидали. Годы спустя он напишет, что любить женщину «легко» означает любить самого себя.

Только недавно стали известны письма Платонова к Марии 1921 года и тогда обнаружилось, что в них упоминается Жорж Ма­люченко и тот «любовный треугольник», который стал для Платонова настоящим мучением:

«Мария. Я вас смертельно люблю…

Это пишу без Жоржа. Он относится к вам по-иному, гораздо легче и преодолеет вас. Это он сам говорил. Во мне же сердце ходит все туже и туже… Я не знаю ваши отношения к Жоржу. Вы давно знакомы. И во мне есть тревога, что я мешаю вам, врезался клином и накалил атмосферу, мешаю искренности и простоте. Скажите мне про это. Я бы сразу разрубил этот узел, но боюсь сделать больно вам и Жоржу»[14].

http://podyom.ruspole.info/node/4250

с иной «ориентацией»

[belkafoto.livejournal.com]

В октябре 1923 года Платонов подарил Келлеру свою первую книгу с надписью-посвящением: «Владимир Борисович. Я думаю всегда об одном и том же. Вы тоже об одном думаете и одним живете. Нас сблизило и сроднило лучше и выше любви общее нам чувство: ощущение жизни как опасности, тревоги, катастрофы и страсти разметать ее такую.

Человек призван закончить мир, найти место всему и дойти и довести с собою все, что видимо и что скрыто, не до блаженства, а до чего-то, что я предвижу и не могу высказать.

Я клянусь вам, что я буду делать это дело, как бы велико, темно и безнадежно оно ни было.

Я никому этого не говорил и не скажу. Вам говорю, потому что вы были мне дру­гом ближе, чем для вас друзья во плоти. 1.Х.1923. Андрей».

В эти строки Платонов сумел вложить глубокое содержание: во-первых, он признался в том, что их связывали близкие взгляды, кроме того, он ясно дал понять, что его отношения с Келлером были только дружескими, что они не были «друзьями во плоти». В этих предельно искренних признаниях ярко проявился характер Платонова: он был далек от ханжеского неприятия человека с иной «ориентацией» и не боялся прямо сказать об этом[27].

[belkafoto.livejournal.com]

Владимир Борисович Келлер, несмотря на разницу в со­циальной принадлежности, стал одним из самых близких друзей Платонова. Его отец Борис Александрович был профессором университета и Сельскохозяйственного институ­та. Они переехали в Москву, где В. Келлер полностью переключился на литературно-критичес­кую деятельность.

В тридцатые годы он единственный раз отозвался о творчестве Платонова в статье, посвященной Б. Пастернаку. Критик В. Александров процитировал платоновский рассказ «Бессмертие» с комментарием: «Это – не декларация, это не выдумано, это найдено в жизненном опыте, – указывая Б. Пастернаку на необходимость не замыкаться на темах личных отношений, а жить общей жизнью с народом, как герой рассказа Платонова.

Такое отношение к людям для поэта необходимо не в меньшей степени, чем для начальника станции»[29].

Казалось бы, имя Владимира Келлера, который в 1930-е годы стал известным автором журнала «Литературный критик», где подписывался псевдонимом Александров, прочно вошло в историю советской литературы.

Однако, получается, его помнят только потому, что в послевоенные годы он работал в журнале «Новый мир» под руководством А. Твардовского.

Выясняется, что имя Владимира Келлера известно лишь узкому кругу исследователей творчества Платонова, т.е. только потому, что судьба этого литератора была связана с творческой биографией Платонова.

некто Анна Степановна Веселовская

[belkafoto.livejournal.com]

В 1990-е годы в Дом-музей Марины Цветаевой приходит некто Анна Степановна Веселовская и приносит дневники и письма Ольги Бессарабовой. Пожилым «курьером» оказывается дочь академика Степана Борисовича Веселовского и Ольги Бессарабовой, последняя — из круга знакомых Марины Цветаевой.

Веселовский (1876–1952)

[belkafoto.livejournal.com]

Тени былого…

Академик Степан Борисович Веселовский (1876–1952) заслуженно считается одним из ведущих исследователей Московского периода русской истории. При жизни его труды были известны лишь узкому кругу специалистов, значительная часть научного наследия – опубликована и получила признание уже после его смерти. Однако работы его, посвященные первым столетиям формирования и развития Московского государства, не только не утратили научной ценности, но и до сегодняшнего дня пользуются заслуженным авторитетом не только среди историков.

Свои исследования он начал задолго до 1917 года. Происшедший революционный переворот в России изменил весь строй жизни, многие близкие, коллеги не пережили тяжелых лет безвременья, многие оказались в изгнании. Но Степан Борисович во всех этих бурях и невзгодах первых советских десятилетий уцелел – и остался в советской научной среде как осколок ушедшей эпохи.

«Чем-то он напоминал Сильвестра Бонара. Вернее, Сильвестр Бонар в моем представлении прочно ассоциировался со Степаном Борисовичем, – вспоминал позднее встречавший его в 30-е годы И.?А.?Нечаев. – Небольшого роста, бритенький, дома он ходил в какой-то тужурочке. Неторопли­вые движения. Пристальные, колючие, светлые глаза. Полуседые волосы, небрежно причесанные. Слабый голос. Он начинал рассказывать сперва медленно, тихо, как-то вроде нехотя, потом воодушевлялся все более и более, речь его становилась с каждой фразой красочнее, образнее и сочнее. Голос крепчал, приобретая модуляции, которые спервоначалу ему будто лень было пустить в ход».

http://www.airo-xxi.ru/2010-03-28-17-40-45/652-2011-05-03-06-27-59

[belkafoto.livejournal.com]

С.?Б.?Веселовский принадлежал к древнему дворянскому роду. Известно, что его предки появились на московской службе во времена царя Алексея Михайловича. Родовое имение Веселовских – Петровское – находилось недалеко от Смоленска. Их военная служба тянется через весь XVIII век, получая достойное завершение в военной биографии деда, Степана Семеновича, георгиевского кавалера и участника Отечественной войны 1812 г. Но уже с середины ХIХ века наблюдается отход Веселовских от военной службы, они переключаются на мирные, прежде всего научные, занятия и добиваются на этом поприще заметных успехов. Так родной дядя историка, Константин Степанович, становится известным ученым-статистиком, членом Императорской Академии, около двух десятилетий исполнявший должность непременного секретаря Академии. Троюродные братья отца, Алескандр Николаевич и Алексей Николаевич Веселовские, стали известными учеными-литературоведами, и также были избраны членами Академии. Еще один из Веселовских, Николай Иванович, стал известным ученым-археологом, внесшим большой вклад в изучение далекого прошлого Туркестана. Можно отметить еще, что и младший брат Степана Борисовича, Борис Борисович, сделался известным ученым, его 4-х томный труд стал классической работой по истории земства в России. А сестра, Елена Борисовна, после учебы заграницей в Мюнхенском университете сумела там же защитить диссертацию и стала первой в России – доктором ботаники.

Отец С.?Б.?Веселовского, Борис Степанович, окончил курс Гори-Горец­кой сельскохозяйственной академии и, будучи хорошим агрономом, служил около четверти века управляющим богатыми имениями Н.?А.?Львова в Балашовском уезде Саратовской губернии. Позднее, уйдя от Львовых, он поселился в своем, купленном за годы службы, небольшом имении Лунино там же, недалеко от Балашова, где и прожил до самой своей смерти. В этой русской «глубинке» родился и получил первые яркие впечатления в своей жизни будущий историк, Степан Борисович Веселовский. В дальнейшем на его жизненном пути были и Тамбовская гимназия, и Московский университет, женитьба на дочери французского инженера-химика, упраляющего крупными заводами и многолетняя плодотворная работа в архивах над дреними актами Московской Руси.

[belkafoto.livejournal.com]

С.?Б.?Веселовский окончил юридический факультет Московского Импе­раторского Университета в 1902 г. по второму разряду не защищая ни магистерской, ни докторской диссертации. Еще в университете проявилась склонность к научной работе, он увлекся философом Б.?Спинозой и написал о нем критическую статью «Политические воззрения Спинозы». Одновременно начал собирать в архивах материалы по финансам и экономике Московского государства XV–XVII веков, которые в дальнейшем вошли в капитальное исследование – трехтомное «Сошное письмо. Исследование по истории кадастра и посошного обложения Московского государства». Выпускная дипломная работа С.?Б.?Веселовского называлась «Финансы дореволюционной Франции». По-видимому, С.?Б.?Веселовский впервые проявил серьезный интерес к истории как научной дисциплине, когда прослушал курс русской истории у профессора В.?О.?Ключевского, собрал и обобщил студен­ческие записи этих лекций. Лекции Ключевского были очень популярны и были затем изданы профессором сначала в гектографическом исполнении, а затем – в традиционном виде. Они оказали громадное влияние на молодого исследователя, С.?Б.?Веселовский стал одни из учеников знаменитого ученого.

Будучи вполне обеспечен материально значительным состоянием жены С.?Б.?Веселовский не поступил на службу, работал в архивах и до?ма. В течение 1903–1917 годов временами он самостоятельно брался за подготовку к защите ученой степени, однако экзамена он так и не сдал, слишком его захватывала и отвлекала научая работа. За фундаментальное исследование «Сошное письмо» в 1916 г. С.?Б.?Веселовский был награжден Императорской Академией Наук премией имени Уварова, а в 1917 г. Московский Университет присудил ему ученую степень доктора истории русского права Гонорис Кауза.

Однако, весь этот «успешный» распорядок жизни: прочное положение и признание среди отечественных историков, профессорская кафедра в Университете, успешная исследовательская работа – все это оказалось опрокинутым и отброшенным в сторону бурным потоком событий разразившейся в России революции и последовавшей гражданской войны. Теперь, в течение нескольких лет жизнь ученого превратилась в повседневную борьбу за физическое выживание его самого, семьи и близких, включая семью умершего от голода и издевательств ЧК брата Константина, всего около 25 человек. Небольшой коммуной, обрабатывая землю и разводя пчел на принадлежавшем им участке земли в Подмосковье вблизи деревни Татариновка, а также распродавая постепенно остатки имущества, пережила семья Веселовских тяжелые годы 1918 – 1922.

[belkafoto.livejournal.com]

И все же, несмотря ни на что, он не покинул Россию, приняв непростое решение – разделить ее судьбу. «Культурная верхушка должна оставаться с народом, – считал, по свидетельству его сына Всеволода, Степан Борисович, – и ее обязанность состоит в том, чтобы осмыслить происходящее». С этой точки зрения наибольший интерес, безусловно, представляет очерк «Разгром Московского Университета» и дневники, которые Степан Борисович вел в период 1915–1923 гг. В них можно встретить, с одной стороны, зарисовки событий, сфотографированные им с присущей ученому точностью и наблюдательностью. С другой стороны в них содержатся глубокие, порой горькие, размышления о причинах происшедшей в России катастрофы, о судьбах народа и государства. Его видение причин кризиса и самого после­дующего прогрессировавшего разложения и распада русского государства настолько глубоко и оригинально, что и сегодня, спустя восемь десятилетий, воспринимается с таким живым и неподдельным интересом, как если бы историк писал теперь о распаде и крушении Советского Союза. Кризис России конца ХХ века, к сожалению, имеет во многом корни, схожие «с сумасшествием 17-го года», отмеченные в свое время С.?Б.?Веселовским.

[belkafoto.livejournal.com]

Большая семья Веселовских оказалась разгромленной, многих разбросало по всей стране и даже в эмиграцию, за границу. Многие умерли, погибли... В июле 1917 в Сердобске застрелился старший из братьев, Александр. Константин и Сергей вынуждены были скрыться из Балашова и бежать: первый в Москву, второй на Дон. При безуспешной попытке вывезти через несколько месяцев из Балашова семью Константин заболел тифом и скончался в Москве. Сестры Варвара и Нина вместе со своими сыновьями уехали в конце концов за границу. Остатки семей, полуголодные дети со своими материями собирались постепенно в Москве, где можно было еще опереться на помощь и поддержку кого-то из родных, где легче было прожить, и можно было надеяться получить образование.

Среди этих «осколков кораблекрушений» была и семья старшего брата Степана Борисовича – Константина. Его жена, Александра Васильевна Веселовская (урожд. Мелентьева), после вынужденного отъезда мужа в Москву осталась в Балашове одна с четырмя малыми детьми. Младшей, Ирине – моей матери, было тогда три с половиной года, а старшей – Наталье, двенад­цать. Два с половиной года прожили они в деревне, где Александра Васильевна работала учительницей, и лишь осенью 1921 года смогли перебраться с помощью родных в Москву, где и пережили первую зиму 1921–22 гг. вместе с большой семьей Степана Борисовича на его подмосковной «даче» Татариновке. Именно с этого времени начинаются тесные отношения между этими двумя семьями, а старшая племянница, Наташа, со временем становится главным историиографом семьи. Дружная атмосфера взаимной поддержки, готовности придти на помощь, стремление к знаниям и всестороннему развитию, трудовая этика и готовность много и упорно работать – все это сформировало тот крепкий дух, позволивший успешно пройти через грядущие испытания и пережить все невзгоды. Только один пример – твердость характера и решительность племянницы Натальи Константиновны, не допустившей осенью 1941 г. разграбления соседями опустевшей новогиреевской квартиры Степана Борисовича, уехавшего в эвакуацию, буквально спасли бесценный архив историка от уничтожения.

[belkafoto.livejournal.com]

Со временем у Натальи Константиновны стало накапливаться все больше материалов, документов, фотографий, касающихся истории большой семьи. Здесь оказались и запись воспоминаний ее деда, Бориса Степановича, воспоминания теток Варвары и Нины, написанные уже в эмиграции для своих детей и внуков. Особое место заняли многочисленные письма родных дореволюционного времени и последующих лет. Они воссоздавали картину и дух ушедшей эпохи, возвращали к переживаниям и чуствам того времени. Так постепенно вызревала потребность воссоздать и сохранить ушедший мир прошлой жизни. Наверное, последним доводом стало желание рассказать новому поколению (сыновьям, племянникам), которое под воздействием советской пропаганды и историографии могло считать свое «дворянкое» происхождение чем-то если не постыдным, то «нехорошим», о своих корнях, о пережитой семьей трагедии, об ушедших навсегда близких и родных людях… Так сложилась эта книга. В ней прослеживаются как бы линии жизни семей двух братьев Веселовских, Степана Борисовича, историка, ученого, и Константина Борисовича, земского и общественного деятеля.

В общей, начальной части – «Далекие годы» – помещены воспоминания их родителей, их дяди-академика, Константина Степановича, в которых рассказывается об истории происхожения семьи и о жизни середины-конца XIX века. Эти тексты органично продолжают воспоминания о детских годах самого Степана Борисовича и его сесетр Варвары, Нины и Надежды. Они рисуют запоминающиеся картины провинциальной и столичной жизни дворянской семьи в пореформенное время. Эта часть книги завершается материалами, относящимися уже к более позднему времени, кануну войны и революции, – воспомианиями старшего сына историка, Всеволода, о своих детских годах в Москве, и рассказом самой Натальи Константиновны о жизни в Балашове и в небольшом имении Лунино, все это в далекой провинции – в Саратовской губернии.

[belkafoto.livejournal.com]

Вторая часть книги «На переломе» включила в себя материалы о годах революции и гражданской войны. Это, прежде всего, дневниковые записи Степана Борисовича, в которых он старался, как современник, запечатлеть и сохранить подлинный облик происходивших трагических событий. Дневниковые записи удачно дополняются воспоминаниями старшего сына Всеволода о встречах московских историков с писателем Иваном Буниным, совместных обсуждениях исторических судеб России, которые происходили на Арбате на квартире Степана Борисовича накануне февральской революции, свидетелем которых был сам Всеволод. Кроме того, сохранились его же уникальные записи о кратковременном своем (вместе с отцом) аресте и пребывании в Бутырской тюрьме осенью 1919 года в самый разгар гражданской войны. В этой же части – рассказ Натальи Константиновны о жизни семьи Константина Борисовича в провинции в революционные годы, сначала в уездном городе Балашове, а потом, после отъезда и последующей смерти отца, в течение двух с половиной лет – в глухой деревне, где Александра Васильевна смогла устроиться сельской учительницей. В завершение картин столичной и провинциальной жизни первых лет советской эпохи приведены многочисленные письма членов большой семьи Веселовских (состоявшей к 1917 году из пяти братьев и семи сестер), сохранившиеся от того времеи и собранные позднее Натальей Константиновной.

Последняя часть, «Возвращение к жизни», как бы подводит черту происшедшим бурным событиям пятилетия гражданской войны, Это и размышления о причинах и итогах революции, записанные сыном историка, Всеволодом, еще в начале 20-х годов, и записи из Дневника историка, где он пытался дать хотя бы первичную оценку и анализ происшедшего, и рассказ племянницы, Натальи Константиновны, о жизни Веселовских в Москве, куда с началом НЭПа собрались многие члены большой семьи, уцелевшие в бурные годы.

Итак, «Семейная хроника» трех поколений Веселовских завершена. Дальше – уже иное время, другая эпоха.

[belkafoto.livejournal.com]

В заключение необходимо выразить глубокую благодарность всем, кто помог подготовить это издание, предоставил материалы, фотографии. Это, прежде всего сын Натальи Константиновны, Константин Борисович Веселовский, предоставивший для публикации воспомиания своей матери, а также тексты «Дневников» Степана Борисовича, напечатанные в 2000 году в журнале «Вопросы истории», и многочисленные сохранившиеся семейные фотографии. Глубокая благодарность дочери историка, Анне Степановне Веселовской, за предоставление возможности опубликовать воспоминания ее бабушки, Леониды Степановны Лозино-Лозинской (которые впервые публикуются в этой книге), а также «Воспоминания детства» Степана Борисовича и его очерк, относящийся к зиме 1919 года – «Разгром Московского университета». Последние два очерка были напечатаны в «Московском журнале» (1997. №3. С. 48–53; №4. С. 49–52; №5. С. 54–58; 1996. №12. С. 20–25.). В книгу вошли ценные воспоминания и размышления о судьбах России сына историка, Всеволода Степановича, которые хранились у сына, Владимира Всеволодовича, и были им любезно предоставлены составителю. Отдельно хочется выразить благодарность скромной помощнице, Елене Михайловне Макаровой, за большую бескорыстную помощь в подготовке текстов воспоминаний.

http://www.airo-xxi.ru/2010-03-28-17-40-45/652-2011-05-03-06-27-59

Андрей Макаров

[belkafoto.livejournal.com]

Наталия Константиновна родилась 29 мая 1906 г. по ст. стилю. Ее дед, Борис Степанович, происходил из старинной служилой семьи столбового смоленского дворянства – первые упоминания о Веселовских в российской истории относятся ко времени царя Алексея Михайловича. Получив хорошее агрономическое образование в Гори-Горецкой академии, он со временем был приглашен управляющим имениями Н. А. Львова, внука известного архитектора и поэта, основные владения которого находились в Саратовской губернии, в Балашовском уезде. Женился он на представительнице древнего, но небогатого рода южнорус¬ских помещиков – Лозино-Лозинских. Леонида Степановна родила и воспитала пятерых сыновей и семерых дочерей. Там, в имении Львовых Бобылевке, они прожили около трех десятилетий. За время службы Борису Степановичу удалось «по случаю» купить небольшое имение Лунино в соседней волости, где он, уйдя от Львовых, и поселился на склоне лет. Скончался он в 1911 г., похоронен на Бобылевском кладбище, рядом с теми местами, где прошли лучшие годы его жизни.

[belkafoto.livejournal.com]

Второй сын Бориса Степановича, Констанин, будущий отец Наталии Константиновны, сначала подумывал о военной карьере, но слабое здоровье закрыло ему этот путь, и он со временем нашел свое призвание в земской работе. В 1900 г. его избирают председателем Балашовской уездной земской управы, и он руководит уездным земством в течении 12 лет. Там же в Балашове Константин Борисович встретил свою будущую жену, Александру Васильевну Мелентьеву, выпускницу Высших Бестужевских курсов, которая с 1903 г. была директором Балашовской женской гимназии.

Помимо Наташи у них родились еще Борис (1911), Татьяна (1913) и Ирина (1915). В 1912 году болезнь заставила Константина Борисовича уйти со службы в земстве и поселиться в Лунино. Там их и застала революция 1917-го. Первое время, пока еще малозаметные, нарушения не меняли еще привычного течения жизни. Но довольно быстро спокойная жизнь закончилась – пришлось из глухого сельского угла переехать в Балашов. К осени 1918 г. постепенно все более разгоравшаяся гражданская война привела к провозглашению «красного террора». Отцу Наталии Константиновны пришлось спешно «бежать» из ставшего прифронтовым города к матери в Москву.

Завершилась эта история трагически. В ноябре квартира, в которой жила семья, была реквизирована для нужд ЧК, и Александра Васильевна с четырьмя малыми детьми оказались буквально выставленными на улицу. Она писала мужу в Москву отчаянные письма, Константин Борисович предпринял в ноябре 1918 г. безрезультатную попытку приехать и увезти в Москву семью, на обратном пути, долгом и крайне тяжелом, заболел тифом и через две недели скончался в Москве.

Во время своего последнего приезда в ноябре отец так и не смог повидать детей. Он только передал записку, которую Наталия Константиновна запомнила на всю жизнь:

«Этот клочок бумаги, – пишет она в своих воспоминаниях, – после смерти папы стал для меня как бы его завещанием и всегда стоял у меня перед глазами и звучал в ушах.

«Дорогой Натулек!
маме сейчас очень трудно.
Помоги ей с малышами...
твой папа».

В течение почти всей своей жизни я помнила его завет и старалась исполнять его, как могла и умела... Записка эта всегда была со мной, пока, наконец, в трамвае у меня не украли сумочку с деньгами, паспортом и этой запиской. Но слова эти звучат для меня до сих пор: «Дорогой Натулек!..»

Телеграмма о смерти мужа пришла в Балашов из Москвы одновременно с получением Александрой Васильевной направления на работу учительницей в село Повалищево. Здесь, в глухом углу, на границе Саратовской и Тамбовской губерний, пройдут два с половиной года жизни семьи – матери и четверых детей, из которых старшей, Наташе, еще не исполнилось и тринадцати, а младшей, Ирине, – четыре года. Испытания сплотили всех: взаимопомощь, дружеское отношение друг к другу, помощь и поддержка младшим – все это укрепилось и осталось в семье на все последующие годы.

[belkafoto.livejournal.com]

В дальнейшем жизнь развивалась так: в начале осени 1921 года, в самый канун Великого голода, семье удалось уехать в Москву. Их поначалу приютил у себя в подмосковном «владении»-даче дядя Наталии Константиновны, Степан Борисович, тогда уже ставший широко признанным историком русского Средневековья. Немного позднее семья перебралась в Москву. 20-е годы проходят в напряженной борьбе за повседневное существование, учеба в школе, потом Университет (Наталия Константиновна поступает в МГУ и заканчивает медицинский факультет). Она выбрала своим призванием работу врача, посвятив этой работе около четырех десятков лет своей жизни. Ее брат Борис, моложе ее на 5 лет, поступал в ВУЗ соответственно позднее, времена были уже не те: началась индустриализация, коллективизация, власти стали намного пристальнее смотреть на «социальное происхождение» молодежи. Так что, несмотря на неоднократные успешные сдачи экзаменов, Борис Константинович так и не закончил институт и занимался серьезной научной работой, не имея соответствующего диплома. Спустя многие годы, во время войны, это сыграло свою роковую роль в его судьбе.

Наталия Константиновна начинает работать врачом в Нарофоминской больнице, выходит замуж своего двоюродного брата, Бориса Степановича. В 1932 г. рождается сын, названный ими Константином. Но жилищные условия ужасны, и они всей семьей уезжают в провинцию, в Мелитополь, где и работают до самого кануна войны, 1940-го года. И лишь перед войной Наталия Константиновна возвращается опять в Москву.

В этой книге читатель найдет небольшие по объему воспоминания Наталии Константиновны, в которых она рассказывает, что было с ней, что она видела и чему была свидетелем в последующие военные и послевоенные годы. С захватывающим интересом читаются ее рассказы из жизни московской станции «Скорой помощи». Случаи из практики, события, обстановка тех лет... Но главное – это яркие и живые характеры наших соотечественников, современников, чьими стараниями, упорным и напряженным трудом создавалась тогда наша страна.

Отдельным разделом идут воспоминания о пережитых «квартирных мытарствах». Может быть, современному читателю удастся хотя бы отчасти воссоздать и почувство¬вать те реальные условия, в которых довелось жить старшему поколению.

Во второй части книги помещен краткий очерк жизни младшего брата Наталии Константиновны, Бориса, погибшего на фронте в боях под Великими Луками в январе 1943 года. Она хотела хоть как-то сохранить в памяти его светлый образ. Ею же были собраны и сохранены его письма из Армии. Они позволяют нам и сегодня почувствовать, чем жили, как дышали люди в трагические годы ХХ века. О нем же, о Борисе Константиновиче, рассказывает его близкий друг, друг всей большой семьи Веселовских, Игорь Александрович Нечаев.

[belkafoto.livejournal.com]

Разгром Московского Университета в 1919 – 1920 годах

В связи с развернувшимися "дебатами" вокруг учебного пособия Вдовина-Барсенкова целесообразно вспомнить историю - попытки на заре большевистской эпохи "обуздать" и поставить под контроль новой власти университетскую профессуру.

Ценным документальным материалом для этого могут служить дневниковые записи известного историка, в те годы - профессора Московского университета, Степана Борисовича Веселовского. 1919 - 1923 гг.

http://www.airo-xxi.ru/2010-03-28-17-40-45/379--1919-1920-