вели под руки две дамы

[arbeka]

1917

16 марта (3 марта). Днем, утром, под вечер — праздник праздников, головокружительный взлет, немыслимо было не быть на улице. Казалось, слышишь, как бьется сердце народа. Или это мое сердце? Какое-то всеобщее дыхание — легко дышать. Что будет потом — будет потом. А сейчас — чудо, революция без крови,

все новые войска, красные флаги, из Петрограда все новые чудесные вести о Думе, о порядке, о войсках, о народе, о народной милиции. Все лица прекрасные, и именно красные, красные флаги нужны и красные ленты. Вся Москва на улице. Легко и просто говорили незнакомые, как будто все сразу вдруг узнали друг друга и не осталось больше незнакомых. Один рабочий или не знаю кто — одет бедно, но очень опрятно, спокойным горячим от улыбки голосом сказал мне: «Ходи, милая, автомобиль идет».

Везли взятых из тюрьмы политических заключенных на большом грузовом автомобиле. Никогда не забуду. Один из них — белый как бумага, стоит в автомобиле, его бережно поддерживает офицер и другой человек. Он кланяется и плачет, слезы, молча — ручьем. Очень старого генерала (шинель на ярко-красной подкладке) вели под руки две дамы. Он дряхлый, весь серебряный, весь чисто-начисто умытый и такой сияющий, что ему смеялись ласково навстречу. И я тоже не могла удержаться от улыбки и засмотрелась на эту группу — пожилая дама, очень важная и ласково, снисходительно улыбающаяся, а молодая (может быть, внучка), влюбленная в деда и умиленная. В петлице генеральской шинели — пышный красный бант. Старичок такой, вроде декабриста. Народоволец? Интересно, кто он, этот старичок?

https://prozhito.org/notes?diaries=%5B117%5D

Comments

[lj-frank-bot.livejournal.com]

Здравствуйте!
Система категоризации Живого Журнала посчитала, что вашу запись можно отнести к категориям: Авто (https://www.livejournal.com/category/avto?utm_source=frank_comment), История (https://www.livejournal.com/category/istoriya?utm_source=frank_comment), Общество (https://www.livejournal.com/category/obschestvo?utm_source=frank_comment).
Если вы считаете, что система ошиблась — напишите об этом в ответе на этот комментарий. Ваша обратная связь поможет сделать систему точнее.
Фрэнк,
команда ЖЖ.

[belkafoto.livejournal.com]

"А к вечеру, позднее, толпа на улице стала невыносима и поистине ужасна. Я не узнала этого города, этих людей. Это не Москва. Это та Москва, которую ненавидит Сережа? Не праздничность, радостной светло растворяющая в себе днем всех, всех и все и вся, а праздность и какая-то пряная одурелость. И улыбаются уже не теми улыбками, а так, что не хочется видеть. Гуляют, потому что много народу. У некоторых лица жуликов, то есть, вероятно, у жуликов должны быть такие лица, и не смотрят, а высматривают. Всплыло, и как будто не могла стряхнуть слово — «блудливые», стало как-то мутно и тошно даже. Противные некрасивые были лица, когда вели мимо под конвоем милиции переодетых в штатское городовых. И у этих городовых лица неприятные, но человечески испуганные, а у толпы — глумливые. Улюлюканье, злые гримасы, непристойные замечания. И противно видеть лица женщин, когда говорят о бывшей царице.

[belkafoto.livejournal.com]

17 марта (4 марта). Вчера встретила на Мясницкой процессию трамвайных, может быть железнодорожных, кондукторов. С ними много простых женщин. Красные флаги. «Вставай, подымайся, рабочий народ!». Голоса бабьи — резкие, высокие, горловые — как частушки поют. В общем, стройном визге получилось что-то, имеющее свое право, но хочется, чтобы они поскорее добились бы своих прав и поскорее замолчали бы. Это надо не так разудало петь. Подошла к ним поближе, лица у всех серьезные, твердые, сосредоточенные. Идут в порядке, торжественно, как будто вроде молятся — как это ни странно сказать. Так могли бы молиться в средние века, если бы пришлось пением, коленками и грудью прогонять дьявола за черту города. Что-то грозное, бабье было в этих большею частью немолодых, женщинах. Ничего смешного в них не было. Встречные рабочие говорят: «Браво, бабы!» — ласково и снисходительно, и без тени насмешки.

Демонстранты двух типов. Одни — суровые (это хорошие), другие — с лицами, какие могли бы быть у погромщиков и громил, пришедших в гостиную с твердым намерением бить зеркала и с убеждением, что ничего за это не будет. И впечатление от этой толпы рабочих совсем другое, чем от другой группы, несшей лозунги: «Долой войну» и что-то о земле тоже. У этих был вид фанатиков, верующих в свою правоту, право и требования и вообще как-то шире и идейнее. А в той толпе — «Долой помещиков», было что-то чрезвычайно конкретное и ничуть не дальше мечты об автомобиле, об этой шубе, об этой шапке, о женщине, о куске жизни. Стать буржуазией, а там хоть потоп.

Нина Бальмонт все эти дни паче всех обычаев суровой дисциплины и воспитательных мер и норм — отпущена на свободу. Она в упоении своих 16 лет носится по Москве везде, где надо. На ней где-то что-то красное, она была в Думе, какие-то там «гласные» и офицеры дали ей «много денег», чтобы она добыла булок и яблок. И она все время что-то доставала, устраивала, наполняла грузовик продуктами (не сама, а только распоряжалась). Умолила какого-то булочника продать ее автомобилю все булки и вовремя прилетела-подкатила на «революционном автомобиле» домой с Виндавского вокзала. Эта быстроногая революция была отпущена «совсем одна» первый раз в жизни. Вся верна себе. Во всех своих движениях и делах.

[belkafoto.livejournal.com]

23 марта (10 марта). Завтра «Кружок Радости» соберется у Бальмонт. Они живут в старинном доме в одном из Арбатских переулков, и потолок у них со сводами, просторно и очень красиво. По-старинному нерасчетливо просторны огромные пространства прихожих — проходных служебных комнат, толстые невероятно стены, глубокие ниши окон.

20 апреля (7 апреля). В Киев к Михаилу Владимировичу уезжает Вавочка. Уезжает на фронт Сережа Предтеченский. Уезжает Николай Григорьевич.

Сегодня ночью он был почти моим мужем. Ну, не так уж страшно, конечно, но он был очень рад мне. Ему стало нехорошо, я хотела помочь ему, успокоить, а он сказал, чтобы я ушла, а то ему очень плохо. А когда я хотела уйти, он сам же не отпускал.

Он затих. Я рассказала ему о детских своих фантазиях, о нем и о мамочке, о том, что я жалею, что мама не была счастливой. Оба ее замужества ужасны, и мне так жаль, что вы оба недопоняли, что, может быть, вы любили друг друга.

— И твое теперешнее внимание ко мне — ты сам этого не понимаешь — это твое недовоплощенное отношение к маме, перекинулось на меня. И ты меня очень любил в детстве. А меня большую ты совсем не знаешь, я еще и сама не знаю себя. Но я не мама, и было бы только несчастье, если бы ты запутался вот в этом моем «золотом руне», как ты называешьмои косы, и во всем таком.

Он задумался так глубоко, что и не заметил, как я ушла.

[belkafoto.livejournal.com]

У Бердяева тик — высовывается язык, и приподнимаются высоко брови, и судорога лицевых мускулов делает как бы маску усмешки

Булгаков об анархии и женственности. Очень учен, а до самого себя не добрался. Цитатами засугробился и так и не выгребся из них, а цитаты все умные, все кстати, и интересные, и из Вл<адимира> Соловьева, и из Достоевского, и из Блока, и из Белого, и из еще кого-то. А о женственности говорил не о той, что Флоренский, а какой-то другой. И все, что он говорил, говорил мимо темы, около и вокруг того, о чем хотел, да так и не сказал — не вывезла кривая!

Поклонение или критическое отношение к Керенскому у женщин часто переходит в кликушество, выражается клинически ярко. Я понимаю, что в человеке, в вожде можно воплотить судьбу страны, но этот господин с жестами мне что-то не нравится. Знает ли он сам, наверное, что именно нужно теперь нашей стране?

27 июня (14 июня). В Архив пришла «объятая ужасом».

По Мясницкой улице с вокзала шла медленно и внимательно смотрела на встречные лица.

И не видела ни одного ясного, спокойного, свободного человеческого лица, какое должно быть у всех людей. Все, все — не свободные, все покорные: трудом, нуждой, грубостью, суетой, деньгами, фатовством, трамваями, сутолокой, заботами. Ни одной улыбки, ни одного взгляда не сумела я увидеть в таком множестве лиц. Невидящие лики. Или это я слепая? Что именно нужно мне было увидеть? Меня как-то напугало, что из множества людей (от начала до конца Мясницкой) никто, ни один человек не взглянул ни на небо (утро чудное, как торжественный праздник), ни на землю — все бегут, бегут, бегут, как муравьи. А посмотрела в спину толпе — и спины то какие-то одинаковые, у каждого на плечах — своя заботушка, и бегут, бегут, бегут, как муравьи.

[belkafoto.livejournal.com]

18 июля (5 июля). Вчера Шурочка рассказала о странной своей ночи с 29-го на 30-е июня.

Эсфирь Пинес — в мужском костюме. Ночная чайная, за столиком компания шулеров. Шура думала, что это актеры представляются шулерами, а Эсфирь засмеялась и сказала:

— Да что вы! Самые настоящие шулера! Эта чайная — их сборное место. С ними и Жанна-наводчица — красивая женщина и еще какие-то люди с жаргонными названиями.

— А Эсфирь, кто же там?

— Не знаю, вероятно, как и я — случайная гостья (она дочь врача), Эсфирь, случайная знакомая Саши, сказала Шурочке, что интересно посмотреть ночную чайную. Шурочка и пошла посмотреть. Вот так, брат Саша! Знакомит сестру со случайной знакомой. Странно, что она всех знает там, в этой чайной.

— Да, мне тоже это показалось странным.

— Шурочка, а она случайно не из их компании или не сестра ли для этих ночных бабочек? А вы, может быть, сослужили случайно службу или как это там — украшение, вроде цветка в петлице?

Шурочка засмеялась:

— Ну, какое же я украшение?

— А может быть, не цветок, а какая-нибудь «приманка»?

— Ну что вы — мы выпили по чашке чая и ушли.

Эсфирь — дочь зубного врача, живет в очень буржуазной семье. Служит где-то, на работу ходит в женском платье, а обычно в мужском. Она не похожа на переодетую женщину, стройна, изящна. Голос и манеры, женственного юноши. Когда здоровается с женщинами, встает.

[belkafoto.livejournal.com]

8 августа (26 июля). А вот люди говорили, что любовь — это половое чувство. При чем же тут пол? Вряд ли это так уж существенно, то есть бывает, конечно, очень важно, но может быть и так просто. И еще — иногда противопоставляют любовь и страсть. Ну, это, пожалуй, и может иногда быть противопоставлено, но горе тем, у кого это противопоставляется...

[belkafoto.livejournal.com]

24 августа (11 августа). До Петровки на трамвае ехала с Эсфирью. Среди спин, локтей, небритых подбородков — самый странный для трамвая (нашли место!) разговор.

— Мне очень печально, вы не имеете понятия, как это горестно и страшно для меня — ваше ко мне отношение. Я для вас — отвлеченное понятие, и только через Шуру, а не сама я по себе.

— Да что вы, Эсфирь, живите себе, Боге вами. В жизни Шуры я вам очень рада.

Я была в белом своем в оборках платье, Эсфирь была учтива, как средневековый паж, хотя и была с портфелем и ехала на работу. Я заметила, что один господин в трамвае с удивившим меня омерзением и больше даже, с гневом, смотрел на Эсфирь. Я прямо посмотрела на него и еще более странна была перемена выражения его лица, глаз — он очень серьезно, тревожно и очень добро, и очень прямо как бы ответил мне. Тут как раз оказалась наша остановка, и мы сошли с трамвая, а он поехал дальше. Эсфирь не заметила его. А он, сделав движение соскочить с трамвая, не соскочил и поехал дальше. Странно как. Мне показалось, что он хотел что-то сказать мне.

[belkafoto.livejournal.com]

27 августа (14 августа). Утром Шура рассказала мне, что вчера в кафе было ужасно. Шура и Эсфирь в кафе за столиком пили кофе. Неподалеку сидел со знакомым Г.Г. — знакомый Саши. Г.Г. посмотрел на Эсфирь, потом на Шуру с головы до ног, медленно, очень плохо и улыбнулся. Сказал что-то своему знакомому. В улыбке Г.Г и во всем его выражении лица было что-то до того отвратительное, непонятно, определенно и непозволительно наглое — не умею даже выразить — наглое, нет, неуважительное, панибратское, подлое какое-то — ужасно, ужасно. Ведь он воспитанный и культурный человек. И не был пьян, что это такое, ведь он знает, что я сестра Саши, как же он посмел, как он мог. Шура едва удержалась от дурноты, едва удержалась на ногах, выходя из кафе. Гадко. Ужасное что-то, как катастрофа. Никто не посмеет сказать маме что-нибудь нехорошее и неприличное обо мне. Мама не позволит и не допустит, если бы и осмелились. Но трудно перенести мысль, что возможны какие-то дурацкие пересуды между собою, за нашей спиной — «у таких родителей — такие дети...». Мне так дорог отец и мама, я настолько уважаю их — мне больно. На все пересуды и суды обо мне мне наплевать всегда, со дня рождения. Но когда задевается отец и мама — невыносимо.

Арсению Шура сказала: «Пока я жива, Эсфирь не будет ходить по чайным и употреблять кокаин».

[belkafoto.livejournal.com]

29 августа (16 августа). Филипп Александрович в кабинете читал стихи Арсению. Елизавета Михайловна встала, почти подбежала ко мне навстречу. Весь дом радуется «возрождению» Арсения. После всех этих ужасов его заболевания — он уже два месяца не прикасался к кокаину и после полутора лет молчания и прострации опять начал писать стихи — очень хорошие. Он весь изменился. Прежние стали глаза, по-прежнему стал добр и внимателен к матери, ко всем близким. Он стал лучше ходить, веселый стал, жизнерадостный. Елизавета Михайловна так за него рада и за его мать (свою родную сестру), что эта радость будто залила все тяжелые огорчения ее самой. Лицо Елизаветы Михайловны светится радостью за Арсения. Может быть Университет, режим жизни в семье, клиническое лечение, служба для заработка в Союзе, может быть, все это поможет Арсению «вернуться к себе», стать на ноги.

[belkafoto.livejournal.com]

15 сентября (2 сентября). Ночевала первый раз на новоселье в Москве. Трехпрудный, №11, кв. 204. Живу в комнате с Ниночкой, у Залесских.

Эсфирь:

— Может быть, вы правда примитивны? Ясность, чистота, красота. Может быть, это-то и поражает, и очаровывает.

Прощание с Надеждой Сергеевной Бутовой, я, когда я увозила свои вещи из ее теремка-мезонина.

— Вы знаете, что я люблю вас? — искренне солгала Надежда Сергеевна (желая, чтобы это было правдой), провожая меня привычно проникновенными глазами, приниженным от почти волнения голосом.

— Да, знаю, — искренно солгала я в ответ, не желая сорвать доброго ее желания, с чуточку дрогнувшим лицом правдивого ответа. Я, безусловно, не лгала нарочно. И она, конечно же. И со сцены зрительный зал Художественного театра был бы доволен. А это все — неправда.

[belkafoto.livejournal.com]

25 сентября (12 сентября). Завтра уеду в Воронеж на месяц — в отпуск. Вчера вечером прощалась с домом Добровых, любимым моим домом в Москве. Явилась к ним в белом с оборками открытом платье, а на дворе было холодно. Я не заметила погоды, так как была в теплой легкой своей шубке, так красиво сшитой из бабушкиной ротонды.

За чайным светлым столом меня встретила радостное шестиустное приветствие. Я взяла оборки платья кончиками пальцев и ответила всем сразу церемонным реверансом. Платье и реверанс «имели шумный успех». Горячий, крепкий, душистый, золотой, янтарный чай с золотым медом.

28 сентября (15 сентября). Домой не еду. Пришлось остаться до октября. Уступила очередь своего отпуска одной из сотрудниц в Архиве Земского Союза — у нее какие-то семейные катастрофы.

Дни золотые, звонкие, быстрые.


5 ноября (23 октября). Приключение с вещами по дороге из Воронежа в Москву. В Ряжске вышла на перрон и не заметила, как мой поезд со всеми вещами уехал. Дала телеграмму по линии до Москвы и своим, домой в Воронеж. Хорошо, что со мной остались билет и дорожные деньги. Пришлось долго ждать следующий поезд в Москву. В книжном киоске купила «Детские годы Багрова-внука» и «Семейную хронику» Аксакова. Пообедала в буфете и с увлечением читала «Семейную хронику». Какой русский прекрасный, чистый и богатый язык, какая благосеннолиствен- ность спокойного рассказа.

Неприятность приключения совершенно растворилась в милом Аксакове.

[belkafoto.livejournal.com]

10 ноября (28 октября). События в Москве.

Шла на работу в Архив пешком по Тверской (живу в Мамоновском — Трехпрудном переулке), по Большой Дмитровке, Лубянке и Мясницкой. Всю дорогу читала «Сад Эпикура».

Стрельба, пулеметы, арестованные. Кто же кого же арестовал? На Тверской в трех шагах от меня выстрелил солдат. Я не видела, в кого он стрельнул, я шла тихо, читая «Сад Эпикура». Панически шарахнулся весьтротуар, густо переполненный толпой. «Ти-ше! Спокойнее!» — крикнул офицер особенным командным голосом. Толпа пошла как шла — спокойно до выстрела. Поравнявшись с солдатом, стоявшим у двери с ружьем, я спросила, не закрывая книгу:

— Почему вы выстрелили?

— Буржуев попугать!

— Да? — И, не оглянувшись на него больше, я пошла дальше, продолжая читать.

Мною овладело странное упрямство и чувство глубокого пренебрежения к дурацкому желанию его «попугать». Может быть, не дурацкое, а просто прорвался в его психике какой-то назревший нарыв. Мало ли что пришлось ему испытать в жизни. Лицо у него было не озорное и веселое, а нехорошее — глумление и чувство безнаказанности. И что-то было в глазах его вороватых и наглых, что мне показалось, что если бы на него взмахнуть плетью или зонтиком, он выронил бы ружье.

Такие, вероятно, были лица у громил во время еврейских погромов. Такие же, вероятно, были лица в той толпе, которая разорвала в Воронеже студента-революционера в 1905 году, когда он прыгнул через решетку сквера (за ним гнались казаки с нагайками), а толпа схватила его за ноги, и он животом упал на острия железной ограды сквера, его нарочно дернули за ноги, и он погиб. Такие, вероятно, поджигали конюшни и усадьбы, с такими лицами и глазами грабят и убивают, и за, и против — лишь бы грабить и убивать.

Я не знаю, что это происходит теперь в Москве. Царь и его окружение теперь обезврежены, что же теперь-то нам драться? Неужели совсем невозможно сговориться, если не в Учредительном Собрании, то в каком-нибудь другом?

На высоких домах — пулеметы. Из лазарета на Страстной площади сестры милосердия в белых косынках с красными крестами выбежали перевязать каких-то раненых. Их убили, а раненых прикололи. Кто? Кого? Трупы свозятся в комиссариаты. Ни страха, ни паники нет на улицах, ни у «буржуев», ни у «плебеев». Что это — борьба элоев и морлоков? Горе элоям, даже самым «хорошим».

[belkafoto.livejournal.com]

12 ноября (30 октября). Горничная Катя (у Залесских) сказала днем: «Непременно пойду за молоком. Я самолюбивая. Они не смеют стрелять, мне молоко нужно».

На крыше огромного нашего дома — пулеметы. Кто поставил и против кого? Дом этот огромный, занимает два квартала по двум переулкам (угловой). В нем великое множество жильцов. Странно, что на жилом доме — пулеметы. А если противники (белые или красные) на пулеметы ответят пушками — жильцы этой крепости будут теми щепками, которые летят, когда рубят лес. О пулеметах сказала нам горничная Катя, она боится, что пулеметы могут «живых людей убить до смерти».

— А вы кого жалеете, красных или белых?

— Ох, всех, ведь все же живые люди. Ох, Господи! Уж скорей бы чья-нибудь взяла, те или другие — все едино озорники, в живых людей стрелять собираются!

До чего же я неграмотна, вместе с Катей нашей так же великолепно разбираюсь кто прав, кто виноват.

17 ноября (4 ноября). «Не хотела очевидности. Пошла наперекор здравому смыслу на давно намеченную на это число лекцию Бальмонта в зале Политехнического музея. Совершенно пустынный город, вся Тверская до Театральной. Тьма, осколки, битые стекла на тротуарах, штыки. Никто не спросил меня, куда, зачем иду. На Страстной площади (ближе к церкви) печальный, острый и тонкий человек, нервно и как-то странно придыхая, немного задыхаясь, сказал мне, попросил мадмуазель проводить ее. Я пошла быстрее.

— Вы нужны мне. Нужны мне. Но вы смотрите мимо, и не слышите меня.

Я быстро шла, он прошел со мной не более 6-7-8 шагов и отстал. В нем совершенно не было ни наглости, ни навязчивости, ничего «плохого». Может быть, он просто голоден, может быть, ему надо было спрятаться? Не знаю.

[belkafoto.livejournal.com]

3 декабря (20 ноября). С Шурой ночной разговор при свечах в канделябрах и бра. Трудно Шуре. Трудно в семье, трудно дому, милому моему добровскому дому. Шуре «уже 25 лет». Духовное одиночество, несамостоятельность, никаких перспектив. Мысль о неизбежности разрыва с Эсфирью. О жизненных и нежизненных людях. О строителях жизни и о «дубовых листочках» и «скорлупках». Если бы был в Москве Александр Викторович было бы легче. Как бы хотелось ей самостоятельности, и уехать из Москвы. Из семьи? — «Да, Олюшка».

У Шуры поражено второе легкое. Мешает безволие «ликвидировать все это». Варвара Григорьевна пишет: «По смутным слухам, ты в Москве».

В Архиве очень значительный разговор (о событиях, о стране) с Веселовским. Ум, ясность мысли, широкий кругозор, глубина лота. Очень хорошо говорила с красавицей Зоей Евгеньевной Шредер. Она очень нравится мне. У нее скромные манеры. И возможно, что семейные поступки ее почему-то не любят наши архивные дамы. Есть же на свете такие красивые женщины. Бывают ли счастливые женщины с такой красотой?

12 декабря (29 ноября). Дни мои мерзнут в архиве, ходят по Тверской, что-то едят и пьют, на что-то машут рукой, читают так, как запойные пьяницы пьют. Вечера мои — слушают музыку, умных философов, поэтических Бальмонтов.

20 декабря (7 декабря). Смотрела я на лица на улицах. Вереница изящных женщин. Почти все лица — центр своего мирка, счастья (или несчастья). И даже не «счастья», а удовольствия, которое не видит и не слышит ничего, что теперь рушится, тонет, растет, зарождается. Перестраивается вся жизнь всей стран. А живут люди как ни в чем не бывало. «Пока!»

Вижу необычайные сны — вроде сотворения миров, может быть, похожие на картины Богаевского, только с элементами разрушенных до основания, пустых городов — так разрушенных, что не видно, где были улицы, а где дома — где церкви и дворцы, а где лачуги. Грохоты падающих гор (под дирижерскую палочку человека во фраке) — расцветающие пустыни, заново возникающие острова, города. В каком-то малознакомом городе — ищу свою дочь — она уже большая.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда говорили (и смеялись!) о гипнотезии, об йогах и о дервишах Индии, с какого-то бала пришел огромный красавец — Саша. Очень бледный, с черными кругами под глазами, с тщательным до неловкости пробором. Я никогда не видела Сашу таким неприятным, хотя он был красив даже больше, чем всегда, но чем-то, как это странно, и отвратителен!

Я сама себе не поверила, что такая редкостная красота, может быть неприятной и противной.

30 декабря (17 декабря). Параллели, параллели — я оставлю Москву, курсы, работу (вернее — устроение) во Всероссийском Земском Союзе, потому что — все это дилетантство. Еду в Воронеж. Там помогу маме, чтобы три брата, гимназисты, кончили гимназию. Еду домой, чтобы просто жить и чтобы дом у нас был тихий, какой давно мы с мамой хотим устроить, только одной маме очень трудно, а вместе, может быть, будет полегче. Может быть, удастся снять с мамы хоть часть тяжести заработка и ведения дома с такой большой семьей.

Беречь маму и братьев, не облетая одуванчиком на эстетство, дилетантство, всякие там ощущения снега, зорь, и прочего, и всякую суету сует. «Свободной от быта» можно быть, только крепко взяв его в свои руки, так чтобы мы им управляли до того, чтобы он стал не заметным. А не гибнуть в его власти, особенно если он богемен, растрепан и случаен.

Вчера мой отъезд отложен до 25 декабря. Денежные дела (Эсфирь не смогла добыть денег даже на дорогу мне). И «последний Сочельник вместе». Я уже собрала все свои вещи в дорогу. Завтра неприятный день — пойти к дачной летней своей хозяйке за деньгами, которые она должна мне. Она живет в гостинице почему-то и без мужа. И еще занести к Шаховским их книги (брала Вавочка, и кто-то их принес мне домой, чтобы их отнести к Шаховским и взять книги еще чьи-то, у Случевских, и отнести их туда, куда укажут Случевские). Странно, что Случевские сами не отдадут их по адресу. Кажется, что Вавочка не должна была их давать кому-нибудь.

14 января (1 января). Воронеж

Из Москвы с 29 декабря приехала домой в Воронеж в день Нового года по старому стилю. По новому стилю — 14 января.

[belkafoto.livejournal.com]

Мама с утра до вечера с учениками. Вечера — в жутком изнеможении или за шитьем, мытьем или еще чем-нибудь. Тает и никнет, на воздух не выходит. Лифчики и юбка ее запахиваются и делаются все шире

[belkafoto.livejournal.com]

7 апреля. Мама: У гроба Лени Праздникова (товарища по классу Володи). Убит случайно пьяным красноармейцем в дороге. Вез домой мешок картофеля, подумала, как легко умереть. Какие пустяки все житейские перебранки, дела. Мало внимания близким. Только подумать: каждый этот час, быть может, последний.

Вчера Николай Григорьевич:

— Хочешь быть моей женой? Выйдешь за меня замуж?

— Нет.

— Но ты рада мне?

— Да, рада, но это не настоящее. Я тебя не люблю больше всего на свете.

Головокружения, психическая неустойчивость. Все кажется — вот, вот упаду, особенно на лестнице.

14 мая. Днем пришли Валя и Виктор Константинович и неожиданно — Володя Митрофанов, двоюродный брат Шуры и Саши Добровых, воронежский бывший гимназист, теперь студент в Москве. Володя приехал из Москвы.

Торжественный чай с тянучками и гоголь-моголь из яиц Володиного хозяйства. Разговоры о Москве, о Рембрандте, аппендиците и о «чем-нибудь». Принесли мне «Белую стаю» («Четки» больше люблю).

Мама оживилась с нами. Мне и маме велено идти к горловому врачу, — обе теряем голос от уроков с учениками. У меня пропадает голос от одного их вида. Вероятно, нервное явление, но я очень сержусь на них.

13 июня. Николай Григорьевич «сделал мне предложение» — как сказали бы в старину. Через два дня мы встретимся и окончательно решим это вопрос: «Но я не переменю образа жизни, буду жить у себя дома, пока мальчики кончат гимназию. А ты — у себя. Ты не будешь вмешиваться в мои житейские заботы».

Он успел сказать мне, что об этом, обо всем мы поговорим, что это такое я говорю? (Люди помешали).

Никогда не забуду его: «А-ах» (когда я вошла в комнату). Я вошла в свою комнату, не зная о его приходе, с распущенными волосами, только что высушенными после мытья головы волосами. Они плащом окружили меня почти до колен, и, правда, как-то «необыкновенно» (какой сказал), золотились и распушились. Руки и волосы пахли пармской фиалкой, это, наверное, и было поводом к тем трем секундам, что ворвались в комнату, как смерч. Я не вспомнилась от гнева (испугалась первый раз в жизни). Но, не успев еще ничего сказать, я увидела его лицо, мне стало нестерпимо жалко его, я очень быстро собрала волосы в узел (он как-то там держался, сам — без шпилек), и, увидев, как К. закрыл лицо руками, я ласково подошла к нему и сказала: «Не надо нам сердиться друг на друга. Нам хорошо же вместе. Прости, что я рассердилась. Посидим тут, помолчим тихонько». (Он был очень рад.) «Позволь мне только заплести косу и зашпилить ее, меня стесняет, что я растрепана». В ответ он поцеловал мне руку и сказал несколько слов. Две фразы. Так неожиданно прекратилась одна из обычных наших гневных сцен.

[belkafoto.livejournal.com]

14 июня. Отпустила учеников своих до августа. Ночью с мамой долго говорили обо всем на свете. Я сказала маме о нашем плане. Все, что похоже на какое-нибудь устроение супружеской жизни — исключается. Мы просто будем мужем и женой, будем рады друг другу, будем гулять вместе, по вечерам он будет заниматься в моей комнате. А все остальное будет по-прежнему. Я не уйду из дома. Мама только спросила:

— Ты так думаешь?

16 июня. Мои «затеи» признаны Николаем Григорьевичем прекрасными, но нереальными и детскими.

— Я во всем этом — между прочим. О самом главном ты и не начала думать. Нужны и средства для отдельного устроения матери и для возможности нам быть вместе. Ты будешь мне необходима все время! Не можем же мы встречаться у тебя дома, как добрые знакомые. Я хочу две или три комнаты, вполне изолированные и от близких, и от чужих людей. В один месяц сделать все немыслимо. Дай мне полгода срока, тогда уж ты от меня не...

— Не надо! Ради Бога! Я ничего не хочу! Никаких сроков, никаких устроений!

Что же это все такое? Я не умею дать себе отчета — что это все такое? Как только К. направляет на меня свое внимание, мне хочется убежать — хоть в огонь, хоть в воду, но во что бы то ни стало — убежать. Значит, я его не люблю? Я не знаю... Ведь я же рада всегда видеть его, говорить, быть с ним на людях или без людей, но когда он говорит со мною просто. Но как только приближается «не просто» (я очень хорошо научилась чуять это, мгновенно замечаю), я, еще не успевая осознать — уже готова убежать за тридевять земель, сгинуть, исчезнуть из его поля зрения. Раза два-три я пыталась переломить этот ужас (страх, не знаю, что), но не получалось...

...Когда я сказала это: «Может быть, ты здесь не самое главное», он стал целовать меня, не давал договорить. И я почти испугалась, что он почти нарочно закрыл глаза на правду моих слов.

Я дорожу К., я рада, что он со мною, но, Господи, что же это я не росту и не летаю, когда я с ним. Он очень хороший, но он — «вообще». А когда он тянется ко мне, я ничего помимо чувства гибели не умею понять. Я рада, что К. есть на свете. Он такой хороший. Но я не люблю его так, чтобы быть вместе. Ни разу в жизни я не любила так никого. Для меня это отвлеченное понятие...

Борюшка уже начал свою «деловую бесконечность». Володя пишет доклад о хозяйственном отделе Союза Учащихся.

О Москве — слухи о восстании левых эсеров (Соц. Революц.) Мирбах убит. По-моему — это гадость, злодейство, а не борьба. Борьба (и в ней — на войне, как на войне) между эсерами и большевиками. А зачем же убивать чужого немца? Мне объяснили, что это сделано для того, чтобы большевики не заключили мира с немцами. Значит, убили немецкого посла, чтобы война непременно была бы? Ой, не понимаю, все не нравится. Какая вообще гадость — политика. И как трудно политикам и правителям.

[belkafoto.livejournal.com]

3 июля. Голод. Не недоедание, а просто голод. И все дни с учениками. Мозг как будто выпит и у меня, и у мамы. Вчера приехал Всевочка. Папы не было дома. Три брата, мама и я побыли вместе — так дружно! Рады были друг другу. Говорили о «Доме отдыха и радости». Папа — диссонанс. Но мы все будем беречь и его и наш «Дом».

Вавочка в Киеве была крестной матерью Михаила Владимировича. Через месяц он женится на Наталье Дмитриевне, и в августе привезут Вавочку в Воронеж.

11 июля. День ангела.

Как трудно встретились Николай Григорьевич и Виктор Константинович! После мама и Володя с удивлением говорили: «Как не понравились они друг другу, особенно вначале!» Это меня искренне огорчило. К ним обоим я очень хорошо отношусь — Виктор Константинович для меня — муж Валечки, а Коля — близкий человек. Всем известно с девятилетнего возраста, что «Олечка — любимица Николая Григорьевича», и к этому привыкли. А о наших «ссорах» и столкновениях, как и нашем «сватовстве» никто и не подозревает (помимо мамы, конечно).

Виктор Константинович почему-то был поражен при виде К. Первые минуты их встречи были до странности неприятны и не ясны мне. Невольная, чуть-чуть резкая нота в голосе К., в его словах — в ответ на шутку Виктора Константиновича о Володином увлечении куроводством. Коля с несвойственной ему горячностью как бы защитил, заступился за Володю (на которого нападения со стороны Виктора Константиновича и не было). Отчетливо замкнувшееся лицо Виктора Константиновича и какое-то движение около губ. Еще одна секунда, и было бы совсем неловкое что-то, но я, не теряя ни мгновения, позвала всех в сад. В саду Виктор Константинович, чуть-чуть суживая веки, смотрел на поезд, и было несколько нервных движений около губ. Первый раз я видела его рассердившимся тоже, по-видимому, без повода. Ничего, конечно, не произошло, на что было бы можно указать. Оба были воспитанные люди и оба «выше среднего уровня». Мне было неприятно, трудно, огорченно. Я встала и пошла по дорожке — три-четыре шага — сорвать ветку. Виктор Константинович заметил это и подтянул. Еще за чаем, я спросила у них — свободны ли они после чая? «Я рада, потому что давно уже хотела, чтобы вы познакомились друге другом». В саду быстро подошел к нам Володя (он очень привязан к Коле и восхищается Виктором Константиновичем) и рассказал нам о даче с молоком около третьей будки на линии железной дороги. И мы все пошли туда.

Дорогой Виктор Константинович и Коля интересно говорили, я только слушала, нарочно пододвигая (потихонечку) темы, которые были сродни и тому и другому. Коля ничуть не стал на второй план в этом разговоре (обычно В.К. овладевает почти моно разговором в обществе). Разные они, антиподы, каждый имеет право быть таким, какой он есть. Виктор Константинович больше блестит и сверкает, а Коля больше значит, стоит, весит, все как-то крепче, надежнее, хотя многое и матово просто.

[belkafoto.livejournal.com]

3 сентября. Вчера из Ботанического сада принесла сноп золотистых легких цветов — златоцветов. Трудны мне сейчас люди. Хочу покоя, отдыха. Хочу, чтобы в доме не было учеников. Вот и все.

Благословила вчера судьбу, что я и Коля не поженились. Это было бы ужасно. Только подумать: это могло быть. Боже мой, какое счастье, что это не случилось.

Часто бывает у нас Поздняков. Любовно говорит о красивых вещах и своей квартире в доме Перцова. Мать его — больная и очень старая женщина живет в кухне, в доме своего бывшего имения в Воронежской губернии.

Сережа Замятнин засиделся у нас, заговорился и заслушался. «Каждый раз не хочется уходить».

Володя Келлер, Володя Дукельский и Сережа Замятнин ждут не дождутся из Москвы Бориса.

Устала я. Мне труден сам процесс жизни. Изнемогаю от всего, что есть, и от всего, чего нет. Я просто физически устала. Отдохнуть бы. Что-то затихло, замерло во мне и так трудно все, что выходит из неизбежного ритма ежедневного житья-бытья. Утомляет меня даже интерес к людям и внимание людей ко мне. Несколько раз во время разговора с Поздняковым о Москве и с Сережей об археологии и о жизни было почти дурно от утомления. Переборола это и только чувствовала, что бледнеют губы и странная полутьма вползает в дом и кутает лица и руки собеседников. Читать трудно, трудно писать, связать мысли в голове. Трудно бывает просто встать с места, чтобы лечь и заснуть, сижу, хочу спать, и больше получается, не могу собраться с духом, чтобы встать. Это, вижу, тяжело действует на моих близких. И внимание их мучит и раздражает меня.

Мамочка все делает, все готовит, моет, шьет, животворит. От учеников дом избавится только 1-го октября. Это ужасно. Кажется, что когда в доме весь день не будет учеников, все изменится. Мы никогда не бываем дома, в семье. Вечное торжище учебных детских звуков, ног, голосов. Мама не имеет даже свободной изолированной комнаты для занятий. Не понимаю, как она выдерживает эту сутолоку, этот ад. Мне тягостен каждый звук. Я совершенно не считаюсь со своим состоянием, не расплескиваю его кругом. Знаю, что оно временное, что-то непременно произойдет, но назвать его я умею: «Еще надо прожить целый день».

Почему-то вспомнилось сейчас, как в ложе, на концерте Вертинского (где-то сейчас Александр?) (На каком фронте?) Александр воткнул мне в волосы несколько веточек ландышей и в свои два-три стебля, и когда внезапно осветился зрительный зал, он успел одним мгновенным движением смахнуть из своих волос цветы, а у меня колокольчики ландышей запутались и не могли распутаться. «Ландыш сейчас как жемчуг в золотой паутине». Я улыбнулась над своим смущением и спокойно дернула стебелек, и бубенчики посыпались, — и правда, как скатный жемчуг. Вспомнила этот вечер. Рада. Да. А наутро после этого вечера — застрелилась Нонна Дьякова. Есть люди живые и люди мертвые. Я, как старушка, радуюсь живым и молодым, и, как старушка, жалею мертвых.

[belkafoto.livejournal.com]

17 сентября. Если бы мама не вышла замуж второй раз, я не встретилась бы с Вавочкой, не знала бы Николая Григорьевича, не была бы в Москве и т.д., и т.п. Как это странно. Вася Николаев сказал: «Олечка, ваш Володя напоминает мне моего Колю (старшего из моих братьев)».

Странно жить на свете. Будто заблудилась в лесу человеческом и страшно, чтобы пройти — надо ломать и рубить ветки или больно стукаться лбом и стискивать зубы от острых шипов. А корни и ветки отношений и встреч так тесно переплетены, что на чужих ветках и далеких деревьях вдруг расцветает прекрасный, родной цветок.

Росли бы, жили бы люди как растения, не было бы у них ни государств, ни политики, каких-то там социальных строев, ни борьбы.

Ах, милая моя! А ведь и растения тоже все что-то борются, вытесняют друг друга, чтобы самим расти.

Володя Митрофанов сказал: «Шура счастлива, но стала совсем другая. У нее определенный замкнутый круг интересов. Нелюбовь дома к Эсфири не проявляется ради Шуры. В этом доме такой прекрасной структуры — Эсфирь — темное пятно».

Вечером Всева пришел оживленный, яркий. По его словам, он своим реактивом по радиотелеграфу разрушил участок на Западном немецком фронте, потому что известно, что там «циклон». Вспыхнула во мне тревога. Не ложь в нем, а более тяжкое... И радость видеть его крылатым. Безумные и умные крылья бывают? И устала вдруг, и мозг и нервы заснули, не умела слушать мальчика моего родного. «Всева, тут очень легко, очень опасно вообразить то, чего нет».

Володя приехал из Тулы больной. Заботы о картофельных запасах. Мамочка стирала. Днем были Валя и Виктор Константинович. Я рада, что они заходят часто и без меня. Мама всегда оживает, хоть на минуты прерывает бег в своем колесе.

Часа два мама сидела спокойно и мирно разговаривала с Поздняковым. Только после моей радости этому мамочка простила себе «праздное время» и поэтому неубранную посуду и не сшитую мне обувь.

Замученная жизнью, нездоровьем днем засыпает, сейчас маленькая, удивительно красивая. Отдохнет, и сошьем мне туфли вместе. Насильно уложила ее на свой диван, прикрыла ее, усыпила, как ребенка. Потихоньку, беззвучно убрала посуду, чтобы она не проснулась. Такие горы тарелок и прочего мама моет каждый день? Боже мой! Какой стыд! Где же то я была, дорогая Ольга Александровна? Не думала ли ты, что тарелки моются сами? С сегодняшнего дня — это мое дело.

Отнесла Леокадии Васильевне роман Локка. Ей нравится <...> , а главное — печать крупная. «Приноси побольше романов, а то доживать нечем». Жуткие слова эти, потому что сказать их она имеет право...

Варвара Федоровна — умна и интересуется «политикой». Везде и всюду разговоры о трудностях и дорогой цене картофельных запасов. Володя больной поехал в деревню за продуктами — менять на ситец.

Борюшка хочет «домой». Учиться, самоопределиться.

[belkafoto.livejournal.com]

2 октября. Вчера принесла домой алых и золотых веток. Ночью был сильный ветер, смел пыль, высушил колеи. Холодно, ветер.

Повязалась ковровой бабушкиной шалью. И пальто на мне красивое, плюшевое, из бабушкиной ротонды перешито. Мама сказала, что я похожа на морозку, одаренную Дедом Морозом. Тепло, тепло, Морозушко!

У меня и у мамы от голода тоже головокружение, а мальчики, братья физически страдают.

Сегодня к обеду из Института приедут к нам Валя и Виктор Константинович, а я и Наталья Иосифовна из Округа Путей Сообщения (где обе работаем). Нас всех будет ждать горячий пирог. Может быть, Виктор Константинович останется в штабе в Воронеже.

Вчера Николай Григорьевич:

— Можно мне сказать тебе, что я очень соскучился, стосковался о тебе?

— Нет. Слушаю.

Говорили о жизни, о теперешнем времени. Коля говорил:

— Я не хочу, чтобы в мою жизнь врывались заботы о картошке. Я буду зарабатывать больше денег, и все остальное, пусть они сами соображают.

О Леле Полянской, о матери Варваре Федоровне, о сестре Вавочке. Целовал руки и говорил:

— Лис, Лис, милая, хочешь, я напишу Вавочке? Хочешь, я уступлю ей свою комнату? И ты напиши. Позволь мне спросить, скажи мне только это, что ты за последнее время чувствуешь, хоть иногда, что мы не чужие друг другу?

У него темнеют, делаются больше глаза, когда я улыбаюсь в то время, когда он целует меня.

— Я свободна. Одно время моего бытия, да и было трудно. Была тяга к тебе. Теперь давно уже свободно на душе, совсем.

— Я был у вас на днях. Где ты была? Мне сказали, что ты пошла сюда.

— Нет, не сюда.

— Я так хотел видеть тебя, я не мог.

— А я была рада, что ты не застал меня дома. Я не смогла бы не удивиться. И опять не надо. Когда я тянусь к тебе, как цапля, ты как журавль говоришь, как на папке написал: «Господи, верую. Помоги моему неверию. Прости мне, Господи, но как-то сами слова вспоминаются — “блажен, кто верует”...»

Он целовал и тосковал о близости, «чтобы не были чужие, хоть немножечко».

Было мучительно и холодно, пусто на душе.

— Какие у тебя чудные глаза и какая ты... и волосы твои люблю. Я рад, что ты свободна.

— Очень рад? Совершенно свободна!

Он испугался и «не хотел выпустить ее из своих объятий», — как сказала бы Лида Калелейкина, моя подруга по гимназии.

Он довел меня до дома. Мы шли в молчании. И когда он сказал об этом, я смутилась за свое «отсутствие».

«Он был тут не самое главное». О, как хорошо, что мы не вошли в жизнь друг друга. Когда думаю об этом, у меня будто крылья растут. А ведь я очень люблю его, он такой хороший, я дорожу его отношением ко мне (только, чтобы не было одного желания). И странно. Я сама не знаю, в чем тут дело. Ведь мы оба были так нужны друг другу. Но даже при той тяге друг к другу, которая была, мы не могли стать близкими, потому что нет между нами близости духовной. И всегда, всегда у меня была какая-то пружина, чтобы оттолкнуться, уклониться от него, даже, когда сама шла к нему навстречу.

1919

[belkafoto.livejournal.com]

11 февраля. Зина Д<енисьевская> вместе с Ник<олаем> Григорьевичем пришла ко мне в больничный мой теремок. Зина условилась со мной о следующей встрече. С первого же взгляда ясно, что она любит Ник<олая> Григорьевича. Вот бы я была рада, если бы они поженились. Ох, ох, пусть бы они поженились!

7 сентября. Золотые и солнечные дни. Улицы и многие дома пустынные, вымершие. Еще нельзя выходить на улицу. Обуяла дерзость и из Ботанического сада принесла сноп чудесных осенних веток. Нигде по дороге не встретила ни одной, хотя бы собачьей, души.

Борюшка и Всева на фронте, не известно, где, живы ли?


9 сентября. Вчера уехал на фронт Боренька со своим особым железнодорожным дивизионам. Ох, не запомнила название. В доме ничего не было, чем накормить бы его в дорогу или дать с собой.

11 сентября. Вчера фронт белый пришел в Воронеж. Беспрерывная пальба, стрельба, буханье всех видов оружия.

В доме очень чисто и красиво от цветов маминых. Запасла много книг. Из дома выходить нельзя. Печей топить нельзя. Никаких продуктов в доме нет. Редкие выстрелы орудий похожи на колокол. Палочные и ременные звуки ружей и суетливое тарахтенье пулеметов. Рамы окон звенят и охают. Солдаты, пригибаясь, бегают с места на место, иногда прыгая в ямки. Я не могу понять, кто от кого защищается, кто нападает — они все одинаковые. Как они узнают, в кого стрелять и кого защищать?

[klausnick.livejournal.com]

Очаровательно! Дама идет по центру, читая книгу, не заметила, что случилась революция. Углублена сама в себя.

читая книгу, не заметила, что случилась революция

[belkafoto.livejournal.com]

Эта киса гуляет сама по себе! В ответ на предложение руки и сердца, она выдвинула условие: но пусть все будет по-прежнему: вы живете в своем доме, а я в своем.

Единственно, что пишет длинно. Когда есть время. Но уровень - зашкаливает. Это круг Цветаевой и пр.

RE: читая книгу, не заметила, что случилась революция

[klausnick.livejournal.com]

Талантище.

RE: читая книгу, не заметила, что случилась революция

[klausnick.livejournal.com]

Постоянно сравнивает интеллигентов с рабочим классом, именуя первых элоями, а вторых морлоками.

сравнивает интеллигентов с рабочим классом

[belkafoto.livejournal.com]

Далека она от "простого" народа.
Примечательно деление "рев-ов" на идейных и погромщиков.

"Мо́рлоки (англ. Morlocks) — гуманоидные подземные существа-каннибалы, встречающиеся в различных произведениях фантастического жанра. Не выносят солнечного света.

Изначально персонажи фантастического романа Герберта Уэллса «Машина времени», представляющие постчеловеческую расу, эволюционировавшую из промышленного пролетариата, тогда как элои, представители другой существующей в этом мире расы, эволюционировали из буржуазии.

[belkafoto.livejournal.com]

Без числа. На ночь. Чтобы не кричать несколько раз укусила руку. А когда заваривала морковный чай и пролила кипяток на ногу, было хорошо: несколько минут было только физически больно и ни о чем не помнилось. Красный и белый фронт, убитые, пропавшие, расстрелянные, повешенные

Крепко написано.

[belkafoto.livejournal.com]

Даже комменты не нужны.

"Без числа. На ночь. Чтобы не кричать несколько раз укусила руку. А когда заваривала морковный чай и пролила кипяток на ногу, было хорошо: несколько минут было только физически больно и ни о чем не помнилось. Красный и белый фронт, убитые, пропавшие, расстрелянные, повешенные

[belkafoto.livejournal.com]

8 ноября. Мама. Какая в ней моральная сила, красота, высокая простота. Вот когда она встала во весь свой рост. И моменты оцепенения. На главной улице (около I Мужской гимназии) лежат два трупа лошадей. Один из них застыл в позе, встающей с земли. Крутая шея, стройные ноги, чудесная грива. Как изваянная пленница в невидимых путах не может подняться. Я в жизни не видела таких красивых живых лошадей. Каждый ее мускул, вся она — дивной красоты изваяние великого художника. Я потеряла чувство времени, смотря на нее.

[belkafoto.livejournal.com]

13 ноября. Я и мама боремся с оцепенением, которое сковывает нас после принятия пиши — чечевицы и моркови. Конечно, без соли и без хлеба. О сахаре — даже и в голову не приходит. Чечевицу варим жидкой кашей, морковь — крепким наваром, вроде супа или компота. Натираем сырую на терке. Эй ты, голод! Еще не озверинил нас! Когда кто-нибудь заходит к нам, мама кормит этими яствами на чистой тарелке, на скатерти, с чистыми блестящими приборами. Это ошеломляет гостя иногда до слез. Но почти никто и не бывает — наперечет, кто-то со двора, из соседей, Зиночка.

Мне кажется, что книги (как казалось о картинах в Третьяковке, у Щукина, у Морозова) сами выбирают своих читателей и зрителей.

[belkafoto.livejournal.com]

«Без числа»

Сделала пышки, морковный суп и вроде каши из чечевицы, разваренное и не очень жидкое. Володя растопил печь и сварил все это. Принес воды два раза, устраивал кроликов. Всю ночь мама стирала белье для солдат красноармейцев — Всева принес из своей части Буденного. Ее лихорадит. Весь день почти мама пытается согреться и заснуть.

Погладила и часть белья.

Убрала посуду после обеда и в кухне.

Для кушанья и для мытья посуды самовар ставила льдом: рубила лед на кусочки и растапливала его в самоваре.

Напиленные Володюшкой поленья и доски рубила как будто угли. Сгорает в самоваре очень много, а топливо кончается. Кончаются и все «внутренние ресурсы» топлива. Мама вспомнила: «А конуры?» Володя: «Я с них-то и начал мобилизацию топлива».

Долги. Денег нет. Продуктов нет. Дров нет.

[belkafoto.livejournal.com]

Дом надо бы защитить от ветра. Окна и двери не забиты — без стекол. Вычистить и чистить от кроликов и кур одну из двух комнат. Сшить все, что можно теплое маме, братьям и Ивану Васильевичу. Для этого разобрала сундук со старинными одеждами. Необходимо поставить чугунную (из чугуна) печку в кухне — легче будет готовить обед. Кончится таганок на загнетке печи. И сушить белье будет легче. Мама устроит печку сама в комнатах.

Из носков и верхних частей чулок сделала для мамы чулки и тщательно зашила для нее свою шелковую фуфайку. Мама позволила распорядиться всеми одеждами в сундуке и в шкафах. Надела мамино старинное платье с невероятно пышными, как воздушные шары, рукавами. Это платье очень изящное, светло-серое. Его мама носила в год коронации Николая II, и когда ждала моего появления на свет.

Когда я застегнула бесчисленное множество хитроумных крючков и крючечечков, пряжек и застежек, я оказалась высокой, тоненькой, прямой и старинной молодой дамой. Мама улыбнулась, Володя очень удивился, — как меняет платье внешность человека. «Не только внешность, но и самочувствие женщины, и даже норму ее поведения и манеры говорить», — пошутила я. До чего милое и красивое лицо у Володи. Вот с него можно было бы без всякого грима писать Ангела — грустного и сурового, с его не по возрасту вдумчивостью взгляда.

Отыскала наш чудесный старый атлас цветов, растений, птиц, животных, растений, камней, гадов, насекомых. Возник мир детской нашей жизни. Рисунки Коли на чистой тыловой стороне атласа напомнили фантастические увлекательные рассказы Коли («брехуны»), о приключениях его и братьев в разных странах (и даже веках!). Коля сам был всегда исследователем старых и новых стран и «чудес света» и всегда показывал свои коллекции мне и маме на том острове, где как будто мы с ней жили, а он прилетал «изо всех стран» на изобретенной им самим машине — птице-летуне. Она умела и плавать, и «бегать». В саду нашего теплого, светлого и просторного дома-замка рос и Аленький Цветочек (я любила эту сказку, и Коля учтиво пометил Аленький цветочек в наши «брехуны»).

Когда маме плохо, всегда можно утешить ее чем-нибудь, напомнив о Коле. Письма, вот этот атлас, рисунки, записные книжки. Я и Володя боимся — не заболеть бы мамочке. Иван Васильевич зябнет, сокрушается, непрерывно ноет, стонет, охает, жалуется, и все режет матушку правду, и предсказывает, и предвидит, и заранее говорит.

В голове у меня с утра сегодня «эпоха казней». Смерть всем, кто никому на свете не дорог, у кого нет никого дорогого на свете.

Всева что-то задумчив и мрачен. Тихий, внимательный. Что-то у него есть — непосильно для него трудное. Мальчик мой родной.

Думала сегодня о Вале, о Викторе, о Наталье <Иосифовне> о Зине, о Николае Григорьевиче, о Вадиме Аркадьевиче, о Толстове, о Борюшке, брате, о бывшей Шурочке и еще о нескольких людях. И про жизнь человеческую думала. Идут, идут большие события, слышим грохот их шагов, слышим и живем в грохоте и тишине разрушений и еще не слышим стука неизбежной стройки, каковы бы ни были разрушения. Но теперешнее. Трудно. Бедная Жизнь, тяжело тебе? Но если ты жизнь, то все процесс роста, смен и перемен? И мы умрем, но и без нас будет жизнь. Живая Жизнь. Хорошо? Хорошо. Так было и так будет. Кто достоин тебя, жизнь, тот сделает Тебя прекрасной, а от остальных Ты и сама избавишься.

[belkafoto.livejournal.com]

Пристально и хорошо вспомнила о Зине.

Окна мои так замерзли, что узор на уцелевшем стекле спутался и покрылся сплошным снегом, который падает на подоконник. Разденусь, укроюсь лисьей шубой и засну. Хорошо бы совсем.

Спокойной ночи, девочки и мальчики. Пусть хоть часок будет всем на свете спокойно.

Нет. Лучше домой, в Среднюю историю к Фридриху Барбароссе — сегодня, кажется. Все эти живые или, может быть, и мертвые люди. Далеко до них добираться — через века и зыбкую неустойчивую призму событий и фактов так называемой «реальной жизни».

Близким — я не очень-то полезна. Далеким — тревожно, путано, неспокойно со мной? И не надо.

Только бы молчать. Не надо ничего.

Руки мои покрылись мозолями и ссадинами, и я совсем не думаю «о своей душе», но толку от этого не много. Мало...

Мама была очень тронута, что я не позволила никому трогать ее письменный стол. В нем я собрала все мамины «сокровища» — письма, ее девичьи дневники (две тетради) — некоторые мелочи, шкатулку с документами и прочее.

[Запись 1958 года. Читаю этот томик. Завтра исполнится 38 лет со дня смерти мамы +10 февраля 1920 в 7 часов утра. 1959 — 39 лет; 1962 — 42 года; 1963 — 43 года.] [23 декабря 1961. А вот уже и 41 год прошел. Москва. Мне уже 65 лет. Всева t в 1929, Борису — 63 года. Володя — доцент, ему 62.]

[belkafoto.livejournal.com]

5 января. Привезла брата Всеволода из госпиталя, больного сыпным тифом. В бальном зале здания бывшего Епархиального училища, а потом Округа Путей Сообщения, лежат больные на кроватях, поставленных сплошь, без промежутков между ними. Промежутки между линиями спинок кроватей, чтобы проходить вдоль них санитарам. На 100 больных одно ведро вместо судна. Больные пьют сырую воду из одной кружки. Каждое утро со двора вывозят возы тел. Дровни эти отнимаются на базаре у крестьян или просто на улице. В утро, когда я приехала за Все- вой, со двора госпиталя выехало 11 дровней с наваленными телами умерших, как хворост вдоль дровен, едва прикрыт груз на дровнях одной простыней. Везла на дровнях, дав кучеру-сани- тару небольшую бутылочку водки. Он вез нас, как дикий татарин в степи, стоя, вертя над головой длинный бич, и гнал лошадь во всю прыть.

Отбирала безделушки для продажи, чтобы купить хлеба и соли. Безделушки продала, и денег получилось довольно много, но соли не купила (ее нет), а хлеба так мало, что дома сказала, что свою долю уже съела. А мама не поверила. Утром, когда осталась одна в доме на несколько минут, показалось, что все это сон. Разве так все может быть?

После принятия пищи телом и мыслью овладевает оцепенение, более тягучее, чем скованность от холода. Холод сковывает, а это похоже на вязкую патоку.

Хорошо бы елочку и несколько свечей.

Людям свойственно выть и рычать. Я слышала сама. Это были не сумасшедшие (на базаре). Смогу ли я зарабатывать? Я боюсь и не выношу человеческих лиц.

[belkafoto.livejournal.com]

25 января. ...Я продержалась до Сочельника. У нас был Светлый ужин ради больного Всевы в спальне. К его кровати (маминой пружинной) подставили стол. За ужином вспомнили всех близких и далеких, всех любимых. Мама очень устала и прилегла отдохнуть на «папину кровать». Всева, Володя и я тихонечко разговаривали, чтобы не будить тут же задремавшую мать.

Мы живем в темной спальне. Не стукаемся, потому что все (я, Володя, Всева) лежим в постелях. И одна мама двигается среди нас. У нас бывают фантастические ночи, я и Володя бредим, кто во что горазд. Всева уже перестал бредить, он встает и кое-как помогает маме, но слаб так, что еле двигается. И мамочка сама почти без сил. Сыпной тиф.

26 января. Всева, я и Володюшка, (а Боря в Харькове) переболели сыпным тифом.

Только бы мама не слегла до того, как встанет кто-нибудь из нас. Кто сбережет ее тогда? Папа на станции Анна. Планы: Мама — учительница в Рамоне или где-нибудь в деревне, а я с ней, пока встану на ноги, потом буду работать вместе с ней. Папа с нами будет жить.

Семья Вали. Зина Денисьевская. Толстов. Семья Жени. Мама святая и живая. Помолодевшее от худобы и прекрасное лицо, отрешенное от всего злого в жизни. Мама — свет и тепло.

(Приписано потом). Я ухаживала за Всевой, который заразился тифом в отряде Буденного. За мной ухаживал Володя. Не помню ничего в течение двух недель — с момента, когда утром на Рождество (по старому стилю) я в черном платье, только что причесавшаяся на две косы на висках, стояла у кровати своей в столовой. У меня закружилась голова, и я двинулась, чтобы прилечь на кровать, Володя был близко, и я сказала, это я помню: «Накрой, Володюшка, холодно». Потом помню только свой крик (громкий): «Маму, не пускай ко мне! Гони, гони от меня маму! (чтобы не заразить). Потом — какая-то секунда, сейчас же утонувшая, момент: мама в спальне уговаривает меня лечь на папину кровать — здесь чисто, здесь тепло, здесь тумбочка. Я как-то не понимаю, что надо сделать, и опять все исчезло до момента, когда мама подошла ко мне с тарелкой горячего бульона и просила меня съесть хоть ложку: «Возьми, ну не бойся, тут фрикадельки. Это бульон, ты согреешься». Я, вероятно, не хотела или не понимала. Мама заплакала: «Олечка, милая, для меня съешь, съешь за меня». (Так в раннем детстве — за маму, за папу, за Колю, за Борю, за кошку... пока не съедалась тарелка.) Я засмеялась: «За маму, за Цацу, за кошку?» И съела тарелку супа с ложки из маминых рук. Заснула. Это было как эликсир жизни — этот бульон. Володя потом говорил, что с этого дня я пришла в сознание. Где же была я, эти две недели. Или больше?

[belkafoto.livejournal.com]

2 февраля. Вчера мама принесла воду из колодца на той стороне улицы (через мост). Полчаса она рубила лес, чтобы воду можно было достать. Володя и я еще не встали. Всева только на днях поднялся, слабый. На нем лежала забота о нас троих, о девяти кроликах и 17 породистых курах. Корм сегодня кончился. Денег нет совсем. Чугунную, стоящую на полу печь Всева топит ставнями, бочонком, кухонным столом, корытом и другими горючими материалами. Город дров не имеет, деревня не везет. Вырублена Архиерейская роща, часть Ботанического сада, лесные посадки С<ельско>хоз<яйственного> Института, Грачиный лес. И почти все заборы и сараи растасканы и сожжены. В теплой комнате, где мы живем, 2-3 градуса ниже нуля. Девичья, детская и моя (бывшая гостиная), забиты. В столовой — 8 градусов.

Живем в темной спальне и не знаем, есть ли солнце днем и месяц ночью. Когда топим чугунку, бывает 4-5-6 градусов тепла. Чугунок разожжен, труба падает на больного Володю, если чурбак положить как-то там вдоль, а не поперек печки, как уверяет Всеву мама. Всева и чугунок ухитряются поить и кормить нас.

В доме есть сейчас: 1 фунт белой и 2 фунта черной муки и 2 столовых ложки соли. Завтра кончится бывший петух, погибший за то, что он намеривался уйти из этого мира, где не хватает племенному Лангшану корма.

Как только встану, отнесу знакомой торговке брошку с жемчугом, кружева и кружевную скатерть — для хлеба, соли и дров. Купим у хозяина Кюи доски от нашего сарая. Соседи обещали дотащить доски до нашего порога.

Я встану, встану завтра. Необходимо деловое: что сделать? Не соберу голову — что же сделать в первую очередь?

1) отобрать вещи для продажи. Сговориться с торговкой (как же добраться до нее?)

2) собрать в одно место, в ящик тумбочки — золото и серебро.

3) вытащить из комода материю и отдать кому-нибудь сшить белье для мамы — чтобы чаще менять ей — прачку не добыть ни за какие деньги, — дров ни у кого нет.

4) Володю удержать в постели и добыть корма. Поручить — добыть за плату за этот труд.

5) Рубцовым отдать комнатные цветы. М<ожет> б<ыть>, хоть некоторые спасти. Многие мамины любимицы уже погибли и держатся -замершие. Панданусы, алоэ, плющ, пальмы трех пород, филодендрон, пйрус, араукарии, апельсины, лимоны, олеандра, фикусы и много других — азалии, чай, белые звездочки («фата невесты»), желтофиоли и много других. Луковичные, герань, флоксы.

6) для мамы попросить соседку Попову испечь белые хлебцы из белой нашей муки. Это хорошо, что она есть.

7) из пшена на кофейной мельнице сделать муку и смешать ее с черной мукой для пышек и для супа нам.

[belkafoto.livejournal.com]

9 февраля. Эти дни полны каких-то больших переживаний, но оформить их в слова у меня нет ни времени, ни сил...

Утром торопилась, прибираю, готовлю какой-нибудь кисель для Анны Петровны, страшно тороплюсь забежать к ним, потом открывать больницу.

Умерла Леокадия Васильевна Полянская, тетка Николая Григорьевича.

...Захожу к Бессарабовым часто, раза два в день. У Анны Петровны доктор сначала нашел брюшной тиф, но, кажется, на самом деле оказался сыпной.

Она очень слаба и плоха. Оля второй день как встала опять. Через силу двигается, работает, ходит к соседке-торговке, за доктором (сегодня). Холод, голод, физическая слабость. Душа разрывается от бессилия помочь, как следует.

Все эти кисели, супы, сторублевки — все это соломинки, которые стыдно даже бросать утопающим... Ах, Боже мой! Сегодня шла с Олей к доктору, был тихий зимний вечер.

Холодный, с дымно-розовым закатом, с голубым хрустящим снегом. Везде вставали серо-розовые столбы дыма.

Все казалось совершенно нереальным. И мы говорили о том, что нужно делать, если Анна Петровна умрет.

Я рассказывала Оле, как надо обмывать и одевать покойницу... И было такое странное состояние.

Все стало казаться призрачным.

[belkafoto.livejournal.com]

10 февраля. 1) Разрешение на право похорон. В Волостном Троицком Исполкоме взять паспорт; предъявить его священнику.

2) Разрешение на рытье могилы в Похоронном Бюро.

Удостоверение о смерти от Домового Комитета. Ордер могильщикам.

Комиссару Управления Ю.В.Ж.Д. О.А. Бессарабовой прошение. Прошу Вашего распоряжения на заказ гроба для умершей жены пенсионера Ю.В.Ж.Д. Ивана Васильевича Соловкина-Бессарабова. Удостоверение. Домовой Комитет дома № 11 за Жел<езно>дор<ожным> мостом на Терновой улице удостоверяет о смерти Анны Петровны Соловкиной 10 февраля 1920 года. Председатель — Рубцов. За секретаря — О. Бессарабова.

Секретарем Домов<ого> Комитета была мама.

[belkafoto.livejournal.com]

12 февраля. Продан портсигар за 3000 рублей. Столовый стол — 1000 рублей.

17 февраля. Дезинфекция. Кипяченая вода. Питание.

Отобрать вещи для продажи и для житья. Заплатить все долги. Выкупить золотые вещи у Воронина. Послезавтра 19 февраля — девятый день. Мертвую маму мы схоронили. А живую хоронить не надо. Она с нами, вокруг нас. Во всем хорошем, что есть в жизни, воскрешается, вспоминается, живет мама. Семья осталась, мама в нас, вокруг нас, с нами. Мама разлила по миру себя, свою ласку, заботу, любовь, доброту. Но мамы у нас нет. Господи.

То, что осталось убрать после мамы — ее тело, было как бы не она. Все это как бы отдельно от нее, другое. Но не хотела отойти от этого до последней минуты.

Мама жива в нашей близости, жива в кусочке хлеба, который Володя потихоньку подложил к моей доле.

Мама, которая может поцеловать, позвать, улыбнуться — нет? Господи.

Время, возьми мою голову прохладными руками, какие были у мамы, когда она обнимала руками, — такими теплыми! — Время, не уведи мальчиков, моих братьев, от мамы. Мама, помоги моим братьям.

[belkafoto.livejournal.com]

17 февраля. Дезинфекция. Кипяченая вода. Питание.

Отобрать вещи для продажи и для житья. Заплатить все долги. Выкупить золотые вещи у Воронина. Послезавтра 19 февраля — девятый день. Мертвую маму мы схоронили. А живую хоронить не надо. Она с нами, вокруг нас. Во всем хорошем, что есть в жизни, воскрешается, вспоминается, живет мама. Семья осталась, мама в нас, вокруг нас, с нами. Мама разлила по миру себя, свою ласку, заботу, любовь, доброту. Но мамы у нас нет. Господи.

То, что осталось убрать после мамы — ее тело, было как бы не она. Все это как бы отдельно от нее, другое. Но не хотела отойти от этого до последней минуты.

Мама жива в нашей близости, жива в кусочке хлеба, который Володя потихоньку подложил к моей доле.

Мама, которая может поцеловать, позвать, улыбнуться — нет? Господи.

Время, возьми мою голову прохладными руками, какие были у мамы, когда она обнимала руками, — такими теплыми! — Время, не уведи мальчиков, моих братьев, от мамы. Мама, помоги моим братьям.

*Оля Бессарабова: написано после поездки <в поселок Анна>. Письма Попова и Ивана Васильевича мы читали трое — Володя, Всева и я. Немедленно я пошла к Соловкиным и прочла им письма. Они горячо и сердечно предложили поселить папу у них. Коля уступил для папы свою комнату. В тот же день я поехала на станцию Анну. В тонких чулках, в открытых туфлях, с маленьким свертком в руках. Железнодорожники — знакомые папы, устроили меня с первым же поездом в нетопленой теплушке, в которой ехали из госпиталя послетифозные солдаты.

**Вагон был набит так туго, что когда втиснули еще и меня, то нельзя было до конца сдвинуть задвижную дверь вагона — пришлось бы отхлопнуть мне одну ногу.

Через 10 минут после отхода поезда стоящие пассажиры как-то утряслись, и я целиком оказалась в вагоне. Дверь задвинули. Был сильный холодный ветер. По какому-то наитию я захватила с собой старые газеты. Солдаты были страшно рады бумаге, и все сразу закурили махорку. Один пассажир умер, и мертвый так и стоял в тесноте, пока его не сняли на остановке. Его смерть и присутствие в вагоне не произвели никакого впечатления на его соседей, вероятно, исключая самых ближайших, к которым он прислонился. Но и они молчали.

[belkafoto.livejournal.com]

До Анны я ехала бесконечно долго. Потеряла чувство времени. И как ни странно, я не устала в дороге. И к Поповым я пришла бодрая и спокойная. Странные прорывы памяти. Я не помню эту дорогу, отдельные только моменты, как задвинули дверь, как рады были курильщики газетам, как стоял мертвый пассажир. Очень смутно помню семью Поповых, радушно встретившую меня. Они берегли папу, как малое дитя, но были рады, что он уедет, они боялись, что он повесится. У Поповых я пробыла несколько дней, не помню — 2-3-4? Папа с самого первого момента встречи всецело покорился мне и был послушен, как малое дитя, не отходил от меня ни на шаг. Я уводила его из дома гулять как можно больше времени. И мы без конца, без конца говорили все о том же. Он спрашивал, я рассказывала, мы вместе вспомнили о маме.

Он был так поражен смертью мамы, что только на третий день разобрался, что умерла и сестра его, Леокадия Васильевна. Обратная дорога была невероятно удобная, в служебном вагоне, с лежачими местами. Я спала все время. За нами очень ухаживали спутники по вагону. Папа работал на Ю.В.Ж.Д. 42 года, и его знают все железнодорожники, и он в лицо знает всех их. Мы везли с собою продукты, выменянные Поповыми на вещи и одежду.

Все время я не чувствовала усталости, были бредовые, но очень ясные чувства, что мама помогала мне. С вокзала в Воронеже я повела папу прямо к Соловкиным. Багаж наш мы поручили кому-то из вагонной бригады отнести ко мне домой. В первую же минуту папу ввели в его собственную комнату с его собственными вещами, расставленными очень внимательно на всех «тех самых», к которым он привык, местах. После умывания и переодевания — обед. После обеда папа лег на свою пружинную кровать с чистым бельем, как на остров спасения.

Я бесконечно благодарна Соловкиным, всем без исключения, невозможно перечислить множество тончайших оттенков внимания к папе в убранстве его комнаты, со всеми привычными его вещами, и во всем тоне отношения и разговоров.

С крылатым сердцем за папу ушла домой. Мальчики очень рады. Володя еще оченьслабый, совсем прозрачный, светящийся скорбью о маме. В Всевочке неожиданно с первых часов после мамы нашла крепчайшую моральную опору, равного спутника, помощника мужественно бодрого, и нравственно сильного.

Папа, как ребенок, попросил у меня позволения поплакать в мое отсутствие. «Что ты! Как же можно! Маме будет тяжело и неспокойно!» Ты молись побольше о ней, и она успокоится. Как захочешь плакать, так и молись. Тут меня поддержала Манечка и Ольга Яковлевна, и папа послушно сказал: «Не буду, не буду, Олечка» и расплакался, по-детски закрыв лицо руками, раскрытыми пальцами. Я чуть было не сорвалась сама, но быстро успокоила папу, и мы еще раз подробно осмотрели все его «хозяйство» — нет, все на месте, ничего не забыли. Я попросила обязательно что-то такое приладить вот тут к завтрашнему дню, когда я приду. Он будет занят этим делом весь конец дня и все утро. Попросила его разобрать карточки в его шкатулке, этим разбором он займет еще часа 3, Манечка подсказала мне, что у меня нет домашних туфель — на веревочных подошвах. Папа ухватился за все эти дела и пустился в подробности о туфлях, из чего и как их сделать, все материалы оказались налицо...

[belkafoto.livejournal.com]

19 марта. Володя после тифа еще не оправился. М<ожет> б<ыть>, он устроится в деревне инструктором — практикантом-птицеводом. Это было бы для него спасением, а м<ожет> б<ыть>, и дорогой в жизни.

Золото, заложенное еще при маме за 5000 рублей, стоящее на теперешние деньги не менее 50 000 рублей, вряд ли выкупим. Смутный, темный человек этот священник, говорит, что чекист, и еще что-то такое. Дня через три переедем в очень хорошую, теплую, чистую, светлую и тихую комнату (ее нашел папа для меня). Трудны яркие цвета, краски. Могу смотреть только на черное, тускло-белое, матовое.

Косы после тифа гибнут, вряд ли возможно их не отрезать.

[belkafoto.livejournal.com]

20 марта. От слов «пассажир версты», «пуд версты» разбаливается голова. Лектор Татарчуков удивил ужасно. Искренно увлекается и чуть не радуется на коо-пе-рацию.

Эксплуатация, Статистика, Технология — звучит для меня как: ба-ра-бан, а-бра-ка-дабра.

Домой с лекции шла во тьме кромешной через старый Бег по глубокой грязи с водой и клоками нерастаявшего снега. Ни одной, даже собачьей, души. Темно, сыро на свете. И так много цифр, чисел, предпринимателей и общественных деятелей.

40 дней со дня смерти мамы.

[belkafoto.livejournal.com]

21 марта. Всева собирается на юг, авиатором. Нет сил удержать Всеву. Я, кажется, опять заболеваю. Отдохнуть, уснуть. Маме спокойно?

COPY LINK

SHARE ON

22 марта. Последняя ночь в доме № 2, на Терновой улице.