бойцы-сволочи

[arbeka]

25 февраля.
Вчера с Жильцовым провели эпидобследование дер. Синебрюхи: 180 человек местного населения, 150 беженцев. Живут по сараям и хлевам. Похожи на скелеты, спят на земле в грязи, завшивлены, повальная дизентерия.

Половина людей обриты (после сыпного тифа). Только вчера собирала у одной бабки анамнез и наложили с Жильцовым на ее дом карантин, а сегодня она умерла. В сарае умер дед, и труп валяется в навозе. Хозяин дома, где мы пока поселились, строгает для себя гроб. В соседней деревне Малые Скрипки не лучше. Вошли в первый дом — и сразу два гроба с покойниками и пятеро детей: двое болеют (мальчик 5 лет и девочка 9 лет), а трое должны скоро заболеть. В доме напротив на печке колышется груда тряпья, из-под которой слышны стоны девочки, а у остывшей печки копошится мальчонка, совершенно высохший, бледный, окоченевшими ручонками пытается очистить скользкую черную картофелину. Эти двое сирот обречены на смерть. Кошмарнее, чем у Радищева.

https://prozhito.org/notes?diaries=%5B1467%5D

6 марта. Лев Николаевич не спал нормально уже 12 ночей, три дня не вылезал с передовой, совсем дошел. Он появился замерзший и усталый, сел за стол, взял ложку в рот и — бегом на улицу: все вырвало. В деревне зашел разговор о 8 марта, и одна женщина с двумя худенькими ребятишками сказала, что не забудет этот день до самой смерти — ровно 10 лет назад сгорела в доме ее четырехлетняя дочка — «первенькая». А теперь ей совсем пришлось уехать из родной деревни (она оказалась на передовой), и сегодня ей сообщили, что какие-то бойцы-сволочи вырыли из ямы ее картошку — последнее пропитание. А бойцы это сделали не потому, что они голодны, а на самогонку. И ведь не немцы, а свои.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

"29 марта. Вчера в 437-м по приказанию командира полка был расстрелян изменник — самострельщик. Из всех батальонов отобрали 20 лучших автоматчиков, они встали в десяти шагах от него тесным кольцом, а он стоял на краю вырытой ямы.

[belkafoto.livejournal.com]

13 апреля. В семь утра выехала в Барсучину для обработки сыпнотифозного очага. Вечером, промокшая и усталая, вернулась в нетопленый дом, где шоферы греются матом.

[klausnick.livejournal.com]

И ведь не немцы, а свои.
Нет слов. Могут повторить?

Нет слов.

[belkafoto.livejournal.com]

Как она об этом писать не боялась? Это же "клевета на Кр. армию"...

RE: Нет слов.

[klausnick.livejournal.com]

Это же личный дневник. Хотя по закону военного времени солдаты и служащие в армии не имели права вести дневники, но были непослушанцы.

Хотя по закону военного времени

[belkafoto.livejournal.com]

Находясь в 1 метре от смерти, законов уже не боялись.

RE: Хотя по закону военного времени

[klausnick.livejournal.com]

Как ни странно, сохранились дневники солдат и офицеров с передовой.

[belkafoto.livejournal.com]

1 мая. Праздник на фронте в обороне — это водка и еще раз водка. Все пьяные в «дымину». Кругом песни, слезы, мат и опять мат, слезы, песни. Вернулась домой и долго не спала. Опять думала — на фронте страшна не любовь, а страсть, тяжелая, слепая. Взять хотя бы Валентину и Липнера. Он до безумия любит свою жену — недавно его адъютант Петя ездил с подарками к сынишке и жене к нему домой. И Валентину он, похоже, тоже любит. И вот я увидела: подвыпивший Липнер сидит за столом, стиснув голову руками, потом в сердцах, стукнув кулаком по столу, призывает к ответу своего адъютанта, деревенского паренька: кто же все-таки лучше из двух — жена или Валентина. «Жена», — ответил Петя. Подобная история и у Клавы с командиром их полка. Как все перепуталось и как трудно будет все это распутать после войны. Александра Павловна рассказывала, как ей было трудно, когда она попала — одна среди мужчин — в дивизион. Молчать, чураться всех — скажут, много о себе понимает, быть ласковой и общительной — многим захочется большего. Эти условия подтолкнули ее к мысли создать здесь свою семью. Еще одно подвело ее к этому — качество, неистребимое в женщине в отличие от мужчины — ничем не заглушаемая потребность заботиться о другом человеке. Она — женщина в хорошем смысле этого слова. Вышла замуж за Петю Петлякова. Он хороший парень, любит ее очень и заботится о ней трогательно. Истину надо искать, пока человек молод и силен.

[belkafoto.livejournal.com]

15 ноября. Пять дней в малой перевязочной во время потока раненых. Обморок, чего со мной никогда не бывало. Нервное перенапряжение. Гибель Шуры, Жорки и Павлика и многое другое — личное... Все чужое — ненавистная Прибалтика и ни одного близкого человека. От Льва Николаевича сама ушла, потому что так надо

[belkafoto.livejournal.com]

27 ноября. Грязь, дождь, сырость окончательно довели пехоту, ее невозможно поднять. Пока поднимут одного, второй засыпает. Проводила помывку в бане. Снаряд разорвался в шести метрах. Убил солдата. Подбежала к нему — тело еще теплое, а мозги все вытекли. В этот же день убило шофера командующего артиллерией. Шуре из хозчасти оторвало руку. В МСБ вырезали ей весь плечевой сустав и лопатку — ну, кому она теперь нужна такая, без родных. Валя прокомментировала: «Бог сирот жалеет, а счастья не дает". А Шура наивно спрашивает: «А может быть, все-таки рука отрастет?» Мурашки по телу от этих слов.

[belkafoto.livejournal.com]

2 января. Попытка меня сватать. Блинов, как начальник отдела кадров, считает своей обязанностью соединять хороших людей, и вот он решил поженить Дружника на мне. Я сказала, что такие жизненно важные вопросы буду решать после войны. Так как батальон как раз вернулся с задания, решили именно сегодня встретить Новый год. Все перепились, и никаких танцев не было. Среди рядовых я чувствую себя как-то лучше.

[belkafoto.livejournal.com]

20 января. Немцы, отходя, рвут мосты. Работы саперам будет много. Послала по почте успокаивающее письмо Льву Николаевичу, нашла и вложила васильки. Вечером притащили патефон. Командир роты разведчиков Алексей Седых ухаживал усиленнее, чем обычно. Спросила, почему разведчики так безбожно пьют? Говорит: все равно все погибнут. Вероятность смерти в разведке — 90%. Сагитировали спать прямо у костра. Крепко заснула. А ночью... как будто какой-то безумный сон. Страстный шепот: «Люблю, не отступлюсь все равно». Попытка обнять и поцеловать и этот стон-мольба «дать губы». Это был начальник штаба батальона Седых, он всегда так умел владеть собой. Кругом спят — неудобно поднимать шум. Схватила подушку, закрыла лицо. Но он силой поцеловал меня. От обиды хлынули слезы. Вскочила и без шинели, шапки... лицом в снег.

[belkafoto.livejournal.com]

4 февраля. Остановились в местечке Альбрехтедорф. Расположились возле здания штаба. И вдруг появились немецкие «фердинанды» и за ними немецкие солдаты. Дивизионный начальник артиллерии крикнул мне, чтобы тоже отходила с ними. Но я перевязывала раненых и перетаскивала в укрытие — как я могла бросить их? У командира взвода проникающее ранение в брюшную полость — все кишки наружу. Пришлось вправлять рукой. Молодые солдаты (молдавское пополнение), ни разу не побывавшие в бою, обезумели от страха при виде крови, буквально повисли на полах моей шинели, умоляя о помощи и мешая мне перевязывать тяжелораненых. Положение казалось безвыходным. Выбора не было, я приготовила пистолет с последним патроном для себя. Ближайший танк был уже в нескольких метрах от нас... Но — сквозь мощные крепостные постройки они не прошли, и мы сумели прорваться, отойти. К вечеру стрельба стихла. Саперам — новое задание: проверить мины на дороге, по которой должна продвигаться дивизия. Разведчики доложили, что в пределах 8 км немцев нет. И я, несмотря на дневные переживания и настоятельные уговоры офицеров остаться, пошла. Мы с капитаном шли впереди. Вдруг из-за кустов автоматная очередь... Сразу все залегли. Но одна пуля все-таки достала меня, разбила локоть левой руки. Слава Богу, что пуля была неразрывная. Пришлось отойти, предплечье держалось на каких-то жилочках, левую руку буквально «несла» правой. Так я поплатилась за плохую работу разведчиков.

5 февраля 1945 г. Инстенбург. Начали мне делать операцию — налетели немецкие самолеты и стали бомбить. Медперсонал — в убежище, а меня с носилками оставили на полу у стола. После налета вернулись, сделали два разреза сантиметров по 20 с каждой стороны предплечья. Когда хирург рассек ткани, они «сократились» и сами выбросили пулю. Врачи удивляются: пуля летела с очень близкого расстояния, а ранение несквозное. Она раздробила много костей (локтевую, лучевую, сам сустав) и, видимо, потеряла силу. Кости поставили на место. Наложили гипс.

[belkafoto.livejournal.com]

аринка Панфилова. Цыганка. В 15 лет стала партизанской разведчицей (партизанский отряд генерал-майора Шустарья — «Руслан» состоял на 98 процентов из цыган). Цыгане сражались отчаянно. Отец Маринки стал инвалидом, братишка 16 лет без ноги, а самый младший, восьмилетний, бросился с гранатой под танк. У самой Марины на спине следы от 11 ножевых ран. Закончила школу разведчиков, была помкомвзвода полковой разведки. Какому-то полковнику, который ее домогался, — выстрелила в плечо. Разжаловали. После этого — санинструктор в строевой роте, наводчик орудия. 6 ранений и две контузии. В госпитале, когда она почти умирала, не дала перелить себе русскую кровь. Выручила медсестра-цыганка. Сейчас ранена в «казенную часть» — в ягодицы, не может сидеть. Последствия контузии — кошмарные сны, дико кричит по ночам. В части, видно, не одному парню вскружила голову, получает письма и с удовольствием читает их нам

[belkafoto.livejournal.com]

Черноглазая дивчина, у которой ампутировали ногу, пыталась удушиться на полотенце. Хорошо, Катя подоспела вовремя. Сегодня она весь день курит, говорит, что все равно жить не будет.

Сегодняшняя ночь тоже беспокойная. С Маринкой было два сердечных припадка. Кричит она во сне очень страшно: «Убили, сволочи, моего братика! Всю Литву за него расстреляю!

[belkafoto.livejournal.com]

10 марта. Пришла почта. Девчата читают письма. Катюше пишет подруга: «Потеряла я своего Сашку. Своими руками собрала оставшиеся куски мяса, а голову не могли найти. Похоронила. Все готовятся к празднику, а я плету венки на могилу». В одном углу плачет Анфиска, в другом — Валя, из дома написали, что отец-инвалид после известия о ее ранении тяжело заболел.

[belkafoto.livejournal.com]

13 марта. Гипс такой толстый и сложный, что снимали три человека, и все выбились из сил. Когда наконец сняли эту белую броню, меня всю трясло, как в лихорадке. Сразу хлынула кровь — думала, из раны. А это, оказывается, такое сильное раздражение — пузыри кровавые, как от ожога. На руку страшно смотреть — тоненькая, а на месте раны и перелома — как бутылка. А главное, кости не срослись... Как ни утешай себя — урод уродом. А Нинка Бурмистрова — «женская практичность» — утешает: «Ну и что? Я переписывалась с 13 парнями. А сейчас осталось шестеро, ну и что!

Маринка-цыганка тяжело переживает, что Анатолий, возлюбленный, перестал писать: «Испугался, видно, что у меня нет «казенной части». Она очень опасается, что может потерять еще и ногу, которая растет из этой самой казенной части. Написать самой не позволяет гордость. Почти у каждой своя беспросветная госпитальная печаль. Забыв на время о своем личном искалеченном войной, девочки собираются вместе и пишут коллективное письмо матери Анатолия, в надежде, что она передаст письмо сыну.

[belkafoto.livejournal.com]

18 марта. Опять наложили гипс, опять больше чем на месяц. Снова понадеялась на свою выносливость — отказалась от морфия. Три человека стали мне ломать и выворачивать кости. Истину надо искать, пока не ушла молодость, энергия. Значит сейчас, когда бываешь беспомощна. К счастью или к несчастью, моя любовь для меня так же велика, как сама жизнь. Я ненавижу копаться в своих чувствах, пытаться словами выразить невыразимое, но я и не могу жить без ясности. Достаточно книги, одной мысли, и я тогда оживаю, живу... истинно так.

Новость, большущая новость — сегодня эвакуация тяжелораненых. Расставание со 2-й палатой — такое жаркое, слезы, как будто бы все девять человек провоевали вместе всю войну. Маринка-цыганка получила письмо, цитирует своего Анатолия: «Ну и наплевать, если останешься с одной ногой, зато у меня две».

Санитарный поезд миновал Литву, Латвию, и вот едем по родной белорусской земле. Я уже почти в России, в Москве. Лена, соседка моя, тоже из нашего госпиталя, только из другой палаты. Москвичка. Начинала воевать в партизанском отряде. Дважды бежала из немецкого концлагеря. Камера смертников. Потом — санинструктор в танковом полку, а муж — командир полка. Ворвались в населенный пункт, занятый немцами. По самоходке, на которой она сидела, дали очередь. Одна пуля попала Лене в грудь, другая — в живот, а третья — в руку, а в спину еще — осколки. Месяц она пролежала в тяжелейшем состоянии. Муж безуспешно разыскивал ее, думал, что погибла. Потом два раза приезжал к ней в госпиталь, в Каунас — за 300 км. Отец ее и два старших брата убиты. Сестренки были отправлены на лето в Смоленскую область. Старшая подорвалась на мине, младшую контузило, мать привезла ее больную домой. Теперь дома, в Москве — мать, больная младшая сестра и брат с 1925 г. — инвалид. Мечта Лены — попасть в госпиталь в Москву. Немного пооткровенничали с Леной — она читала мне письмо своего мужа, он писал ей, когда она была в безнадежном состоянии в госпитале в Каунасе. Только болтуны могут утверждать, что на фронте не может быть настоящей любви. Поэзию этой любви еще воспоют поэты тонко и глубоко.

Ночью до часу разговор в соседнем купе о судьбе калек... Скорее, ужасно хочу скорее получить письмо от Алексея. Хочу узнать, что покалеченная рука не помеха нашей любви. Я хотя и верю Алешке больше, чем всем, но все-таки маленькое сомнение гложет...

[belkafoto.livejournal.com]

24 марта. Драка в вагоне после принятия спиртного. Душераздирающий вой и крик. Разорванные рубашки, разбитые гипсы, кровь. Перекосившееся, совершенно неузнаваемое лицо контуженного Гриши, в руках полено и взор, блуждающий по верхним полкам: «Г-гд-де он?» А полчаса назад был совершенно нормальным тихим человеком. Господи, сколько после войны будет таких психических калек — ведь почти каждый перенес одну-две контузии!

Истерика с Шурой. Несколько мужчин еле удерживали ее. Один раз она вырвалась и так стукнула ногой о верхнюю полку, что сорвала все крючки.

Ст. Андроновка. В Москве отказались снимать раненых. Только одну Полину (танкиста, заряжающую) — у нее в Москве ребенок. Ребята посоветовали мне «отстать от поезда». Решилась. Когда Лена узнала о моем плане, стала умолять взять ее с собой. Как я ее ни отговаривала — ведь у нее такое тяжелое ранение, две операции, она — ни в какую. К поезду подъехала моя московская подружка Лялька, пришлось просить ее, чтобы она съездила к брату Лены и привезла кое-что из гражданской одежды. Мне Лялька привезла только зимнее пальто. Как ни следили за нами сестры и санитарки, мы удрали во время обеда между первым и вторым, когда они были заняты раздачей пищи. Москва!.. На улице вода, а я в валенках шлепаю по лужам, а из-под пальто болтаются мужские кальсоны и халат какашечного цвета. Нас направили в женский госпиталь на Павелецкой набережной. Меня поместили в палату, где у всех девчат ампутировано по одной ноге — только я ходячая. У нас хорошие душевные шефы с ситценабивной фабрики. Директор распорядился выдать нам в качестве подарка лоскуты розового мадеполама — шьем из него себе рубашки на руках. А лифчики вяжем сами из простых ниток. Я с одной рукой пока этим заниматься не могу.

[belkafoto.livejournal.com]

5 апреля. Наконец дождалась, увидела, поцеловала своего Алешку. Господи... Целых три года ожиданий — таких жестоких, что иногда казалось, можно сойти с ума. Алешка пришел в госпиталь совсем такой же, как тогда в поезде, эвакуировавшем филологический факультет МГУ из Ашхабада в Свердловск, только в военном кителе. И, слава Богу, не взрослый, а такой же мальчишка, как тогда. В общем, такой, какого я люблю, сама не знаю, за что. Сидели на диване, который стоит на лестнице, а любопытные девчонки стайками дефилировали мимо. Их можно понять — для них наша встреча в какой-то мере символ надежды, что и у них утрясется. Начальство «сжалилось» — пустили нас в комнату отдыха. Эту встречу я запомню на всю жизнь. Теперь только стало бы лучше с рукой, чтобы меня не жалели, а даже завидовали моей судьбе.

[belkafoto.livejournal.com]

21 мая. Написала письмо Льву Николаевичу о нашей встрече с Алексеем. Так нужно, хотя ему, возможно, будет тяжело от этого письма. Нашу дружбу мне все-таки хочется сохранить — она дорогая. Не только моему характеру, но и Льву Николаевичу обязан Алешка тому, что я смогла дождаться его. Что выдержала натиск всех сумасбродов, нахалов, что по-прежнему верю в людей.

[belkafoto.livejournal.com]

Издание Ожидание счастья: дневники и письма военного фельдшера Татьяны Атабек // Известия. 22.06.2002.

Ожидание счастья
В Великую Отечественную воевало больше 800 тысяч женщин. 91 удостоена звания Героя. Четверо - полные кавалеры ордена Славы. Женщина-"кавалер": ненормальность, дефект времени. "Кавалер" должна любить, рожать и воспитывать детей, а не стрелять или бомбить. По большей части они были медиками. О женщине на войне написано мало. То есть о подвигах их рассказано достаточно, но женский подвиг от мужского по существу ничем не отличается. Речь о прозе войны, быте, томлении чувств

https://iz.ru/news/263361

[belkafoto.livejournal.com]

Другая жизнь Татьяна Александровна жива. Ей 79. Одна. На улицу не выходит. По квартире своей однокомнатной передвигается с трудом, отвоевывая каждый сантиметр жилплощади. Отказала нога и, чтобы удерживать ее, надо опираться на костыль как раз раненой рукой. Она, рука, так и осталась покалеченной, неизлечимой и девушка вернулась с войны инвалидом второй группы. Красота ее при ней так и осталась. После войны сложилось вот как. Алексея, военного журналиста, перевели служить на Дальний Восток, тоже в газету. Татьяна Атабек писала Ворошилову, Сталину, просила больше не разлучать их. И Алексей писал - Ворошилову, Сталину. Новая разлука по времени оказалась равна военной. А потом поженились. Два филолога. Алексей стал известным человеком в литературном мире, писатели, самые знаменитые знали его - Алексей Кондратович был ответственным секретарем, а затем заместителем главного редактора журнала "Новый мир", то есть заместителем Твардовского, его правой рукой. Много славных писательских имен вернул он из небытия вместе с Твардовским, вместе с ним сопротивлялся режиму, тратя здоровье и силы. Дома он сказал Тане: - Ты для меня на втором месте, на первом - литература. Рано утром уходил, в полночь возвращался. Она, которую всю войну все офицеры боготворили и готовы были носить на руках, и носили бы всю жизнь, оказалась не готова к такому быту. Дом, хозяйство, хлопоты. Двое детей. Все на ней. - Главное, вы знаете, он пил... Да, пил. Рукопись хорошую примут - обмоют, напечатают - обмоют. Они прожили вместе немногим больше, чем были в разлуке. Потом он просил ее вернуться. А пить бросил, когда умер Твардовский - такое было потрясение. К тому времени она была снова замужем. Ей было уже за тридцать, в нее влюбился юноша двадцати с небольшим лет. Он ухаживал и за ее детьми, и ходил в магазин, и убирался по дому. Но это была уже другая жизнь, как у многих. - У меня было к нему что-то хорошее. Но не любовь. Разошлись. Наверное, то время на войне, где ее могли убить каждый день, было лучшим в жизни. Все воинство вокруг поклонялось ей, и было ожидание счастья. Где теперь однополчане? - Пантелеев умер и жена его Катя из нашего медсанбата тоже умерла. Командир роты разведчиков Алексей Седых, который перед боем объяснился мне в любви, писал, писал мне и вдруг пропал, тоже, наверное, умер. - А майор, начальник штаба Сатаров, который поцеловал вас в полусне? - Умер. Рак. - Если бы не долгое ожидание Алексея, были на фронте люди, с которыми вы могли бы разделить судьбу? - Были. Седых Алексей, командир разведки, или Воротников, замкомандира батальона. Он молодец. После войны к его сестре пришла в гости подруга. Они только посмотрели друг на друга и на другой же день пошли в загс. До сих пор счастливы. Татьяна Александровна не называет имени человека, который любил ее больше, чем кто-нибудь, был ей на войне, как щит. Да и у нее к нему было чувство куда большее, чем привязанность. Я рассматриваю фотографию в альбоме, вот он - Лев Николаевич Лебедев. Во всем облике - простота, равновесие, доброта. Наверное, они были друг другу предназначены. - Но ведь он был женат... Лев Николаевич поздравлял ее со всеми праздниками - писал из Москвы в Москву. Она не отвечала. Как маленькой девочке он сочинял ей в письмах сказки - настоящие, со смыслом и подтекстом. Посылал свои акварельные рисунки, все больше - одинокие деревья на ветру. Семь лет назад Лев Николаевич упал на улице и потерял сознание. Его подобрали. Отвезли в больницу. В сознание не пришел. Ему было 82 года. Все же неправда, что Бог сирот жалеет, а счастья не дает. Мне хочется вступиться за Всевышнего - не знаю, как. Дело, видимо, всего лишь в том, что ожидание счастья - сильнее самого счастья.