Cortos 34 (Ингрид)

[arbeka]

Правда поэзии и проза жизни

((Подумалось, у Онегина упоминается отец ""Служив отлично-благородно, Долгами жил его отец, Давал три бала ежегодно И промотался наконец."
(В скобках заметим, что долги были и у Пушкина...
И он, как и большинство, изволил "служить". Не отлично, конечно, но "благородно". Что, вероятно, означает, что борзыми щенками не брал-с.)

Мать выпадает от слова "совсем".

У Ленского родители, кажется, не упоминаются. У того, и другого отсутствуют братья.
За шутливое описания своих мыслей о болезни родственника, в наши толерантные дни в фейсбуке могут с каками скушать.
Но в ту эпоху, можно было и пошутить.

А вот забавный анализ первой строчки.))

....................
"Мой дядя самых честных правил"...

"Одним словом — или Пушкин построил первую фразу романа, мягко говоря, не совсем удачно, или — или мы ее неверно читаем и понимаем."

"Есть, однако, издание, не дающее повода ни для одного из перечисленных недоумений,— Первая глава романа, вышедшая, как известно, в 1825 году. Там есть деталь, ставящая все на свои места.
Мой дядя самых честных правил,
Когда не в шутку занемог;
Он уважать себя заставил...
Как видим, после слова "занемог" — точка с запятой. Это значит, что две первые строки есть законченная фраза, содержащая определенное утверждение.
...........
Чтобы убедиться, что это ошибка составителей, обратимся к черновому варианту первых строк романа.

Мой дядя самых честных правил
Он лучше выдумать не мог
Он уважать себя заставил
Когда не в шутку занемог.

Феерическое введение в роман ! Читателя словно в мчащийся поезд (то бишь "ямскую карету"), вталкивают на ходу; словно кипятком, обдают подлинностью непосредственной эмоции: Мой дядя — самых честных правил! Он лучше выдумать не мог ! Почти вскрик восторга — изумленного, но и иронического (намек на крыловского Осла), по случаю в высшей степени приятного сюрприза — некоего чрезвычайно благородного и к тому же необыкновенно остроумного поступка человека, от которого ничего благородного и остроумного ожидать было, по мнению героя, нельзя.

http://speakrus.ru/articles/uncle1.htm

Comments

[sto-ognei.livejournal.com]

Это же обычный  Genetivus qualutatis. В литературе весьма распространен. "Он муж высокого ума", "Он не семи пядей во лбу". Скоро люди вообще уже русский язык перестанут понимать. Взять хотя бы гуляющий по интернету пост про пушистых браздов (Бразды пушистые взрывая...)

отношения принадлежности

[belkafoto.livejournal.com]

Нет кого, чего - объясняли в ЦПШ

"Роди́тельный паде́ж, генити́в (лат. genitivus, genetivus, др.-греч. γενική) — один из косвенных падежей, в языках мира обычно выражающий притяжательные отношения (то есть отношения принадлежности)

[belkafoto.livejournal.com]

Она сделала для меня больше. Она устроила так, что меня взяли на целый день участвовать в съемках. Когда я прибыла на студию, там уже было около дюжины девушек чуть постарше меня. Нас загримировали и около десяти часов велели построиться в студии. Нам объявили, что к расстрелу все готово. Режиссер сказал нам, что мы должны выглядеть озябшими, голодными и несчастными. Потом камера пару раз проехала мимо нас, и он изрек: «Все. Спасибо большое, девочки. Можете идти». Идти? В десять с четвертью утра? Да я только что приехала. Нет, так легко им от меня не избавиться. Уж слишком здесь было интересно. Поскольку лицо мое было покрыто толстым слоем желтого грима, я с достаточной долей находчивости предположила, что любой может решить, будто я жду съемки своей сцены. Поэтому я осталась там—девочка с желтым лицом, бродившая как зачарованная между декорациями. Незаметно подошли шесть часов вечера, все стали расходиться по домам. Конечно же, я была последней среди уходивших, и, конечно же, я не смогла расстаться со своим волшебным желтым лицом. Но когда я подошла к выходу, то обнаружила там весьма озадаченного человека. «Где вы были весь день? Я жду вас с гонораром. Мы вас обыскались». Я сказала: «Мне понравилось здесь. Столько всего интересного, что стоит это посмотреть». Наверное, он понял, как ошеломляет ребенка киностудия, потому что успокоился и сказал: «Вот ваши деньги». Я взяла их. Десять крон. Целые десять крон за то, что я получила один из прекраснейших дней в жизни. Мне было пятнадцать лет, и это были первые заработанные мною деньги. в школьные годы застенчивость Ингрид приобрела такие размеры, что временами становилась похожей на нервное заболевание. Это был тип аллергии, который врачи никак не могли объяснить. Ее пальцы распухали так, что она с трудом могла ими шевелить. Набухали губы и веки. Она отчетливо чувствовала, когда начиналось это набухание. Никто не знал причину этих приступов, и никто не мог посоветовать, как от них избавиться. Ее положили в клинику, где она получила несколько доз слабого облучения. Постепенно приступы отечности стали исчезать. Покончила со всеми ее недугами и комплексами драматическая школа. e-reading.club

Драматическая школа оказалась просто чудесной. Я была счастлива. День ото дня я менялась к лучшему. Я стала ужасно счастливой, свободной, раскованной, ведь я наконец делала то, к чему стремилась. И давалось мне это без труда. Я легко понимала, что от меня требуется, когда мне объясняли, как овладевать своим голосом или двигаться по сцене. У нас были уроки балета, фехтования, истории театра, мимики и жеста, сценической речи, сценического мастерства. В самом помещении школы не было ничего особенного: пара больших комнат на одном из верхних этажей. Достопримечательностью являлся большой стол, на котором каждый вырезал свое имя. Там можно было найти много знаменитых имен: Грета Гарбо, Сигне Хассо, Мэй Зеттершинг, Вивека Линдфорс. Я чувствовала, что вошла наконец в круг избранных. Меня впустили в него. Помню, как я подошла к маленькой двери служебного подъезда и остановилась там, переполненная счастьем, с одной мыслью: «Я здесь!» Это мой дом. Я могу войти туда, и мне скажут: «Привет, Ингрид», я часть их мира. Я была так горда. Кроме того, все студенты могли посещать спектакли совершенно бесплатно. Пускали нас не в партер, конечно, на галерку. Но каждый вечер мы имели возможность смотреть великолепных актеров и актрис. Репетиции нам посещать не разрешалось, но мы и туда проходили. Ключи от верхних ярусов находились у билетеров, но мы научились обходиться обыкновенной шпилькой. Конечно, работники администрации знали об этом: в свое время и они практиковали то же самое. Изредка, в те моменты, когда мы слишком громко хихикали над смешной фразой, снизу раздавалось: «Там кто-то есть наверху?» Мы замирали. e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

Мне было уже восемнадцать, когда я отправилась на свое первое настоящее свидание. В начале 30-х годов в Швеции почти все подростки — четырнадцати-шестнадцатилетние — ходили на танцы, прогуливались под ручку и сходили с ума по двадцать четыре часа в сутки. К пятнадцати годам у меня за плечами уже было несколько таких пылких увлечений. Но именно тогда я сделала ужасное открытие: я не пользуюсь успехом у мальчиков. То ли их пугал мой рост, то ли моя неуклюжесть, я была слишком серьезна, постоянно краснела и не умела поддерживать разговор. Это был настоящий кошмар. Оставался единственный выход: сделать вид, что мальчики меня не интересуют. Я говорила: «Ненавижу мужчин». Это давало мне преимущество, вокруг меня создавался ореол мужененавистницы. Но девочки мне тоже особенно не симпатизировали. Поэтому я уединялась со своей любовью к игре и страстью к театру. Но вот однажды кузины пригласили меня провести вечер в компании с ними и симпатичным молодым дантистом по имени Петер Линдстром. Я считала, что он слишком старый - целых двадцать пять лет. Но кузины настаивали: он такой красивый, обаятельный и, кроме того, у него есть собственный автомобиль. Я упрямилась: «Как я пойду?.. Мне нечего надеть. И этот «Гранд-отель»... я там никогда не была... Огромный ресторан, где ужинают, танцуют... О нет, нет...» На самом же деле я была очень взволнована. Долго уговаривать меня не пришлось. Мы подошли к «Гранд-отелю», где нас должен был встречать Петер Линдстром. Втроем вошли в зал, сели лицом к дверям. Десять минут, двадцать — Петера нет. Последовали объяснения кузин: «Он так занят, он же дантист, он зависит от пациентов. Они могут задержать, он же не вправе бросить их в середине приема. Не волнуйся, он придет». Примерно через полчаса я увидела, как в двери входит молодой человек, и сразу поняла, что это Петер. Я сказала: — Это он, не так ли? — Да, да. Это он. Привет, Петер. — Прошу прощения. Я немного запоздал. — Ничего страшного. Знакомьтесь. Ингрид... Петер Линдстром... Он сел около меня, и первое, что сказал мне, было: «Мне нравятся ваши волосы». Мои волосы были гладко зачесаны назад и собраны сзади в маленький пучок, как у школьной учительницы. Вслед за этим последовало: «Какой у вас красивый глубокий голос». «Ну что ж, — подумала я. — Не так плохо: ему нравится мой голос, мои волосы». Я почувствовала себя намного увереннее. Мы провели прекрасный вечер. Через несколько дней кузины снова позвонили и сказали, что Петер хочет встретиться с нами еще раз. На меня он произвел огромное впечатление. Вскоре мы стали видеться постоянно. Он звонил мне, приглашал на ленч. Оглядываясь назад, я бы сказала, что это была спокойная дружба, постепенно переходящая в любовь. Дядя Отто и тетя Гульда всячески меня поощряли. Они любили Петера. Он принадлежал к хорошему кругу, имел солидную профессию. Петер нравился всем, он был прекрасный спортсмен и вообще блестящий молодой человек. Разумеется, я попала под его влияние. Я задавала ему кучу вопросов, безоговорочно веря в его суждения. Он был очень занят, но мы тем не менее каждую субботу встречались за ленчем, а по воскресеньям уезжали за город. Вся зима прошла в длинных прогулках пешком и на лыжах. e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

Думаю, Петеру потребовалось много времени, чтобы осознать, что он влюблен в меня. Хотя увлечение актрисой вряд ли входило в его планы. Он очень интересовался театром, среди его друзей были артисты. Мы все время ходили по театрам и кино. Тем не менее я не думаю, что он собирался когда-либо жениться на актрисе. Мы просто нравились друг другу, приятно было находиться вместе... Он влюбился, не подозревая, что с ним произошло. Кто же такой был Петер Линдстром, оказавший столь сильное влияние на жизнь Ингрид Бергман? Высокий, со светло-русыми волосами, красивый. Очень красивый. Хороший боксер среднего веса, прекрасный лыжник, превосходный танцор. Любитель посмеяться. Порой он разыгрывал из себя клоуна, что вызывало всеобщее веселье. Он действительно любил Ингрид. В те ранние годы они прекрасно чувствовали себя вместе. Через три месяца взаимоотношения Ингрид с другим сердечным увлечением, Королевской драматической школой, потребовали от нее невероятного напряжения сил. Их завершение оставило у Ингрид чувство недоумения и досады. Однажды, идя по коридору, она, не ведая того, попала на глаза режиссеру Альфу Шёбергу. Он был как раз тем членом жюри, который встретился с нею много лет спустя в Италии. Он только что начал репетировать новую пьесу. Пропустив ее, он повернулся и посмотрел вслед девушке. Через пять минут он был в кабинете Улофа Муландера, директора Королевского драматического театра. — Улоф, эта новая девушка, блондинка, просто находка для моей постановки. — Вздор, Альф. Она только в сентябре к нам поступила. Совершенный новичок. Ты можешь взять какую-нибудь девушку из тех, что проучились положенные два года. — Но мне нужна именно она. У нее внешность, которая мне нужна. Воплощенная невинность. В конце концов, здесь театр, а не просто государственное учреждение. Из любого правила надо делать исключение, если это необходимо. Я все беру на себя. Скажешь, что это мой грех. Какое-то время Улоф колебался. Затем сказал: — Хорошо, делай, как считаешь нужным. Но будут неприятности. Ингрид не могла поверить в свою удачу. Проучиться всего три месяца — и начать репетиции с настоящими звездами, с Игной Тидбалд и Ларсом Хансоном. Перед ней распахнулись врата рая. я пришла на репетицию в третий день читки пьесы. Все вокруг ходили, держа в руках свой текст. .Мне дали мой. Сердце разрывалось на части от сознания того, что я держу в руках текст настоящей роли и репетирую с настоящими актерами. Положение, в котором я оказалась, в Швеции называют «окровавленный зуб»: я должна была пробоваться в партнерстве с профессиональными актерами. Учитывалось все: вовремя поданная реплика, интонация, умение вести себя на сцене... Уверена, что я была ужасна, но само состояние в эти дни... это было великолепно. Так продолжалось три дня. От волнения я не могла перевести дух. Альф Шёберг сказал, что он очень доволен мною. Но затем послышался скрежет... Другие студентки — девушки, которые закончили школу и теперь должны были два года пробоваться в небольших ролях, — потихоньку наливались злобой. Они брызгали слюной от бешенства. Ненависть их дошла до того, что меня избили: одна девица пинала меня ногами, а другая била по голове. e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

Обвинения их были самыми невероятными и касались того, каким образом я получила свою роль. Услышь это все дядя Отто, у него был бы разрыв сердца. Надвигался скандал, и Улофу Муландеру пришлось отступить. Он позвал Альфа Шёберга и сказал: «Мне очень жаль, но ее придется убрать из твоего состава. Если она не уйдет, труппа устроит мне революцию. Старшие студенты не могут смириться с тем, что через три месяца ей дали большую роль. Такую роль, которую многим из них приходится ждать по пять лет». e-reading.club

Итак, я вернулась обратно, оставаясь объектом ненависти старших студенток. Естественно, я была ужасно разочарована, подавлена, но в таком возрасте все обиды и невзгоды отскакивают от тебя мгновенно. Правда, нечто важное во всей этой истории я уразумела. В Королевской драматической школе нужно было учиться три года. Затем, если руководству казалось, что ты чего-то стоишь, с тобой заключали контракт на два года. Это давало право на выход в ролях типа «Чай подан» или «Карета подана». Целых пять лет жизни. Вот почему происшествие со мной вызвало такую болезненную реакцию. Я вполне понимала их чувства. Но ведь и меня ждало то же. А я вовсе не собиралась тратить годы на то, чтобы сидеть в запасных. e-reading.club

Пришло лето. Семестр закончился. Школу закрыли на три месяца. Большинство моих однокурсников окунулось в изучение русского театра. Мне бы тоже следовало этим заняться, но я была влюблена в Петера Линдстрома и не хотела быть вдали от него. Итак, я осталась с ним. Но мне нечем было заняться, а Петер работал. Что мне было делать весь день? Я пошла повидаться с дядей Гуннаром. Благодаря своему цветочному магазину он поддерживал связи со многими людьми из мира кино. Можно было, конечно, самой пойти на Шведскую студию, чтобы получить там какую-нибудь случайную работу, вроде той, что досталась мне в пятнадцать лет. Но я не хотела идти туда как бедная родственница. Я жаждала быть представленной. Я знала, что время от времени в магазин дяди Гуннара заходит актриса по имени Карин Свэнстром. Когда-то она блистала в комедиях, а теперь была художественным руководителем на Шведской киностудии. Может быть, пока дядя Гуннар будет подавать ей роскошный букет роз, попробовать подойти к ней и заговорить? Я поделилась своими мыслями с дядей Гуннаром. И вот при следующей встрече он широко улыбнулся мне, подмигнул и сказал: «Чего только для тебя не сделаешь! Я сказал Карин, что ты моя любимая малышка, что я тебя знаю с рождения, что ты дочь моего лучшего друга и что теперь ты сирота. Карин все это страшно растрогало. Так что ты завтра же можешь садиться на трамвай и ехать на студию, она будет тебя ждать». Грета, устроившая мне первую работу в кино, снималась постоянно, но ведь она не была актрисой. Нет, в моей жизни были другие маяки: театр, Сара Бернар, Элеонора Дузе. Когда Карин Свэнстром спросила: «Ну, моя дорогая девочка, что ты умеешь делать?», я глубоко вздохнула и сказала: «Я могу читать стихи. Хотите послушать?» — «С удовольствием». Итак, я начала. Я чувствовала себя как дома, ведь я занималась этим с шести лет. Читать стихи известных шведских поэтов! Я могла устроить из этого целое представление. Карин смотрела, как я вдохновенно металась по комнате, и вид у нее при этом был не совсем унылый. Для начала вовсе не плохо. «Прекрасно, — сказала она. — Через несколько дней я приглашу тебя на кинопробу». Помолчав немного, она вдруг сказала: «Подожди минуту, попробую-ка я сделать это сейчас». Она набрала номер и спросила: «Густав, у тебя завтра не предвидится «окно»? Что, если бы ты был так мил и сделал для меня одну пробу? Это молодая девушка, ученица Королевской драматической школы, ей хочется получить работу в летние каникулы. Может, мы найдем для нее что-нибудь подходящее? Ты занят, да, Густав? Я знаю, что занят, но ты сделал бы мне громадное одолжение». e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

Когда она приехала на студию, то была скорее взволнованна, чем испуганна. Во всяком случае, она была полна решимости сделать все. что в ее силах. Меня спросили, сильно ли я нервничаю. «Нет. А почему, собственно, я должна нервничать? Из-за кинопроб? Этим меня не испугаешь. Что вы хотите, чтобы я сделала? Повернуться налево, повернуться направо, засмеяться... ну, это же так просто. Вы хотите, чтобы я сделала это еще раз? Можно посмотреть, что получилось? Это разрешается? Можно прийти завтра? Большое спасибо». По-настоящему меня испугала не съемка, а ее результат, увиденный мною на следующий день. Я была в шоке. Вы привыкли к своему отражению в зеркале. Вы видели себя на фотографиях. Но когда вы впервые видите себя на киноэкране, это производит совсем иное впечатление. Вы видите себя такой, какой вас видят окружающие. А это отнюдь не во всем совпадает с вашим собственным представлением о себе. Вы видите свои зубы как бы под другим, не тем, что обычно, углом зрения. И... неужто у меня такие зубы? Вы видите свой нос... О господи, это мой нос? Да не может быть! Все это не имеет никакого отношения к тому, с чем я росла, к чему привыкла, что каждый день вижу в зеркале. Все это принадлежит кому-то другому. На экране я была громадиной, а этот нос мне вообще не нравился. И что это я все время мечусь из угла в угол, непрерывно смеясь и болтая? Я просто не могла на себя смотреть. О господи, теперь я знала наверняка, что меня ни за что не возьмут сниматься в кино. Густав Муландер, плотный, лысеющий, добродушный, с прекрасными манерами, успокаивал ее, как мог. От его холодности, равнодушия и слегка оскорбленного благородства предыдущего дня не осталось и следа. Он обладал острым, проницательным умом и сразу разглядел редкий, оригинальный талант. Он мог наблюдать за день тысячу девушек, стремительно мелькающих перед ним на экране, девушек более красивых, чем Ингрид, лучше обученных, чем Ингрид, но ни одна из тысячи, ни одна из миллиона не несла в себе необходимое чудо. Чудом было превращение милой, живой девушки, разыгрывающей что-то перед камерой, в лучащийся образ, возникавший на серебристом экране. Это превращение принято определять словами импозантно-банальными, но абсолютно точными: магия звезды. Мисс Ингрид Бергман обладала магией звезды. e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

В «Книге» она написала о своем первом режиссере: «Эдвин почти не объясняет, что мне нужно делать, считая, что, обладая такой «наглостью и смелостью», я смогу справиться с ролью сама. «Я ничего не могу с тобой сделать, — говорит он. — Потому что ты всегда критикуешь все, что я делаю, и постоянно во все суешь свой нос»». По-видимому, он имел в виду сцену с Толли Зельман. По сюжету мне надо было войти в рыбный магазин и встать в очередь у прилавка. Продавщицу рыбы играла одна из прекраснейших шведских комедийных актрис Толли Зельман. Она заворачивала рыбу в газету для покупателя, стоящего впереди меня. Понаблюдав за ней, я подошла к прилавку и сказала: «Знаете, это делается не совсем так. Я вам покажу, как с ней управляются на рынке. Надо положить рыбу вот сюда, отвернуть край бумаги, затем подвиньте ее на край и вот так заворачивайте. Понятно?» Я улыбнулась актрисе и вернулась на свое место. Наступило долгое молчание, после которого Толли Зельман громким голосом спросила: «Кто она такая?» В ту же минуту я поняла, что действовала необдуманно; указывать актрисе —не мое дело. Я начала покрываться краской. Эдвин, как мне показалось, издал нервный смешок и произнес: «Эта молодая девушка — из начинающих». «0, — сказала Толли. — Неплохо начинает, не так ли?» Но, несмотря на то что я повсюду совала свой нос, к концу съемок мы с Эдвином стали большими друзьями. e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

В «Книге» она писала: «Мне предложили контракт с гонораром 75 крон (7 долларов 50 центов) ежедневных и 5000 крон (500 долларов) в первый год работы, 6000 крон — во второй и 7500 крон — в третий. 2000 крон в год будут забирать частные уроки. В моем распоряжении будет оставаться весь гардероб, которым я пользовалась в фильме. Кроме того, они, если смогут, будут давать мне возможность играть в театре. Могли бы вы отказаться от такого контракта? Но мне вовсе не хочется отказываться от театральной карьеры». В августе Ингрид попросила о приеме директора Королевской драматической школы. Беседа не прошла безболезненно. — Вы говорите, что хотите оставить Школу и работать в этих бегущих картинках? — спросил Улоф Муландер ледяным тоном. Ингрид была готова к такому уничижительному отношению. — Возможно, вы правы относительно того, что касается кино, господин Муландер. Я знаю, что значение его не так уж велико, но для меня это самый короткий путь. Я снимусь в паре фильмов, сделаю себе пусть небольшое, но имя, а потом вернусь в Школу заканчивать обучение. Тогда, может быть, я смогу получить небольшую роль типа той, которую предложил мне мистер Шёберг. На Улофа ее доводы не произвели ни малейшего впечатления. — Сейчас вы будете слушать меня, мисс Бергман, — произнес он диктаторским тоном, в котором не было ни грана симпатии. — Должен признать, что у вас есть талант. Но если вы теперь уйдете в кино, вы его погубите. Если останетесь здесь, то со временем можете стать хорошей актрисой, возможно, великой актрисой. Но вы не сможете достичь успеха ни в кино, ни где бы то ни было, потому что у вас нет профессиональных навыков, необходимых для любого рода искусства. Вы пока что не в состоянии управлять своими жестами, голосом, эмоциями. Вы ничего не знаете о жизни. Всему этому вас научат здесь в течение двух лет. Все попытки Ингрид прийти к какому-либо компромиссному решению были высокомерно отвергнуты. Она была глубоко расстроена. Ведь она шла к нему. чтобы обсудить свою ситуацию, а он обращался с ней как с глупенькой школьницей. — Мне очень жаль, но решение мое твердо, — упрямо повторила Ингрид. Последовала небольшая пауза, следом за которой разразилась настоящая буря. Улоф Муландер допустил самую что ни на есть роковую ошибку, пытаясь запугать ее. — Вы приняли решение? Нет, барышня, вы не оставите нашу театральную школу. Вы всего лишь студентка. Я запрещаю вам уходить. Понимаете? Я запрещаю. Наступившая пауза тянулась довольно долго, пока вечно смущавшаяся Ингрид не сделала свой первый шаг на пути отстаивания собственной независимости. — Не представляю, как вы можете запретить мне, --сказала она хладнокровно. — Нас не связывает контракт. Да, вы приняли меня в Школу, но на уроках свободное посещение. Я ни за что не плачу, и мне ни за что не платят. Если я не захочу вернуться с сентября в Школу, вы не сможете посадить меня за это в тюрьму. Вы хотите решать за меня. Я ухожу. Густав Муландер, человек менее пылкий, чем его брат, только поднял брови, когда Ингрид рассказала ему, как отреагировал на ее визит директор театра. Но комментировать это событие он не стал. e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

Однако Улоф заронил в Ингрид серьезные сомнения. Она чувствовала, что он прав, говоря об отсутствии у нее необходимых знаний. Ей на самом деле были необходимы уроки драматического искусства, которые она собиралась оставить. Но Шведская киностудия предлагала 2000 крон в год на оплату частных уроков. Это окончательно убедило ее в правильности выбора. Итак, я брала уроки танца, пластики, дикции. Занималась со мной замечательная актриса Анна Нори, которой тогда было уже далеко за семьдесят. Особенно запомнился мне один ее совет. «Ингрид, — говорила она, — если ты делаешь на сцене какие-то движения, не мельчи их, не делай маленьких жестов, маленьких поворотов, маленьких шагов. Когда делаешь жест, пусть он будет большой, широкий. Не бойся жестов, широко раскидывай руки, делай это от самых плеч. Большие жесты, всегда большие жесты. Но, естественно, в кино все по-другому». e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

Фильм «Прибой» был мелодрамой о плотском грехе, страсти и неизбежности возмездия. Местный священник, охваченный вожделением, соблазняет юную рыбачку, которую играет Ингрид. Раздавленный ужасной тяжестью вины, обрушившейся на него, он уходит в штормовое море, где его, как карающий меч возмездия, настигает удар молнии. В шведских фильмах 1933 года лютеранские священники, сбившиеся с пути истинного, неизбежно наказывались уже к концу третьей части. Полуживой, потерявший память герой попадает в отдаленный госпиталь. Бедная, невинная, но никем не понятая Ингрид ждет ребенка, тяжело переживая свой позор. Но она упорно скрывает тайну отцовства. Священник, поправившись, возвращается в деревню. После того как он осознает, что пришлось вывести Ингрид, к нему возвращается память, и его начинают мучить тяжкие угрызения совести. Он раскаивается в своем грехе, обращаясь к жителям деревни с церковной кафедры, и говорит о своем намерении искупить вину. Он станет простым крестьянином, женится на Ингрид, сделав тем самым ее честной женщиной. Это искупление оказывалось не таким уж суровым, поскольку священник становился обладателем хорошенькой рыбачки, которая согревала его в постели, а публика уходила из зала, получив свою долю счастья и легкой зависти. e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

Когда 10 июля 1937 года Петер Линдстром и Ингрид Бергман венчались в лютеранской церкви, это был счастливый союз прелестной девушки двадцати одного года и красивого молодого человека тридцати лет. Вспоминая о том времени, я прихожу к мысли, что это был, пожалуй, единственный свободный год во всей моей жизни. Мне было двадцать один год, я достаточно зарабатывала на Шведской киностудии, у меня была маленькая квартирка в центре Стокгольма в современном многоэтажном доме. Я была безумно влюблена в Петера. Я прекрасно помню подарок, который он прислал, когда мне исполнился двадцать один год. Я открыла коробку и увидела завернутый в папиросную бумагу дивный мех. Настоящий лисий мех, черный, подернутый серебристой изморозью. Горжетку надо было обернуть вокруг шеи, и лисья головка замочком пристегивалась к хвосту. В 30-е годы это было последним криком моды. В жизни не было у меня ничего более роскошного. Я помчалась к телефону, чтобы сказать «спасибо», и поскользнулась на коврике. Щиколотку пронзила резкая боль, я ползком добралась до телефона и, набрав номер, почти плача от боли, пыталась высказать, какое чудо этот подарок. Он примчался сразу же, нога так болела, что пришлось ехать в больницу. Но я настояла, чтобы моя лиса была при мне, заставила Петера положить мех обратно в коробку, предварительно осторожно завернув его в бумагу. У меня ведь никогда не было такой ценности. Они вправили мою лодыжку, уложили меня в постель, а коробку с лисой поставили под кровать. Я не знаю, что подумал доктор, когда, войдя в палату, увидел, что я сижу в кровати в ночной рубашке и с лисьим мехом вокруг шеи. e-reading.club

За одиннадцать дней до свадьбы Ингрид писала: «Мой золотой, мой единственный на земле, моя прекрасная любовь. Если бы ты только мог находиться здесь, в моей костюмерной, и я могла сесть к тебе на колени, как прекрасно это было бы, потому что без тебя жизнь невыносима. Осталось пять часов до нашей встречи и одиннадцать дней до свадьбы. Это ужасно, ужасно долго. Как я это вынесу? Если бы я только могла целовать и целовать тебя... Ты ведь меня не оставишь, правда? Я тебя никогда не оставлю. Я хочу быть с тобой всегда, всегда, всегда. Осталось только одиннадцать дней до нашей свадьбы. Сейчас я иду к фотографам, но все время думаю о тебе. Какое ты чудо, и как ты мил по сравнению с другими мужчинами. Я просто схожу с ума и, наверное, умру от счастья. Через пять часов и одиннадцать дней я приду... я приду...» Они были помолвлены годом раньше. Мы решили объявить о помолвке — седьмого числа седьмого месяца. Это было счастливое число моей матери, поэтому я подумала, что, может быть, оно станет таким и для меня. Мы поехали в Гамбург отпраздновать нашу помолвку с тетей Мутти. Помню, как мне понравились наши обручальные кольца. Настоящая платина. Очень романтично. С наружной стороны колец были выгравированы две волнистые линии, символизирующие взлеты и падение супружеской жизни, — они нигде не прерывались. Помню, мы специально пошли в ту маленькую церковь в Гамбурге, где венчались мои отец и мать, и там обменялись нашими кольцами. В 30-е годы в Швеции помолвка обычно происходила за год до женитьбы, с тем чтобы проверить, насколько люди подходят друг другу. А я хотела выйти замуж на седьмой день седьмого месяца, так, чтобы срок ожидания кончался на эту счастливую семерку. Но съемки шведского фильма — комедии «Доллар , — режиссером которого был Густав, затянулись, и поэтому пришлось перенести торжество на десятое число. Единственное, что слегка омрачило нашу свадьбу, — это категорический протест Петера против любой шумихи. Он хотел отпраздновать свадьбу в узком семейном кругу. e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

Представляете, как он был раздражен, когда обнаружил в кустах около дома своего отца девушку с фотоаппаратом и блокнотом! Ее извлекли из укрытия. Петер был настроен весьма сурово, но его отец сказал: «Петер, мальчик мой, ты не должен так разговаривать с юной дамой в день твоей свадьбы. А вы, барышня, входите и выпейте с нами чашечку кофе». Так вошла в мою жизнь Бэнг (ее настоящее имя было Барбро Альвинг, но она всегда подписывалась «Бэнг»). Я узнала, что это было ее первое задание. Поскольку я тоже впервые выходила замуж, это нас сблизило. Мы сразу нашли общий язык, разговорились. Потом мы стали хорошими друзьями и остались таковыми по сей день. Мы с Петером устроились в небольшой квартирке в Стокгольме. Наш друг Молли Фаустман подарила нам маленького черного котенка, который рвал в мелкие клочья все, что попадало в поле его зрения. Мы были счастливы. У нас была служанка, и поэтому мне не приходилось готовить. Это мне никогда особенно не нравилось, да и не очень-то получалось. Много лет спустя, уже в Голливуде, я поняла, что пора, пожалуй, проявить интерес к кухне. Это произошло, когда маленькая дочка обратилась ко мне с вопросом: «Мамочка, я хочу сварить яйцо. Как ты это делаешь?» Я имела об этом весьма смутное представление и решила, что нужно по крайней мере купить поваренную книгу. Но зато в уборке дома я достигала совершенства. Где бы я ни жила, я мыла, скребла, чистила дом или квартиру сверху донизу, что всегда вносило успокоение в мою скандинавскую душу. Один из моих друзей всегда, говорил: «Стоило столько времени тратить на то, чтобы стать актрисой, когда из тебя получилась бы отличная уборщица». Мы с Петером относились к своим карьерам так, словно собирались жить «долго и счастливо». Он делал успехи, работая зубным врачом, и занимался своей докторской диссертацией — он потратил на это три года и закончил ее как раз перед началом войны, — я была молодой, преуспевающей актрисой. У нас было много общих друзей: Бэнг и Молли Фаустман, журналистка и художница, Эйнар Нерман, уже тогда известный мультипликатор, из мира кино и театра. Мы с увлечением работали, были сильно влюблены друг в друга. Я, естественно, забеременела, что ни в коей мере не означало, будто я собиралась прекратить сниматься. e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

Я, конечно же, понимала, что небольшой успех в моей собственной стране — в шведских фильмах — не означал ни начала, ни конца карьеры. Я не собиралась оставаться в Швеции всю жизнь. Меня манил этот огромный мир. Существовало место под названием Голливуд, где работали известные режиссеры, где создавались грандиозные фильмы, в которые вкладывались большие деньги. Но я сознавала, что пока недостаточно опытна и не так уж хорошо владею английским. В 30-е годы выпускались французские фильмы с чудесными актерами, но и французский я тоже знала неважно. Правда, вторым языком у меня был немецкий. И после того, как мы поженились с Петером, я получила приглашение из берлинской киностудии «УФА». Именно в тот период я узнала, как умеет заботиться обо мне Петер. Я находилась в Берлине, на «УФА», где проходили кинопробы. В отеле, в тот момент, когда я брала у портье ключ, меня вдруг охватило невероятное чувство одиночества, потерянности. И тут я увидела Петера, он сидел в вестибюле, почти скрывшись за газетой. Я была счастлива. Он приехал, чтобы поддержать меня. «Я вдруг понял, как одиноко тебе будет, как ты будешь волноваться и нервничать, ты ведь не знаешь, как обращаться с людьми. Вот я и подумал, что лучше, если я буду неподалеку. Только не говори никому, что я здесь. Киношники не любят, когда рядом крутятся мужья. Но если я тебе понадоблюсь, я здесь. А ты покажи им, что твердо стоишь на обеих ногах. Такой они тебя примут». Итак, Петер жил в третьеразрядном отеле, а через улицу, в роскошной гостинице (за счет кинокомпании) , — я. Он понимал, что даже муж может стать препятствием в карьере киноактрисы. Конечно, все это имеет и оборотную сторону. Может быть, Петер должен был предоставить мне большую свободу, научить меня самостоятельности. Его постоянная поддержка, помощь сделали меня совершенно беспомощной в последующей жизни, зависимой от любого, кто оказывался рядом и указывал, что и как делать. Исключением была только моя работа. Когда я стою на сцене или перед камерой, то инстинктивно чувствую, что нужно делать, и знаю при этом, как это сделать. Но в обыденной жизни я не могу ответить на вопрос: «Какую ты хочешь комнату: ту или эту?» Мне все равно. «Что ты хочешь: мясо или рыбу? Не знаю. Выберите за меня сами. Мужчины делают женщин беспомощными, когда берут на себя все решения, давая им указания. В моей жизни мужчины делали все, чтобы обречь меня на зависимость от них. Отец, потом дядя Отто, не хотевший, чтобы я стала актрисой, потом Петер... Хотя это не его вина. Ведь я сама постоянно обращалась к нему за советами и помощью в первые дни нашего совместного существования. Контракт с «УФА» был заключен на три фильма. Первый назывался «Die VierGesellen» («Четыре подружки») . Он рассказывал о четырех девушках, организовавших рекламное агентство, и тех неурядицах, которые возникали у них при знакомстве с мужчинами. Фильм был недорогой, немасштабный, но для меня это была попытка сделать что-то новое. Смогу ли я играть на немецком языке? Смогу ли я, пользуясь им, передать все необходимые эмоции; страх, страсть? Болтать со знакомыми обо всяких пустяках за обеденным столом, пользуясь своим немецким, не составляло особого труда. Но играть на нем, передавать свои ощущения, воздействовать на зрителя?.. Это мне еще предстояло выяснить, прежде всего — для самой себя. e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

Конечно, с самого начала работы в Германии в 1938 году я замечала, что там происходит. Режиссер фильма Карл Фрёлих жил в постоянной тревоге. Я очень быстро поняла, что для того, чтобы добиться успеха, надо стать членом нацистской партии. Атмосферу, царившую на студии в Берлине, я почувствовала мгновенно, как только там появилась. Собственно, своя атмосфера есть всюду: в Америке, Британии, Италии, Франции, Германии, Швеции. Допустим, между американской и итальянской атмосферами разница приблизительно такая же, как между гамбургером и спагетти; с удовольствием съешь и то, и другое. Обычно на всех студиях складывается атмосфера дружеская, ведь там собираются вместе люди, которые получают радость от работы над фильмом. В Берлине 1938 года атмосфера не только на студии, но и во всей стране просто пугала. Карл Фрёлих взял меня однажды на одно из нацистских сборищ. Он, думаю, хотел поразить мое воображение. Громадный стадион, факелы, оркестры, солдаты в стальных касках, Гитлер, входящий военным шагом, и десятки маленьких девочек, бегущих с букетами цветов... и Гитлер, нежно целующий их; все это и сейчас можно увидеть по телевидению в старой хронике. Потом крик «Sieg Heil» и вытянутые в нацистском салюте руки. Я смотрела на все это с невероятным изумлением. А Карл Фрёлих едва не упал в обморок. В ужасе он прошептал мне: — Боже, почему ты не салютуешь? — А зачем, собственно, я должна это делать? У вас прекрасно получается и без меня, — возразила я. — Ты просто идиотка! Ты должна это сделать. На нас все смотрят. — Никто на нас не смотрит. Все смотрят на Гитлера. — На меня смотрят. Все знают, кто я. Я не хочу иметь из-за тебя неприятности. На нас всячески давят. Будь осторожна, когда что-то говоришь. Здесь не шутят. Это все очень серьезно... Я никогда не поднимала руку в нацистском приветствии и позднее, оставшись наедине с Фрёлихом в его собственном кабинете, сказала: — Я ведь шведская актриса, приехавшая сюда на несколько недель. — Это тебя не спасет. Ты наполовину немка. Эти люди жестоки и опасны. У них повсюду глаза и уши. И еще. Если ты получишь приглашение от доктора Геббельса на чашку чая — а ты наверняка получишь его, — ты должна сразу сказать «Да». Не вздумай отказываться, ссылаясь на головную боль. Ты должна пойти. Он любит молодых актрис, и говорить тут не о чем. Пойдешь. — Но почему именно я? Меня не интересует ни доктор Геббельс, ни его чай. Я не знаю, о чем с ним разговаривать. И потом, кто он и кто я? Он — министр пропаганды или еще чего-то, а я только актриса. Карл Фрёлих ужасно разволновался. На него просто страшно было смотреть. Он действительно смертельно испугался. — Если ты откажешься от встречи с ним, у меня будут страшные неприятности. Именно это я имею в виду. Неужели ты этого не понимаешь? — Нет, не понимаю. А вообще, когда пригласят, тогда и будем это обсуждать. Я поинтересовалась у своих знакомых на студии, что за суматоха стоит вокруг этих приглашений на чаепития к доктору Геббельсу, и услышала: «Да, молодые актрисы действительно его слабость, и он не привык, чтобы ему отказывали». e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

Я покидала Германию без всякого сожаления. Карл Фрёлих был доволен моим отъездом, поскольку знал, что из-за беременности я скоро не влезу ни в одно платье. Он поспешил снять последние сцены. Петер увез Ингрид из Берлина в своем маленьком автомобиле. Они отправились в поездку по Европе. Это было последнее мирное лето. Скоро все будет охвачено войной. Те чудные летние дни надолго остались в памяти Ингрид. В Париже она зашла в магазин, где Шарлотта Корде купила за два франка нож, чтобы поразить им свою жертву. Потом был Монте-Карло. Молодые, веселые, счастливые Петер и Ингрид кружились в танцзале казино, жевали пирожки в перерыве между вальсами и фокстротами. Здесь же они повстречали своих соотечественников — симпатичных, среднего возраста шведов, которые все время восхищались: «Что за чудесная пара. И как им удается так танцевать и выглядеть такими стройными и красивыми...» Это ей запомнилось больше всего. Она до сих пор улыбается, вспоминая те дни: «Стройные, это я-то, на восьмом месяце беременности». Да, предстоящее событие было чревато многими хлопотами. Но ведь после родов, принимая во внимание ее прекрасное здоровье и выносливость, она сможет, пока будет кормить ребенка, репетировать следующую роль, ведь у нее еще было два контракта с «УФА». Но по возвращении в Швецию Петер пришел в контору Хелмера Енвала, агента Ингрид, и сказал, что контракт с «УФА» нужно убрать в долгий ящик, а лучше бы и вообще аннулировать. В сложившихся обстоятельствах лучше не искать контактов с нацистской Германией. Не мог бы Хелмер найти что-нибудь подходящее в Англии или Америке — где угодно, только не в обреченной на гибель Центральной Европе? Надо было искать работу. Несколько предложений пришло из Голливуда. Но они исходили от студий «Фокс», «Парамаунт», «РКО», то есть тех голливудских компаний, которые имели во всей Европе агентов, хватавших каждого, кто хоть чем-нибудь выделялся. Они не предлагали ролей, не называли имен режиссеров, они говорили лишь об условиях контрактов, по которым актер или актриса были связаны с компанией в течение семи лет. В Голливуде они могли быть брошены в любой фильм, на любую роль, которые кинобоссы сочтут для них пригодными. Можно было потратить все семь лет, играя крошечные роли горничных или дворецких. Поэтому я сказала им всем «нет». e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

Когда я в первый раз ехала в Америку, меня не оставляла мысль, что Петеру, как ни странно, очень по душе мои разъезды. Он был необычайно великодушен в этом вопросе. Скажи он: «Я не хочу, чтобы ты уезжала», и я бы, конечно, никуда не отправилась, ведь в те дни я ничего не решала без его участия. У меня вообще не было своего мнения. Скажи он тогда: «Оставайся здесь, если разразится война, ты сможешь быть сиделкой, кем-то еще, в ком будет нужда», и я бы осталась. Он мог сказать и другое: «Мы женаты, нам нужно быть вместе, неужели ты действительно хочешь уехать в Голливуд?» Я бы никуда шагу не ступила. Но он сказал совершенно обратное. Он хотел, чтобы я поехала в Голливуд сниматься в «Интермеццо». Да, он вполне управится с Пиа; пока меня не будет, за ней присмотрит его мать. Трудно воссоздать ту цепь событий, которые привели Ингрид впервые в Голливуд. Конечно, многие приложили к этому руку. И теперь уже неважно, сколько закулисных интриг затеял Хелмер Енвал. Несомненно, что основным трамплином к успеху стал для Ингрид фильм «Интермеццо». «Интермеццо» был ее шестым шведским фильмом. Идея его постановки принадлежала Густаву Муландеру, бывшему соавтором сценария и режиссером. Фильм сняли в 1936 году. Именно этот фильм со временем превратил Ингрид из густой актрисы во всемирно известную кинозвезду. Она играла прелестную, одинокую, очень талантливую пианистку— учительницу музыки, которая влюбляется в знаменитого и счастливо женатого скрипача (Гёсту Экмана).

[belkafoto.livejournal.com]

«Дорогая, милая «Книга». Сегодня 19 июня 1936 года. Мое восхищение Гёстой беспредельно. Густав временами его не выносит, и я могу понять это, но для меня он все еще высок как бог. «Интермеццо» уже закончено. Гёста говорит, что я настоящая звезда, а Густав уверяет, что я дарю ему счастье. Он послал мне цветы и записку, в которой сказано: «Ты возвышаешь, освежаешь и украшаешь мой фильм». Я получила огромный букет. Сорок гвоздик. Я сосчитала. Все говорят, что я все делала прекрасно. В последний вечер, после съемки, Гёста сказал, что будет очень скучать по мне. Он сказал, что счастлив, что мы не надоели друг другу, по крайней мере я ему. Мы попрощались. Я поцеловала его и обняла. Я так подробно все описываю, потому что до сих пор полна им. Я запомню все, что он говорил мне. Я не хочу ни с кем работать, кроме него. Я знаю, что он женат, что он на двадцать лет старше меня. Знаю, что у него сын — мой ровесник, что он тоже родился в августе. Как-то я подумала: вот было бы прекрасно выйти замуж за его сына. Я послала ему обезьянку — конечно, не настоящую, просто сувенир. Если бы он знал, как я люблю его. Надеюсь, что обезьянка скажет это за меня. Господи, милый, благодарю тебя за то, что ты дал мне возможность узнать этого замечательного человека». Фильм рассказывает о том, как постепенно между героями возникает роман — страстный, но безнадежный. После мучительных переживаний героев он кончается тем, что скрипач — Гёста возвращается к своей жене и детям. Под мягкие звуки скрипки и величественные аккорды фортепиано любовники твердо переносят испытание и с оптимизмом смотрят в будущее. Этот извечный треугольник нашел отклик у миллионов зрителей, каждый из которых то ли так же страдал, то ли жаждал этого. Спустя много лет, в интервью, Густав Муландер согласился, что ему, конечно, было бы легко сказать, что именно он открыл Ингрид Бергман. Он действительно был первым, кто делал ее кинопробы. Да, он сделал все, чтобы она осталась в кино. Да, идея, сценарий и режиссура «Интермеццо» принадлежат ему. «Она двигалась всегда с непередаваемой грацией и самообладанием. Она всегда превосходно произносила свой текст, а ее удивительная красота поразила меня с первого же взгляда. Ей нравились комплименты, которые она принимала застенчиво. Она никогда не изменяла трем правилам в своей работе; правде, естественности и творческой фантазии. Я делал «Интермеццо» для нее, но я не могу приписать себе успех фильма. Заслуга в этом целиком принадлежит Ингрид. Истина заключается в том, что ее никто не открывал, никто не подталкивал. Она сама себя открыла». «Дорогая «Книга». 12 января 1938 года Гёста Экман умер. Неужели я больше никогда не увижу и не услышу его? Человек, который так много значил для меня в моей работе, мой любимый Гёста... Он был болен с Нового года. Каждый день я читала газетные отчеты и надеялась и молилась, чтобы он выздоровел. Теперь он ушел. Сразу все опустело. Будто ушла моя любимая Талия. У меня нет слов, чтобы выразить мою печаль. Боже милостивый, пусть будет земля ему пухом и помоги нам, бедным, жить без него». e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

Когда шведская версия «Интермеццо», снабженная субтитрами, прибыла в Нью-Йорк и Голливуд, лос-анджелесская газета «Дейли ньюс» смело заявила, что это не только лучший фильм, привезенный из Швеции в США. Он, пожалуй, не хуже, если не лучше, тех лент, что выпускает на кинорынок Голливуд. «Мисс Бергман не только красива — в Голливуде достоинство достаточно распространенное, — она наделена силой огромного эмоционального воздействия, что встречается чрезвычайно редко. Это сочетание дает возможность сделать из нее великую актрису, даже звезду. Голливудским продюсерам нужно подумать, как переманить ее в Америку, хотя бы для того, чтобы держать ее подальше от шведского кино, которое становится все лучше и лучше». Сейчас трудно установить, читал ли эту статью Дэвид Селзник. Однако приблизительно в то же время он дал указание Кэтрин Браун — сотруднице, в обязанности которой входил поиск новых звезд и одновременно управление его офисом в Нью-Йорке, — начать поиски хороших иностранных фильмов, которые компания «Селзник Интернешнл» могла бы переделать для показа на американском рынке. Кей Браун работала на Парк-авеню, 230. Среди служащих в этом здании был мальчик-лифтер, родители которого, шведские эмигранты, весь вечер восторженно обсуждали фильм «Интермеццо» с новой молодой актрисой Ингрид Бергман. Зная профессиональный интерес мисс Браун к этому вопросу, он подробнейшим образом пересказал родительский разговор, когда утром Кей вошла в лифт. Та весьма заинтересовалась его информацией, посмотрела фильм и сразу же написала Дэвиду Селзнику. «Я представила Дэвиду «Интермеццо» как сюжетный материал, — рассказывала она. — Не могу сказать, что была от него в восторге. Но вот девушка меня просто свела с ума. Мне казалось, что в ней сосредоточено все, что имеет отношение к прекрасному. Я отослала ролик Дэвиду. В те далекие дни мы были маленькой и дружной организацией, наш телетайп нередко передавал с одного побережья на другое приятельские перебранки. Дэвид говорил своим друзьям в Голливуде: «Вы знаете эту ненормальную даму, которую я держу в Нью-Йорке? Я послал ее туда, чтобы она искала подходящие сюжеты в иностранных фильмах, а она сошла с ума от какой-то девчонки-актрисы и проворонила один из лучших киносюжетов в мире». Я никогда не считала, что это один из лучших киносюжетов в мире, но меня послали в Лондон, чтобы приобрести в тамошнем агентстве права на экранизацию, но не на Ингрид. Я купила права без особых хлопот, и поскольку со мной находился Джек Уитни — председатель совета «Селзник Интернешнл», — который тоже видел «Интермеццо» и который, естественно, тоже был влюблен в Ингрид, то мы оба Решили, что надо попытаться связаться с нею. И вот, набрав полные карманы мелочи, мы пытаемся дозвониться из отеля «Кларидж» до Швеции. Наконец нас соединяют с Петером Линдстромом, который очень вежливо говорит: «Мисс Бергман сейчас занята и не может разговаривать с вами», что было вполне резонно, поскольку — мы, правда, в то время не могли знать этого — Ингрид рожала. Джек и я вернулись в Нью-Йорк. Тогда не было таких скоростных рейсов, как нынче. Мы добирались пять дней. Но когда я вошла в свою квартиру, то обнаружила телеграмму от Дэвида: «Возвращайся в Швецию и доставай Ингрид Бергман». Дэвид изменил свое решение. e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

Кроме того, он добавлял: «Что касается условий договора с нею, то должен заметить, что в титрах «Интермеццо» как звезды значатся только Гёста Стивенс и Густав Муландер. Меня бросает в холодную дрожь при мысли, что, быть может, мы ищем не ту актрису. Вдруг та девушка, которая нам нужна, — Гёста Стивенс. Необходимо все проверить...» Я проверила и выяснила, что девушка Гёста Стивенс является в действительности мужчиной. Он работал вместе с режиссером Густавом Муландером над сценарием. И ни тот, ни другой не выступали в главной роли. Итак, я вернулась в Лондон, наняла адвоката, и мы сквозь ужасную снежную бурю полетели в Стокгольм. В этих маленьких самолетах герметизация, естественно, была плохая, в салоне было очень и очень холодно. Добравшись до Стокгольма и отогреваясь в своем номере, я почувствовала, что близка к смерти. Мне было очень плохо. Через некоторое время раздался стук в дверь, я пошла открывать и увидела на пороге двух чудесных людей — Петера и Ингрид. На Ингрид была темная бобровая шуба, шляпа, щеки покрывал дивный румянец — выглядела она божественно. Она держала в руках маленький букетик из желтых и голубых цветов — цвета шведского флага. Мило и застенчиво произнесла: «Добро пожаловать в Швецию». Ингрид сказала, что они не могут отобедать со мной, поскольку должны идти к родственникам. Через два дня, когда мы лучше узнали друг друга, Петер и Ингрид сознались, что никуда идти не собирались, просто их до смерти пугала встреча со мной. Вспомнив свой тогдашний вид и самочувствие, я не удивилась. e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

На следующий день я пришла к ней домой и встретила там ее агента Хелмера Енвала и адвоката. Мы начали обсуждать контракт. Ингрид не произнесла ни слова. Она сидела в кресле и улыбалась, продолжая вязать что-то для новорожденного. Я отстаивала некоторые пункты контракта, а адвокат просто сидел и ждал, что же мы с Хелмером наконец решим. Мы спорили и на третий день, но нравились друг другу все больше. Наконец мы подписали контракт на один фильм с правом выбора следующего, если с первым все пройдет нормально. Селзник хотел заключить с Ингрид обычный семилетний контракт, но он никогда не встречался с Петером Линдстромом, а с тем такие вещи не проходили. Он хотел сначала посмотреть, как пойдут дела. К концу визита я осмотрелась и мне пришла в голову мысль: «Господи, я хочу заорать отсюда эту прелестную невинную девочку. Она оставит мужа, ребенка, а вдруг там ничего не получится?» Вы не представляете, какой ореол детскости, невинности окружал ее. Я помню то ужасное чувство вины, которое испытала, глядя на эту чудесную молодую пару. Ведь если в тебе есть хоть капля порядочности, то нельзя не почувствовать бремя личной ответственности, когда вершишь подобные дела». Я помню, как Кей сказала мне, что продюсером будет Дэвид Селзник, за плечами которого фильмы «Пленник Зенды», «Звезда родилась», «Повесть о двух городах». В режиссеры они надеялись заполучить Уилли Уайлера — одного из самых выдающихся постановщиков. Моим партнером она назвала Лесли Хоуарда. Когда мы остались с Кей вдвоем, она мне сказала: «У вас такой чудесный дом, чудесный ребенок. Вы так счастливы здесь. На вашем месте я бы все тщательно продумала». Это было очень мило с ее стороны — дать мне подобный совет. «Если все люди в Америке и Голливуде так же симпатичны, как вы, я уверена, что мне все понравится, поэтому я рискну и поеду». Если бы Дэвид Селзник знал, какого рода советы дает Кей Браун его потенциальной клиентке, он бы, вероятнее всего, сбросил ее с крыши «Эмпаэр стейт билдинг». Небольшого роста, стройная, с проницательным умом, острым чувством юмора и добрым сердцем, Кей Браун стала лучшим другом Ингрид. И когда мисс Бергман 6 мая 1939 года прибыла на «Куин Мэри» в Нью-Йорк, ее встречала Кей Браун. e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

Обо мне заботилась Кей. Она поселила меня в отеле «Чэтэм», показала город и предложила остаться в Нью-Йорке на пару недель, чтобы поработать над моим английским, или, точнее, американским. Приехав в Штаты, я сразу же поняла, что совершила одну ужасную ошибку. В Стокгольме я занималась с учителем из Англии. И теперь явилась сюда шведкой с английским акцентом. Я чуть не умерла, когда, прибыв в Нью-Йорк, не поняла ни слова из того, что говорили вокруг меня. «Нужно срочно что-то делать, — сказала я Кей. — Каждый вечер я буду ходить в театр и вслушиваться в каждое слово, чтобы быстрее усвоить произношение». «Прекрасная идея», — ответила Кей. Итак, я спускаюсь вниз, в вестибюль гостиницы, и расспрашиваю служащих о том, что бы мне посмотреть. Мне отвечают, что очень давно с огромным успехом идет пьеса под названием «Табачная дорога». Никто, правда, не добавил, что действие в ней происходит на глубоком Юге, в глуши. И вот я сижу в театре, не понимая ни слова из того диалекта, на котором говорят персонажи. Я глубоко вздыхаю и на следующее утро опять спускаюсь в холл. Объясняю, что «Табачная дорога» мне не очень подходит, и прошу порекомендовать что-нибудь более американское. Ну конечно же, пожалуйста. Надо посмотреть Раймонда Мэсси в пьесе под названием «Авраам Линкольн». Американец с головы до ног. Я предпринимаю вторую попытку и еле-еле высиживаю до конца спектакля, поскольку снова не понимаю ни слова. Герои говорят на языке середины XIX столетия, ничего общего не имеющем с языком, который я слышу в кино. Если так пойдет дальше, по приезде в Голливуд мне придется объясняться знаками. Я запаниковала и кинулась к Кей Браун. Она расхохоталась, но потом подумала и выбрала для меня несколько пьес. Я наконец начала понимать смысл услышанных слов. Но даже Кей была обеспокоена моим произношением и вообще моими познаниями в английском. В течение двух нью-йоркских недель каждый день неутомимой Ингрид Бергман был заполнен просмотром фильмов и пьес. А однажды утром автобус подвез ее ко Всемирной выставке, где, начав в девять часов осмотр экспонатов, она закончила свою экскурсию только к одиннадцати вечера. К тому времени Кей Браун получила от Дэвида Селзника распоряжение о том, какой линии поведения следует придерживаться с Ингрид Бергман: «У меня сегодня состоялась беседа с Джеком Уитни по поводу нового имени мисс Бергман, и я попросил его обсудить это с тобой. После разговора с ним мне пришло в голову еще несколько мыслей. Я подумал, что тебе нужно узнать у сведущих людей, насколько популярна ее фамилия за границей. Ничего страшного, если там она будет известна под своим настоящим именем, а здесь мы дадим ей новое. Думаю, ничего особенного в этом не будет, но все равно проверь этот момент. Если мы изменим ее имя лишь для одной части света, то придется отказаться от идеи какого-либо изменения в его написании, поскольку я не думаю, что Ингрид Бергман достойная замена. Ингрид Берримэн намного лучше, хотя это тоже не то имя, которое может принадлежать звезде. Ингрид Линдстром, пожалуй, слишком трудно для запоминания. Наверное, самое лучшее — дождаться, когда она приедет сюда, как ты сообщаешь в первом абзаце своего письма. Скорее всего, нам не стоит задолго до ее прибытия устраивать большую рекламу, на это есть несколько причин, включая и ту, что мы можем вызвать негодование контрактом с еще одной иностранной актрисой, особенно после ажиотажа с Вивьен Ли. Кроме того, импорт актеров достиг такой степени, что американская публика просто возмущается, когда они появляются на экране. Попробуем дать ей возможность предстать перед публикой в духе Хеди Ламмар, ставшей открытием после появления в «Алжирцах». Это лучше, чем разрекламировать ее до съемок. А лучше всего будет, если мы ее тихо привезем на студию, включим в работу над картиной, представив ее в рекламе так, как бывает с любой неизвестной актрисой, играющей главную роль, а потом, когда картина будет снята, организуем восторженный прием. Если руководствоваться такими соображениями, то, думаю, лучше избежать интервью с ней на корабле. Пусть она приедет в Лос-Анджелес незаметно, что даст нам возможность обговорить, как только она прибудет на студию, вопрос о замене ее имени». e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

Постепенно фильм так захватил меня, что я совсем забыла о мистере Селзнике, пока не почувствовала руку на своем плече и не услышала мужской голос: «Мистер Селзник прибыл, он сейчас ужинает на кухне и хотел бы вас видеть». я вскочила. Наконец-то я увижу своего шефа. Было что-то около часа ночи, я прошла на кухню и увидела там человека, разлегшегося на столе и засовывающего в рот еду. Когда я вошла, он взглянул на меня и сказал: — Господи, снимите-ка туфли. Я, конечно, сразу поняла, что к чему, и ответила: — Это не поможет. Я ношу обувь почти без каблуков. Он издал звук, похожий на стон, а я подумала: «Ну вот, все начинается снова. Опять меня принимают за какого-то урода». — Вы не будете возражать, если я сяду? — спросила я. — Конечно, нет, - ответил он. - Как доехали? И затем после паузы: — Вы, конечно, понимаете, что ваше имя для нас не годится. — Да? Почему же? — Начнем с того, что мы его просто не сможем выговорить. Ингрид. Вас будут называть Айнгрид. Бергман тоже не годится. Это слишком по-немецки. В отношениях с Германией наступают тяжелые времена, и мы не хотим, чтобы кто-то подумал, что мы взяли немецкую актрису. Правда, фамилия вашего мужа Линдстром, а это очень близко к Линдбергу, Чарлзу Линдбергу — известному летчику. Он сейчас любимец страны, его прозвали «Линди». Может, вам взять его имя? Я отнеслась к этому очень прохладно. — Я не хочу присваивать ничьи прозвища. И вообще я не хочу менять свое имя. Меня зовут Ингрид Бергман, это имя, с которым я родилась, и я хочу, чтобы именно так меня называли в Америке. Зрителям придется научиться произносить его. Если я изменю свое имя и не добьюсь в Америке успеха, то до чего же нелепо я буду выглядеть, вернувшись домой с новым именем. Мистер Селзник подумал, съел еще что-то и сказал: — Ну хорошо, мы это обсудим завтра. А теперь о гриме. Что-то надо сделать с вашими бровями, они очень густые. Да и зубы никуда не годятся. И еще много чего... Я отведу вас завтра утром к гримеру, и там посмотрим, что можно с вами сделать. Теперь пришла моя очередь задуматься. Я сказала: — Мне кажется, вы сделали большую ошибку, мистер Селзник. Вам не нужно было покупать кота в мешке. Я считала, что вы меня увидели в «Интермеццо», я вам понравилась и поэтому вы послали за мной Кей Браун. Но теперь, увидев меня вблизи, вы хотите все во мне изменить. Я предпочла бы вообще не сниматься у вас. И не будем больше говорить на эту тему. Забудем все планы, и не будет больше никаких волнений. Следующим поездом я возвращаюсь домой. Теперь я даже не знаю, что вызвало мою суровость. В конце концов, мне было только двадцать три года, и я до того момента всегда делала то, что мне говорили. Не знаю, откуда у меня взялась смелость сказать «нет» на все, что он предлагал. Когда он завел речь о рекламе, я опять повторила: «Нет, я не хочу всего этого. Мне это не подходит. Это не в моем стиле». Мы сидели, уставившись друг на друга. Правда, он прекратил жевать. e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

Дэвид Селзник был ростом больше шести футов, с темными блестящими волосами, начинающими полнеть лицом и фигурой (хотя с лишним весом он вел постоянную и безуспешную борьбу), пытливыми голубыми глазами за толстыми стеклами очков. Он обладал невероятным обаянием, свидетельством которого является письменное предложение руки и сердца, которое он сделал дочери киномагната Луи Майера. Оно заслуживает того, чтобы быть приведенным как образец искреннего любовного послания. После обсуждения различных деловых вопросов он добавляет несколько фраз, похожих на постскриптум: «Я все время думаю о Вас и решил на Вас жениться, если Вы не против. Я средних лет, слегка косолап, поэтому на все натыкаюсь. Когда-то был высокого мнения о себе, так как хотел быть большой шишкой. Я громко храплю, много пью, много играю, и мое будущее клонится к закату, но я высокий, я еврей, и я Вас очень люблю. Дэвид, ищущий свою подругу». С 1926 года он работал в «Метро-Голдвин-Майер», «РКО» и «Парамаунте». В 1936 году он организовал свою собственную кинокомпанию «Селзник Интернешнл», сразу же попав в избранный круг великих моголов кино. К тому времени он уже знал о киноиндустрии больше всех на земле и с безграничной энергией и энтузиазмом делал все возможное, чтобы окружающие это обнаружили. Он переписывал сценарии, читал нотации продюсерам, инструктировал режиссеров, измывался над актерами, вмешивался в работу всех отделов, доводя сотрудников до инфаркта, и все это делал словно в подтверждение часто повторяемого им изречения: «Большие фильмы с начала до конца создаются по воле одного человека, его видению и фантазии». И еще: «Самое важное — финальные кадры». Его рвение было бесконечным, его внимание ко всем деталям — феноменальным. У него был редкий дар всех талантливых импресарио — извлекать из людей максимум их творческих возможностей. Он был, вне всякого сомнения, не просто необычайно одарен, он был гениален. Мудрым, как у совы, взглядом рассматривал он высокую, светловолосую шведку, которая, возможно, впервые в истории кино сказала протяжное «не-ет» в ответ на три его предложения. Тогда он почти одновременно снимал два фильма — «Ребекку» по роману Дафны Дю Мюрье и «Унесенные ветром». Первый сразу же завоевал громадный успех, а второй, по мнению большинства, был признан лучшим фильмом, сделанным когда-либо в Голливуде. Теперь, в зените своей славы, Дэвид Селзник следовал старой голливудской традиции; не искать звезд, а «делать» их. Приглашение из Нью-Йорка, Лондона знаменитых театральных актеров вовсе не всегда было гарантией успеха. Но он становился возможным благодаря фантастическим уловкам Селзника, его манипуляциям, в результате чего менялись черты лица, походка, манеры, менялся весь человеческий облик актера, с тем чтобы сделать из него звезду. e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

А я была рада словам Дэвида, потому что накануне долго сидела с ним за кухонным столом и твердила: «Я не хочу, чтобы меня продавали, как продают многих актрис из Европы. Здесь собрались самые прекрасные актрисы из Польши, Франции, Болгарии. Они великолепны во всех отношениях, но через полгода они исчезнут. Никто о них больше не услышит. Беда в том, что они не смогли оправдать тех ожиданий, которые сулила реклама, поэтому их имена канули в вечность, не успев ничего сделать. Почему бы нам просто не сделать фильм? Пусть он выйдет на экран, и если я понравлюсь публике, вы пригласите представителей прессы, рекламы, я дам интервью. Но дайте мне попробовать завоевать симпатии американской публики без барабанного боя и треска». Он подумал и через некоторое время произнес: «Хорошо, я согласен, пожалуй, мне даже нравится это, да, нравится». На следующий день мы сделали пробу. Я ее увидела, когда спустя несколько лет после смерти Дэвида Селзника о нем сделали фильм. Меня попросили принять в нем участие, сказать о Дэвиде несколько слов, и включили в ленту пробу: «Ингрид Бергман — без грима — часть 1». Прозвучал гонг, я появилась на экране с таким красным лицом, что это казалось просто невероятным, я ведь краснела независимо от того, что мне говорили — хорошее или дурное. А если добавить к этому жару от ламп, волнение, рожденное самой атмосферой Голливуда, то можно представить, что для появления румянца достаточно было самых простых фраз. Фильмы тогда были черно-белые, и все же на лицо мне наложили толстый слой тона, чтобы я не была темной, как живой омар. В тот же вечер Селзник устроил прием, на котором я была почетной гостьей. Я сидела на кушетке в полном одиночестве в моем далеко не новом платье, которое считала шикарным; розовый лиф, смесь всех тонов и цветов на юбке и длинные пышные рукава. Сидела и смотрела на входящих; Кларка Гейбла, Джоан Беннет, Кэри Гранта, Гари Купера. Мне не нужно было даже с ними разговаривать, я была просто счастлива от сознания, что могу их видеть. Когда около меня время от времени оказывалась Айрин, я ее спрашивала: «Кто этот, кто тот?», и она отвечала: «Это знаменитый продюсер, а это знаменитый режиссер». Потом группа людей остановилась около моей кушетки, и меня представили Энн Шеридан, которую все называли «девочка Oomph». Я не знала, что это значит, и решила поскорее выяснить. Поэтому в первый же подходящий момент проскользнула в свою комнату и открыла словарь. Но ничего похожего на «oomph» то ли с одним «о», то ли с двумя найти не смогла. Так я никогда и не узнала, что это значит. Спустя некоторое время я обнаружила, что рядом сидит мужчина, показавшийся мне милым и каким-то сочувствующим. Правда, я не сразу смогла понять, по поводу чего и кому он сочувствует. — Не портьте себе настроение, — сказал он. — Мы все когда-то пришли в Голливуд первый раз, поначалу тяжело было каждому... — А что, собственно, может здесь испортить настроение? — спросила я. — Мне до сих пор не верится, что вокруг меня собрались все знаменитости, я могу их видеть живьем. Смотрите: Норма Ширер, Клодетт Кольбер, вон входит Роналд Колмен! Я не могу поверить, что я сижу здесь! Оказалось, мой сосед слышал разговоры в баре, о которых мне пришлось узнать лишь несколько лет спустя. Поэтому-то он и старался всячески ободрить меня. «Сейчас с вами едва разговаривают, но подождите, потом все будет иначе. Мы все прошли через это. А для начала я хочу пригласить вас к себе на вечеринку в следующее воскресенье. Будет масса людей, ужинаем мы у бассейна, так что не забудьте захватить с собой купальный костюм». Я подумала, как это замечательно, ужинать около собственного бассейна! Поэтому сказала: «С удовольствием приду, а если вы мне скажете свое имя, то это будет совсем хорошо». «Я Эрнст Любич», — ответил он. Это было прекрасно, ведь я знала, что он известный режиссер. e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

Если бы я знала, о чем это так громко спорят у бара! Я бы, наверное, провалилась сквозь землю. Главной темой разговоров было приобретение Дэвидом Селзником симпатичной большой и крепкой шведской коровы. «Если Дэвид думает, что она когда-либо может стать второй Гарбо, то ставлю тысячу долларов, он просто ничего не соображает в этих вещах». «Актриса? Да посмотрите на ее размеры! Конечно, она сможет сыграть шведскую массажистку, или повариху, или прачку в шведской прачечной. Но ставлю другую тысячу, вряд ли она когда-либо появится даже в третьесортных фильмах». e-reading.club

Дело в том, что я не была в юности красавицей и вряд ли относилась к тем актрисам, которые обладали сильной сексуальной привлекательностью. Я никогда не позировала в купальниках или свитерах с большими вырезами. И репортеры считали меня ничем не примечательной. Такого рода естественность, даже заурядность кажутся совершенно нормальными в наши дни, но в конце 30-х годов это было совсем не модно. Мне очень понравились Айрин и Дэвид. Он становился особенно неотразимым после нескольких рюмок, когда развлекал друзей в собственном доме. Говорил он без остановки, и все его рассказы были чрезвычайно интересны. Он всегда был полон идей. Если вы заявляли: «Я устала, нужно идти домой», он подбегал к двери, широко раскидывал руки и говорил: «Никуда ты не пойдешь, я тебя не пущу. У меня только что родилась относительно тебя прекрасная мысль». Вы оставались, слушали, это действительно оказывалось прекрасной идеей, и она вас захватывала. На следующее утро вы спрашивали: «А что за идея родилась у вас вчера вечером, Дэвид? Что с ней делать?» Он смотрел на вас сквозь стекла больших очков и говорил: «Идея? Какая идея? Я не помню никакой идеи». e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

Когда я появилась на студии Селзника впервые и увидела, что же такое американская киностудия, то чуть было не потеряла сознание. Трудно было поверить, что такие гигантские киностудии, с таким количеством людей, операторов, осветителей, электриков, плотников, декораторов существуют в реальности. Что они все здесь делают? В Швеции киногруппа вместе с техниками насчитывала около полутора десятков человек, а в Америке — от шестидесяти до ста. Потом я поняла, что все они были специалистами в своей области и каждый делал только то, что ему было предназначено, учтено в уставе профсоюза. На студии всегда толпилась масса людей, было очень шумно, но тем не менее всегда приходилось ждать человека, который, например, должен был на сантиметр сдвинуть стол. Его вдруг не оказывалось на месте, а никому другому подвинуть стол на этот сантиметр не разрешалось. Потом я привыкла к этой системе и признала ее замечательной, потому что в конце концов вы получали все, что хотели. Если требовались розовые слоны, вы получали розовых слонов. Если нужны были мухи, жужжащие около вашего лица, вызывался мухолов, и мухи вам были обеспечены. Это было место, о котором актриса могла только мечтать. В Швеции понятия не имели о такого рода вещах. В Швеции зимние сцены снимались зимой, а летние — летом. e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

Грэм Грин, бывший в то время кинокритиком «Спектейтора», писал в январе 1940 года: «Фильм стоит посмотреть из-за новой звезды мисс Бергман, которая так же естественна, как ее имя. Какая звезда до нее могла появиться на экране с блестящим носом? Блестящий нос, то есть полное отсутствие грима, дает возможность продемонстрировать, что перед вами не игрушка, а настоящая жизнь. Мистер Хоуард с его подчеркнуто безупречным произношением не может не выглядеть слегка фальшиво рядом с подчас неуклюжей, но предельной естественностью молодой актрисы. Боюсь, что мы с грустью будем вспоминать ее первую картину, после которой постоянная муштра и репетиции сделают с ней то же, что сделали они с Анной Стэн». Мистер Грин был совершенно прав во всем, что касалось новой звезды, и совершенно не прав относительно того, что ее могут испортить учение и тренинг. Она навсегда осталась самой собой. И по сей день она готова спорить по поводу того, что же означает понятие «техника» в применении к ее игре. Для нее игра исходила из самого сердца, из инстинктивных реакций, основой которых были сострадание, внутреннее отождествление и вера. e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

Она выглядела столь юной, что в большинстве баров ее не обслуживали. В двадцать три года она казалась шестнадцатилетней. Но она нашла отраду. Она открыла для себя фантастические американские кафе-мороженое. 5 августа 1939 года, сидя в купе поезда «Супер Чиф», она писала Рут Роберто: «Поезд мчится с сумасшедшей скоростью, унося меня от Голливуда все дальше и дальше. Я примчалась в самую последнюю минуту — не было даже времени найти свой багаж, — в поезд вскочила на ходу. В последний момент какой-то мальчуган подбежал с подарком от Селзника. И наконец, почти парализованная, я села у окна, думая обо всем, что произошло со мной, о том, что я действительно еду домой. Как прекрасно я Провела время в Голливуде! Как много симпатичных людей было вокруг меня — их голоса остались на пластинке, которую ты мне дала. О Рут, какой подарок! Не могу передать, как я счастлива! Не могла бы ты снова написать мне имя звукооператора? Я долго не могла заснуть прошлой ночью, хотя очень устала. Думала о многом. Если вернешься на студию, пожалуйста, передай всем привет от меня. Еще раз благодарю тебя за дружбу и эти чудные вечера. Мой шведский не трудно понять? Если ты скажешь хотя бы одно критическое слово, я пришлю тебе английское письмо, написанное без единой ошибки». e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

Вскоре после того, как я отправила это письмо, пришла телеграмма от Дэвида Селзника, где он предложил мне готовиться к отъезду. Выехать немедленно, с мужем и ребенком, пока это возможно. Он не знал, что я намерена делать, но на всякий случай хотел, чтобы я была в безопасности. Так, прожив под одной крышей со мной всего четыре месяца, Петер решил, что нам с Пиа следует уехать. Он ужасно волновался, что мы обе можем попасть в беду. Сам он не собирался уезжать из Швеции — у него был призывной возраст, он был врачом и какое-то время служил в армии. Он не собирался бежать или уклоняться от своих обязанностей. Но он настаивал, чтобы мы с дочерью уехали. Конечно, это оказалось нелегко. Все французские и английские порты были закрыты для пассажирского транспорта, а немецкие подлодки топили корабли. Но Петер посадил нас на поезд, идущий через всю Европу. Со мной была молоденькая шведка, присматривающая за Пиа. Из-за светомаскировки вокруг была кромешная тьма. Мы проехали Берлин, и там тоже суетились в темноте испуганные, похожие на привидения люди. Итак, через Германию и Австрию на север Италии — в Геную. Итальянские лайнеры все еще пересекали Атлантику, идя к Нью-Йорку. Мы провели в Генуе ночь — 31 декабря 1939 года. Остановились в гостинице. Думаю, это был самый грустный Новый год в нашей жизни. Пиа исполнился всего год, она спала наверху с молоденькой шведкой. А Петер и я сидели внизу в гостиной, где постояльцы встречали Новый год. Все шумели, танцевали, зная, что война у порога, и стараясь отгородиться от нее. Кто мог знать, что с ним случится в следующем Новом году? И мы танцевали, хотя нам было грустно. Мы тоже пробовали притвориться, что не замечаем маскировки, что не слышим, как летят в ночи бомбардировщики... Но мы знали об этом, и я подумала, что следующим утром я с Пиа уеду и, может быть, никогда больше не увижу Петера. Я уезжаю с его ребенком, а он пойдет на войну и может там погибнуть... О! Эти ужасные минуты! Помню, как я стояла на палубе «Рекса» — громадного итальянского лайнера. Гудели пароходные сирены, люди что-то оживленно кричали, играл оркестр. И было что-то отчаянно грустное во всем этом — как будто внезапно разрывались наши жизни. Петер бежал вдоль причала, махал нам рукой. Я подняла Пиа на руки и потрясла в ответ ее ручкой. Казалось, мы больше не увидим друг друга. Мои слезы падали на голову Пиа. На корабле я получила еще одну телеграмму от Дэвида Селзника, в которой говорилось, что по прибытии в Нью-Йорк я должна сказать прессе, что собираюсь играть Жанну д’Арк. Я была невероятно обрадована. Я всегда хотела играть Жанну. Не знаю, откуда у меня возникло такое желание, но, насколько я помню, мне всегда хотелось играть Жанну. На корабле была маленькая часовня. Я вошла в нее, опустилась на колени и сказала: «Благодарю тебя, господи. Наконец-то я смогу сыграть Жанну. Жанна, я надеюсь, что смогу рассказать о тебе правду». Когда я сошла с корабля в Нью-Йорке, меня встретил рекламный агент от Селзника, который сказал шепотом: — Не говорите слишком много о Жанне. Хорошо? — Что вы имеете в виду? — спросила я. — По крайней мере пока. Сейчас мы не будем снимать этот фильм. Позже мы вам все сообщим. А сейчас улыбнитесь и скажите, что вы отправляетесь в Калифорнию, где вас ждут съемки. И Ингрид улыбалась, потому что она снова была в Америке, снова в Нью-Йорке, а она любила Нью-Йорк. e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

Интуитивно угадывая, что юная Ингрид Бергман — актриса, выходящая за рамки привычных представлений, нью-йоркская пресса тепло приветствовала ее возвращение в город. «Представьте себе возлюбленную викинга, — писал Ёосли Краутер в «Нью-Йорк таймс», — вымытую душистым мылом, поедающую персики со взбитыми сливками из дрезденской фарфоровой чашки в первый теплый день весны на высоком морском утесе, и вы получите полное представление об Ингрид Бергман. Она спокойно сошла с парохода с Пиа, повисшей у нее на руке, и сказала репортеру, как само собой разумеющееся, что весь следующий день ей придется просидеть с Пиа в отеле, так как у девушки, присматривающей за беби, выходной день. В английском языке для мисс Бергман все еще есть проблемы. Конечно, она им усердно занимается. Во время разговора за ленчем она заколебалась, какое слово ей употребить: oldest или eldest[5]. Когда ей сказали, что годится и то, и другое, она с улыбкой отчаяния спросила: «Зачем вам тогда нужны оба?»» Они не хотели, чтобы я приезжала в Калифорнию. Им нечего было мне предложить. Дэвид Селзник был занят войной, и они решили, что мне лучше, пожалуй, какое-то время оставаться в Нью-Йорке. На два-три месяца там вполне можно было найти какие-то занятия. Я могла ходить по театрам. Могла водить Пиа в зоопарк... Как раз в те дни у Кей, которая знала, что я схожу с ума, когда нет работы, раздался звонок. Это был продюсер Винтон Фридлей. В пьесе под названием «Лилиом», сообщил он, есть роль, которая могла бы меня заинтересовать. Главную роль должен был играть Бёрджесс Мередит. Мне ничего не сообщили о роли, просто прислали текст. У меня тогда не было большого опыта игры на сцене; в течение двух недель, в перерывах между съемками, я играла в стокгольмском «Комеди Тиэтр» и получала хорошие отзывы, а в 1937 году группа шведских актеров и актрис сняла театр «Оскар», где поставила комедию венгерского драматурга Бус-Фекете. Спектакль держался два месяца. Но на английском-то я никогда не играла на сцене. Я спросила Кей: «Что делать?» «Возьмем учителя, — сказала она. — Но, конечно, за одну ночь тут не обернешься». Я прочитала пьесу и немного удивилась. Второй героиней была Мари, молоденькая, забавная, вечно смеющаяся толстушка, подружка возлюбленной Лилиома — Джулии. Я перезвонила Винтону Фридлею. — Думаю, вы сделали ошибку. Я недостаточно весела и толста для этой роли... У меня совершенно другой тип... — Весела и толста? — спросил он. — О ком вы говорите? Джулия совсем не толстая и не веселая. Я чуть не уронила трубку. — Джулия! Вы хотите, чтобы я играла Джулию, главную роль? — Ну разумеется, — сказал он. — Тогда вам придется снова прислать мне пьесу, — сказала я. — Так как я читала совсем не ту роль. Но вы знаете, что мой английский еще очень слаб? — Выучите. Возьмите учителя. Я согласилась и взяла нового учителя, мисс Руни, потому что Рут Роберто была занята в Калифорнии. e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

Она писала Рут Роберто: «Происходят грандиозные события. Ты не думаешь, что история с «Лилиом» — это слишком прекрасно, чтобы быть правдой? Кей прелесть! Вчера звонил Дэвид. Бедняжка, он не мог бороться с нами обеими — двумя сильными женщинами — и сдался. Он сказал «да», и теперь я буду это играть!!! Я так счастлива. Рут. Мне нравится пьеса. Так замечательно снова быть на сцене. Конечно, я страшно трушу, но от радости забываю об этом. Я помню о Жанне, но сейчас думаю постоянно только о Джулии. Надеюсь, Дэвид сразу займется «Жанной» и не будет больше думать ни о каком другом фильме. Премьера должна быть 24 мая. Если публика пойдет, то будем играть 6—8 недель». Оба — и Джек Уитни, и Кей — слегка волновались за мой голос, поэтому однажды они пришли немножко пораньше в театр, сели на галерке и крикнули: «Ну-ка, скажи что-нибудь из роли». Я сказала. «Прекрасно, — решили они. — Тебя слышно отлично». Вскоре прибыл Винтон Фридлей и слегка изумленно спросил: — Что здесь происходит? — Видите ли, я так мало играла на профессиональной сцене. Всего лишь пару месяцев. — То есть как пару месяцев? О чем вы говорите? Вы же играли в «Королеве Марии Шотландской», в «Девочках в униформе», вы играли.... — О нет, это была не я. Это была Сигне Хассо. Я отчетливо поняла, что произошла ошибка. Сигне прибыла в Америку шестью месяцами позже моего первого приезда. Она пользовалась успехом, у нее была прекрасная реклама. Она действительно сыграла в Швеции в нескольких пьесах. Воцарилось мертвое молчание. Наконец Винтон произнес: — Господи, я взял не ту актрису. — Взбешенный, он повернулся к Кей. — Откуда нам знать, кого вы хотели взять? Вы интересовались Ингрид. Сигне сейчас работает в Калифорнии. Но вы спрашивали Ингрид. — Боже! — воскликнул Винтон. — Ведь сейчас уже поздно что-либо менять. Итак, я стояла накануне большой нью-йоркской премьеры, но я была не та актриса. И мой английский был не очень хорош. Пьеса «Лилиом» — фантазия, написанная в 1908 году венгерским драматургом Ференцем Мольнаром. Ее ставили уже в пятый раз. Позднее из нее сделали мюзикл «Карусель» — историю о шикарном ярмарочном зазывале, за которым бегают все девушки и которого любит Джулия, простая служанка. В дополнение ко всем нашим волнениям приехал сам Ференц Мольнар, которому уже далеко за 70. Он видел многие постановки пьесы, и не думаю, что он так уж жаждал увидеть Ингрид Бергман и Бёрджесса Мередита в ролях Лилиома и Джулии. Он долго смотрел на меня, заметив, что я намного выше Бёрджесса, а потом, устремив такой же долгий взгляд на Бёрджесса, спросил: «Он играет Лилиома? Да?» И, повернувшись ко мне: «А почему не вы играете Лилиома?» Это было огромной поддержкой с его стороны. e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

Проблему роста мы решали довольно легко. Каждый раз, когда Бёрджесс подходил ко мне близко, я садилась, и он наклонялся ко мне. Такого рода вещи часто делаются в кино. Если рост партнеров не совпадает, приходится садиться, ложиться, облокачиваться на что-то. Приблизительно за час до поднятия занавеса я услышала музыку, доносившуюся из уборной Бёрджесса Мередита. Вбегаю и вижу, что он сидит в кресле, окруженный скрипачами-цыганами. Они играли как безумные, чтобы вдохновить его. Впервые я оказываюсь лицом к лицу с американской театральной публикой. Винтон Фридлей не уверен в том, что по его вине сейчас не разразится великая американская катастрофа. Я пока тоже в этом не уверена. Знаю только, что английским я занималась усердно. Играя на родном языке, чувствуешь малейшую ошибку и тут же можешь ее исправить. Но сейчас, произнося текст, я могла сделать чудовищную ошибку, даже не подозревая об этом. Кроме того, сцена, конечно, пугала. Камеры — другое дело, их не боишься. А здесь всюду — в партере, на балконе — сидят люди, ждущие меня. От этого цепенеешь. Вдруг я не сумею и рта раскрыть, не смогу вымолвить хотя бы слово? Мой выход. Я на сцене. Открываю рот. Вылетают слова. Спектакль начинается. Позднее она неоднократно отмечала, что обладала странной способностью встречать большие события в театре, кино с поразительным спокойствием. Да, сцена пугает, но опыт научил ее, что страх проходит, как только она оказывается перед публикой. К ней тотчас возвращались спокойствие и уверенность. Она могла забыть строчку из текста, могла перепутать слова — такое случалось на первых спектаклях, — но она всегда знала: публика, что бы ни произошло, поймет ее и будет к ней снисходительна. В глубине души она была уверена, что будет не просто хорошей актрисой, но великой актрисой. Это не было самомнением. Она намеревалась достичь вершин или умереть на пути к ним. Середина ее не устраивала. Если бы можно было купить желанное за изнурительный труд по двадцать четыре часа в сутки все 365 дней в году, она бы с радостью заплатила эту цену. Неуверенная в себе в обыденной жизни, на сцене или перед камерой она обретала силу, спокойствие и хладнокровие. Хорошие новости появились вместе с последним закрытием занавеса; Ференц Мольнар объявил, что ему чрезвычайно понравилось исполнение мисс Бергман. Вообще все отзывы были хорошими. Уолтер Уинчелл озаглавил свою статью: «Лилиом Бёрджесса Мередита — это прекрасно», а далее написал: «Спокойствие, сдержанность, магнетизм Ингрид Бергман близки к совершенству и потрясают». Критик «Дейли ньюс» назвал Джулию — Ингрид «самой удачной, искренней и менее всего похожей на «пейзанку»». Другой критик заявил: «Мистер Мередит и мисс Бергман могут заставить плакать так же легко, как и смеяться. Во втором акте эти двое достигают таких вершин, которые редко увидишь в театре нашего века». e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

Бёрджесс был со всеми необычайно мил. Со всеми он находился в прекрасных отношениях, все у него ходили в закадычных друзьях. Благодаря ему с самого начала я поняла и полюбила американский характер. Он был первым, кто открыл мне колоссальную дружескую приветливость американцев, их умение смеяться над собой. Для шведов, итальянцев и даже французов как раз это представляет чрезвычайную трудность тогда, когда смех направлен против них. Американцы ничего не имеют и против чужого успеха. Это не похоже на реакцию шведов. Они ревниво относятся к чужому успеху, расстраиваются, если кто-то зарабатывает больше денег или получает лучшую роль. В Америке успех — это то, чем гордятся, а не стыдятся. «Молодец», — говорят они. Этот смех и полное отсутствие зависти были, пожалуй, первыми моими открытиями. Поэтому я всегда буду помнить Бёрджесса Мередита. Она писала Рут: «Я рада, VTO ты отдохнула после своей картины. Будет прекрасно, если мы вместе начнем через месяц делать фильм. Но нет. Ничего подобного не случится. Дэвид и Кей все еще выжидают, а мне сейчас все равно, потому что через неделю Петер уедет из Швеции, а первого числа «Вашингтон» покинет берега Италии. Просто не верится, что пришло время, когда он увидит свою жену и ребенка. Если, конечно, в последнюю минуту что-нибудь не случится. Даже по телефону я почувствовала, как он ждет и надеется. Последний спектакль будет в субботу, а мне так жаль уезжать. Ужасно, когда что-то кончается. Помнишь «Интермеццо»? Я тогда плакала. Поначалу я думала поехать прямо к тебе, поместить Пиа с няней в симпатичном бунгало «Сады Аллаха», а потом, к прибытию Петера, вернуться в Нью-Йорк. Но потом решила, что это все-таки очень дорого. Поэтому надумала вывезти их за город и там ждать Петера. Деньги, которые я сейчас берегу, хочу истратить на шикарный номер на тридцать четвертом этаже с видом на Сентрал-Парк. Хочу посмотреть на лицо Петера, когда он увидит сверху этот замечательный город, город с восьмимиллионным населением, город, от которого я никогда не устаю». Все получилось совсем не так, как я хотела. Я встретила его в аэропорту, привезла в отель. Его не обрадовала перспектива жить так высоко, среди облаков, и смотреть оттуда вниз. «Как грязно всюду в Нью-Йорке, как грязно» — первое, что сказал он. Ну конечно, в Нью-Йорке довольно грязно. Потом он ходил в носках по номеру и брюзжал: «Ну вот, из-за грязных ковров и носки у меня стали грязные». Я пыталась гнуть свою линию: «Посмотри в окно. Посмотри на этот дивный город. Разве это не самое волнующее зрелище в мире?» Но Петер остался совершенно равнодушен ко всему этому и вскоре вернулся в Швецию, чтобы закончить свои дела перед окончательным переездом в Америку. Так что успеха мое мероприятие не имело. Она писала Рут из Уинмилл-Коттедж, Амагансетта, 20 августа 1940 года: «Чувствую себя очень одинокой с тех пор, как уехал Петер. Лонг-Айлетд надоел мне бесконечно. Решила уехать в Нью-Йорк на следующей же неделе. Если 15 сентября не буду занята в спектакле, то приеду сразу к тебе. Все еще веду переговоры. Дан О’Нил, представитель Дэвида Селзника в Нью-Йорке, говорит, что скоро мне предстоят съемки, но я этому больше не верю. Не хочу снова разочаровываться. Между прочим, ты нигде не читала в газетах, что я не снимаюсь потому, что у меня кровная вражда с Дэвидом Селзником? Поэтому-де он и отдал «Жанну д’Арк» Джоан Фонтейн. Сейчас я все принимаю близко к сердцу, и, как ты понимаешь, эта маленькая новость не подняла мое настроение. Насколько я знаю, все это выдумки, но в принципе нам мало что известно». e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

2 сентября из отеля «Волней» в Нью-Йорке: «Слава богу, мы наконец вернулись, проведя все лето на чемоданах. Я была просто счастлива разложить свои вещи на чистых полках. Хочу попробовать найти школу для занятий английским и приняться за гимнастику, чтобы сбросить фунтов пять лишнего веса, которые я набрала с отчаяния. (Поправляюсь оттого, что временами себя очень жалко и тогда наедаюсь мороженого.) Но скоро опять стану красивой и буду в состоянии общаться с людьми. Кей говорит, что Дэвид долго не будет снимать «Жанну». Он отверг все ее предложения. Господи, если бы я могла играть Жанну вместо этого гнусного безделья и поедания мороженого. Не думай, что я умираю от желания снова появиться на сцене. С большим бы удовольствием я снялась в фильме. Я из тех актрис, кто действительно считает, что кино —чудо (к деньгам это не имеет никакого отношения). Хорошая роль в фильме — вот что мне нужно. Работу, ради бога, работу!» Я уехала в Голливуд с Пиа, поскольку шведская няня решила вернуться в Швецию. Как только я туда прибыла, то сразу же поняла, что Дэвид и студия полностью изменили свое мнение о Жанне д’Арк: «В сюжете нет никакой любовной линии; англичане и французы сейчас союзники и вместе воюют против нацистов, так что для них это будет плохой пропагандой. И вообще это скучно». Но, раз уж я появилась в Голливуде, Дэвиду пришлось что-то для меня сделать, чтобы я не оккупировала его апартаменты. Поэтому он одолжил меня студии «Коламбиа пикчерс», где режиссер Грегори Ратоф экранизировал роман «Наследство». В кино его называли «У Адама было четыре сына». Я играю гувернантку, которая приезжает воспитывать юных сыновей Уорнера Бакстера. Его жена умирает, сам он разоряется во время кризиса 1907 года, и меня отсылают обратно во Францию. Через десять лет после первой мировой войны его дела вновь поправляются, он посылает за мной, сыновья возвращаются с войны. Адам наконец понимает, что влюблен в меня, и все благополучно заканчивается. В своей «Книге» я записала: «Октябрь—декабрь 1940 года. На этот раз мои зубы вонзились в не очень аппетитное яблоко. Пришлось все время исправлять текст, никто понятия не имел, как закончить фильм. Но огромную помощь оказала Рут Роберто. Много внимания уделял мне сумасшедший Грегори Ратоф, так что все вместе взятое оставило приятные впечатления». Фильм был не очень хорош. Но до тех пор, пока в роли есть смысл, характер, наделенный человеческими чертами, я пытаюсь быть естественной, так как не могу изображать людские характеры. А если в изображаемом персонаже ничего нет, то никакими средствами не заставишь зрителей поверить в его жизненность. Критике понравилась ее работа в этой роли. e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

Она закончила съемки в фильме «У Адама было четыре сына» в три часа утра, а через семь часов приступила к «Лихорадке в раю» с Робертом Монтгомери и Джорджем Сандерсом. Дэвид Селзник прекрасно понимал: если он хочет доставить радость этой даме, то должен предоставить ей работу. И он одолжил ее в «Метро-Голдвин-Майер». Но он нашел ей не только работу, он нашел для нее и новые хлопоты. в первый же день Роберт Монтгомери зашел ко мне в уборную. Я знала, что к тому времени он приобрел статус звезды в студии «МГМ», снявшись в фильме «Ночь должна наступить». Он сыграл психопата и имел огромный успех. Думаю, что «МГМ» пробовала повторить удачу, давая ему похожую роль. Но у Боба были идеи другого плана. Очень мило он заявил, что играть не будет. Я не поняла, что он имеет в виду. Как может актер не играть»? — Мне очень жаль проделывать все это с тобой, но я намерен только проговаривать текст. Никакой игры. — Но как же все это будет выглядеть? — Не знаю, как все это будет выглядеть. Мне все равно. Я не хочу делать то, что они говорят. Я слушаю их и не обращаю на эти слова никакого внимания, только говорю: бла-бла-бла, и все. Играть не буду. Потом он все мне объяснил. У него был семилетний контракт с «Метро-Голдвин-Майер», такой же, как у большинства актеров в те дни; ему платили каждый месяц, но количество и характер фильмов определяла «МГМ». Роберт стал очень популярен как первоклассный комедийный актер. Его имя пользовалось большим спросом, поэтому стоило ему закончить один фильм, как его тут же переводили в другой. Это была конвейерная система, и он был крайне измучен. Он умолял руководителей студии: «Я смертельно устал, я не могу переходить из одного фильма в другой. Я хочу побыть с семьей, уехать куда-нибудь на месяц». «Ничего не можем сделать», — отвечали ему. Так он оказался в фильме «Лихорадка в раю». «Если я откажусь, они оставят меня без гроша. А у меня жена, дети, большой дом, бассейн. Мне нужны деньги. Но когда-нибудь я не вынесу и выскажу им все». Предупреждение, которым он меня огорошил, Роберт повторил и Джорджу Сандерсу, тот кивал головой и слушал его с мудрым видом. Хотя думаю, что понимал он не больше моего. Но вот начались съемки, и мы сразу все поняли. Режиссер начинал объяснять, что он хочет от Роберта; тот смотрел в потолок, будто не слышал ни слова. Режиссер спрашивал: «Ну, теперь, Боб, вам понятно, о чем я говорю?» Боб утвердительно кивал головой. «Значит, мы можем снимать эту сцену?» — «Конечно». И раздавалось монотонное «бла-бла-бла» — без эмоций, без выражения. e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

Первый режиссер продержался две недели. Затем прибыл второй, но Роберт продолжал свое, ни на секунду не меняя выражения лица. Второй тоже скоро исчез, и тогда-то на сцене появился мистер В. С. Ван-Дайк II. В. С. (Вуди) Ван-Дайк II был голливудским ветераном, знающим режиссерское ремесло как свои пять пальцев. Когда седеющий, коротко стриженный, одетый в бриджи Ван-Дайк появился на съемочной площадке «МГМ», ему, по мнению Ингрид, недоставало только хлыста и револьвера. я поняла, что все считают Ван-Дайка тяжелым человеком. У него были повадки настоящего военного: всюду слышался его громкий начальственный голос, ходил он в сапогах, бриджах. С ним было очень трудно, и он мне ужасно не нравился. Для Боба все это не имело никакого значения, он продолжал свое «бла-бла-бла». Я же выкладывалась как могла. Боб должен был играть прячущегося маньяка, сбежавшего из французского сумасшедшего дома. Для него это было раз плюнуть». Джорджу Сандерсу ситуация безумно надоела, поэтому большую часть времени он спал. Зевая, он выходил из своей уборной, быстро что-то проговаривал и опять отправлялся спать. Его абсолютно ничто не волновало. Подумаешь, еще один слабый фильм. Я совершенно не могла работать в такой обстановке. «Поворачивайтесь быстрее!», «Эту сцену нужно скорее закончить», «Не задерживайте съемку» — только подобные фразы и раздавались на площадке. Придя к Дэвиду Селзнику, я сказала: — Вы всегда говорили мне, что поможете, если возникнут какие-то трудности. Может быть, вы попросите их еще раз сменить режиссера или заберете меня из этой картины? Я не могу работать с этим человеком. Ему надо командовать солдатами, а не актерами; он понятия не имеет, как обращаться с людьми, их чувствами. — Дело в том, — сказал Дэвид, — что я не могу вмешиваться в дела режиссеров других студий. Ван-Дайк — большое имя, он очень опытен. И, в конце концов, это только кино. Через пару недель все закончится. В следующий раз все будет намного лучше — у меня относительно тебя масса идей. Да, я знала, что, одолжив меня в этот фильм, Дэвид получил много денег, но мне самой не хотелось бросать начатое дело — я никогда не делала это раньше и, думаю, не сделаю впредь. Но я решила по крайней мере высказать режиссеру все, что о нем думаю. Когда в следующий раз он зашел в уборную, я сказала: — Почему бы вам не пойти в армию? Там принято кричать, маршировать. Вы ведь совсем не разбираетесь в чувствах людей, вы не умеете обращаться с женщинами. Вас не интересует ничто, кроме количества отснятых кадров. Вам неважно, какой получится фильм. Вы не даете нам возможности играть; вы не даете нам никаких советов. Почему вы не догадались надеть роликовые коньки? Ведь тогда можно еще быстрее передвигаться от одного места к другому. Он был удивлен, даже поражен. — Так-так, моя девочка, если вы позволяете себе разговаривать в таком тоне, то вот что я вам скажу: вас надо просто уволить. — Это было бы великолепно. Это то, на что я надеялась, когда шла к мистеру Селзнику. Но он не захотел забрать меня из фильма. Поэтому не будете ли вы так добры уволить меня сейчас же? Он затих и ушел. Немного погодя вынулся снова. — Неужели я действительно так груб и неприятен в общении с людьми? — Да. Мне никогда раньше не приходилось работать с людьми вашего типа. — Ну что же, не знаю, как это получится, но попробую измениться. А вы, кстати, мне очень нравитесь в этой роли. — Да, я делаю все, что могу, но радости от этого не испытываю. На том все и кончилось. Фильм вышел на экраны. Боб Монтгомери получил за свое исполнение восторженные отклики, оно было признано необычным и оригинальным. У него был легкий, комедийный дар, он находился в самом зените славы, все его обожали, а поскольку он играл этого психопата в непривычной манере, все решили, что это просто грандиозно. Никто понятия не имел, что происходило на самом деле, поэтому все обернулось как нельзя лучше. Для него.

[belkafoto.livejournal.com]

Голливудская обозревательница Лоуэлла Парсонс писала: «Ингрид Бергман — прекрасная актриса. И непонятно, почему «Метро-Голдвин-Майер» так печется о повышенной восприимчивости Гарбо, когда появилась столь одаренная шведская актриса здравого смысла». Лоуэлла Парсонс даже не подозревала, что Ингрид давно обожала несравненную и прекрасную Гарбо и была совершенно далека от каких-либо попыток превзойти ее или попытаться соперничать с нею. Она была самой красивой женщиной, и я считала все ее роли верхом совершенства. Но Гарбо не хотела встречаться со мной; может быть, она думала, что я собираюсь стать ее конкуренткой. Когда я впервые прибыла в Голливуд, Петер посоветовал мне послать ей цветы, что я и сделала. Я получила телеграмму, где говорилось, что она хотела бы повидаться со мной, когда я буду свободна. Еще она спрашивала номер моего телефона. Я пробыла в Голливуде три месяца, а цветы послала в самую первую неделю. Телеграмма же пришла за несколько дней до моего отъезда. Помню, как спустя некоторое время я рассказала об этом Джорджу Кьюкору, так как Джордж и Грета были большими друзьями. Я посетовала на то, что мы так и не встретились, отметила, что она проявила такую доброту, прислав мне телеграмму — правда, перед самым моим отъездом. Джордж засмеялся и сказал: «Ну конечно. Грета не послала бы телеграмму, не зная точно, что вы вот-вот уезжаете». Мне довелось увидеть Грету на «Коламбиа Пикчерс», где я снималась в моем втором голливудском фильме «У Адама было четыре сына». Мне дали уборную в Доме для артистов, хотя по своему положению я могла претендовать на помещение в Доме для кинозвезд. Но там все уборные были заняты. Если вы имели титул звезды, ваше имя появлялось на экране до названия фильма, а если простым артистом, то после. Конечно, уборная Греты располагалась в Доме для кинозвезд. Около Дома для кинозвезд постоянно дежурили два громадных черных лимузина — один для Греты, так как съемки часто проходили в миле от студии, и другой для меня. «Мне не нужен автомобиль, — сразу же сказала я. — Я люблю ходить пешком». Тогда Рут сделала мне внушение, ответив: «Прекрати. Если ты будешь ходить пешком, шофер потеряет работу, а у него жена и дети. Поэтому садись в машину!» e-reading.club

e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

Конечно, в первое же утро Гарбо и я, будучи шведками, то есть предельно пунктуальными натурами, вышли из своих уборных ровно в девять и по пути к машине оказались в нескольких шагах друг от друга. Но она не обратила на меня ни малейшего внимания, поэтому я тоже решила не улыбаться, не здороваться. Мне показалось, что, может быть, я стесняю ее. Поэтому в дальнейшем я обычно ждала у окна, пока она выйдет, а потом спускалась к своему автомобилю. В другой раз мы почти встретились, когда в Голливуд приехал Эйнар Нерман — шведский художник-мультипликатор, — которого я знала много лет. Он был знаком с Гарбо. Эйнар заявил, что хочет пригласить меня и Гарбо на ленч. Несколько позже, слегка удрученный, он сообщил мне, что она не готова к встрече со мной. Это меня удивило: не готова к встрече со мной. Я не представляла, что бы это могло значить. Потом, через некоторое время, я оказалась в доме Эйнара, и он сказал: «Не уходи пока. Через несколько минут должна прийти Гарбо. Останься. Ты должна увидеться с нею. Вы так похожи. Вы прекрасно вместе проведете время». «Я не могу этого сделать, Эйнар, — сказала я. — Я же знаю, что она не хочет меня видеть. Мне трудно тебе это объяснить, но я чувствую». Поэтому я уехала. Спустя много лет я оказалась на Барбадосе со своим мужем Ларсом Шмидтом. Был большой прием, вошла группа людей, в центре которых находилась Гарбо. Что мне было делать? Неужели меня опять ждет холодная встреча? Я спустилась вниз, в большой сад, где беседовали несколько гостей. Ларс и другие шведские друзья разговаривали с нею. Она, должно быть, спросила обо мне, потому что я поймала ее взгляд, устремленный на меня, затем она спустилась в сад и села рядом со мной. Я так волновалась, что не знала, что сказать. Но она сама начала разговор: — Мне кажется, вы очарованы Барбадосом. Я слышала, вы хотите купить здесь участок земли? — Да, — ответила я. — Нам очень нравится побережье немного подальше отсюда. Мы хотим построить там небольшой дом. — На вашем месте я бы этого не делала. Здесь все крадут. — Но это будет вовсе не роскошный дворец, а просто небольшой дом с грубой деревянной мебелью. Никакого антиквариата или чего-либо похожего на это. Мы собирались пользоваться им только пару месяцев в году, а на остальное время будем сдавать в аренду. — Но у вас украдут всю одежду. — Одежду? Но я привезла на Барбадос только купальник, пару шорт и пару брюк. Пусть приходят те, кто на это позарится. Она ничего не сказала, встала и ушла. Больше мы не виделись. Может быть, этот разговор объясняет ее отношение к жизни: она боялась, что кто-то у нее все отнимет.

[belkafoto.livejournal.com]

По-моему, самым грустным и ироничным в нашей голливудской встрече было то, что я начинала там свою карьеру, не зная, что триумф ее близится к концу. Она снялась в фильме под названием «Двуликая женщина», его ждал провал. Грета была так убита этим, погрузилась в такую депрессию, что решила больше вообще не сниматься. Как это вообразить? Представить? Ей было только тридцать пять лет, она была красивейшей и талантливейшей актрисой. Но с той поры она больше не снималась. Страшно представить, как все последующие годы она вставала по утрам и думала, чем же ей занять себя. Когда есть дети, внуки, это другое дело... Но остаться такой одинокой... Дэвид Селзник, очевидно, понимал, что нарушил постоянно повторяемое им обещание предоставить Ингрид Бергман самую лучшую роль, и поэтому выглядел слегка озабоченным. Он предложил ей сниматься в экранизации известного классического романа ужасов Роберта Луиса Стивенсона «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда». Селзник приберег для нее еще одну хорошую новость: после завершения «Доктора Джекила она получит главную роль в пьесе Юджина О’Нила «Анна Кристи». Спектакль пойдет в новом летнем театре Селзника, в Санта-Барбаре. На ее небосклоне зажглась еще и третья звезда, о чем сообщал журнал «Лайф». Эрнест Хемингуэй сам отобрал актеров и актрис, подходящих, по его мнению, для фильма по его роману, ставшему бестселлером, о гражданской войне в Испании «По ком звонит колокол». На роль Марии — молодой девушки, изнасилованной фашистами и нашедшей приют в горах у партизан,— он выбрал Ингрид Бергман. Он запомнил ее еще по «Интермецио» и решил, что эта роль — для нее. Ингрид была наверху блаженства. Она, конечно же, обожает «Доктора Джекила и мистера Хайда», ей всегда нравилась «Анна Кристи» О’Нила. Но это!.. Она не могла поверить в свое счастье. Она не представляла себя в этой роли. Мария была испанка и должна быть смуглой, темнокожей южанкой. Но если автор считает, что подходит она, — да, она готова и с радостью и нетерпением начнет эту работу. Телефон Дэвида Селзника продолжал звонить с истинно шведским упорством. «Да, Ингрид, конечно, я видел «Лайф». Да, ты, конечно, создана для этой роли. Но это относится к студии «Парама5Шт». Конечно, я могу оказать влияние на них и могу позвонить им, но послушай меня, моя милая; сейчас тебе нужно работать над «Доктором Джекилом», а потом начать репетиции «Анны Кристи». Да, да, я обещаю, что сделаю все, что в моих силах. Да, я знаю, что Эрнест Хемингуэй выбрал именно тебя. Если мое слово что-нибудь да значит, ты получишь эту роль. А теперь, сердце мое, будь хорошей девочкой, иди и учи роль для «Доктора Джекила». Это прекрасная роль». Дэвид хотел, чтобы Ингрид играла роль очаровательной, наивной невесты доктора Джекила, а Лана Тернер — роль Иви, дерзкой барменши, не сводящей завлекающих глаз с красивого доктора. Дэвид понятия не имел, что у Ингрид были совсем другие планы, которые она уже обговорила с блистательным режиссером Виктором Флемингом. e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

Разумеется, мне, как всегда, дали роль прелестной невесты, потому что я уже сыграла трех подобных девиц. Мне просто осточертело играть одно и то же. Поэтому я подошла к мистеру Флемингу и сказала: — Не могли бы вы поменять нас ролями? Дать Лане Тернер роль невесты, а я бы сыграла эту маленькую колючку, избалованную шлюху Иви? Он засмеялся. — Это невозможно. Что ты сделаешь со своей внешностью? Тебе же никто не поверит. — Откуда вы знаете? Вы видели меня в трех ролях и прекрасно понимаете, что эта роль та же самая, что и прежде. Но ведь я актриса! Он усмехнулся и сказал: — Я не верю, что ты сможешь это сыграть. Я имею в виду эту проститутку в баре. Это роль Ланы Тернер. — Но вы разрешите мне попробовать? — Селзник никогда не позволит тебе пробоваться в этой роли. Ты снялась в трех больших фильмах. Проба означает, что ты не уверена в том, что делаешь, то есть что ты — не звезда. А мистер Селзник не допустит, чтобы так обращались с его звездами. — Быть может, нам сделать пробу, ничего не говоря ему? Удивленный Флеминг спросил: — Ты действительно способна на это? — Ну конечно. Я до смерти хочу сыграть эту роль. Давайте сделаем пробу. Под общим секретом Виктор вместе со своим оператором и другими членами съемочной группы ночью сделали пробу. Потом меня часто спрашивали, зачем я это сделала. Начнем с того, что я просто полюбила эту девушку, барменшу Иви. Я все время думала о ней. Думала, как она ведет себя, как реагирует на все и всех. Кроме того, мне необходимы были разные роли; я не собиралась создавать в Голливуде тип «персиково-сливочной героини». Моя проба произвела впечатление на Виктора Флеминга. Он позвонил Селзнику и сказал: — Дэвид, я хочу поменять роли. Ингрид жаждет играть Иви. Дэвид закричал: — Да она просто не сможет сыграть такой тип. Дело в том, что Дэвид свято верил в голливудскую легенду: мальчик-лифтер всегда играет мальчика-лифтера, пьяница — пьяницу, медсестра — медсестру. В Голливуде получаешь роль и играешь ее веками. «Этого хочет публика, — говорят мне. — Она хочет видеть испытанный старый сюжет и знакомое всем лицо». — Да нет, она может, — сказал Виктор. — Я сделал пробу. Хочешь посмотреть? Я отправлю ее тебе. Отправил. У Дэвида вытянулось лицо, и он произнес: «Ну ладно, я согласен». e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

Целую неделю я провела в горах, у меня загорело лицо, шелушился нос. Глядя на меня с улыбкой, Эрнест говорит: «Ну что же, думаю, мне нет нужды волноваться . Он спросил меня об ушах. Видимо, его интересовало, как они выглядят, ведь Мария носит очень короткие волосы, поэтому уши не должны быть слишком уж некрасивыми. Но я решила, что он имел в виду мой слух. Поэтому я ответила: «Благодарю вас, слышу я хорошо. Мне кажется странным, — сказала я, — что вы выбрали для этой роли меня, ведь я северянка. Никогда не думала, что вы выберете меня на роль испанки». и он ответил: «Я видел испанок, похожих на вас. Многие из них высокого роста, блондинки. Не волнуйтесь, вы получите эту роль». Но я все равно волновалась, поскольку знала, что последнее слово остается за студией «Парамаунт», а не за автором. А там уже обсуждались другие претендентки. Итак, Эрнест Хемингуэй отправился в Китай. Вот, собственно, и все. После отдыха Петер обосновался в Рочестере, штат Нью-Йорк, чтобы закончить двухлетние курсы, по окончании которых он получал степень доктора медицины США. А на другом конце Америки, в Беверли-Хиллз, Ингрид сняла небольшую квартиру с чернокожей служанкой по имени Мейбл. Пиа, которой исполнилось два с половиной года, постигала английский значительно быстрее, чем ее мать. Ингрид стала владелицей побитого драндулета «крысиного», по ее определению, цвета, в который никому не придет в голову заглядывать. Она в принципе отвергала черные лимузины с шоферами. Старший смотритель автостоянки студии «МГМ» не может забыть тот вечер, когда она обнаружила, что бампер другой машины сцепился с бампером ее автомобиля. Она с трудом оттягивала железки то вверх, то вниз, пытаясь расцепить машины. К тому времени, когда на помощь прибыл смотритель, она уже со всем ставилась сама и взглянула на него, сияя торжествующей улыбкой. «Первая кинозвезда в моей жизни, которая не испугалась испачкать свои руки», — прокомментировал он этот эпизод. «Доктор Джекил» стал первым из моих американских фильмов, где я полностью изменила свой тип. Спенсер Треси особого счастья не испытывал (не из-за меня, у нас все складывалось нормально), ему вовсе не нравилось играть два противоположных, исключающих друг друга характера — здравомыслящего доктора Джекила и монстра мистера Хайда. Он хотел играть самого себя, воплощать свою индивидуальность. А она была полна обаянием, теплом, что, собственно, и сделало его великой кинозвездой. Он с отвращением играл раздвоенность характера, показывая отвратительную сущность жестокости и зла человека, живущего в мистере Джекиле. А я хотела играть именно это. Я жаждала стать совсем другой, приложить ко всему руку, играть все роли в мире. Спенсеру не нравились в фильме некоторые сцены. Особенно одна, где ему надо было взбежать по лестнице, неся меня на руках в спальню для весьма определенной цели. Виктор Флеминг показал эту сцену. Большой, сильный, он поднимал меня и взбегал со мной по лестнице, как с пушинкой. Спенсер взвыл: «А что будет с моей грыжей?» Они наспех соорудили какую-то перевязь, одним концом которой обмотали меня. За другой тянули в то время, когда Спенсер взбегал по лестнице. Он был позади меня, поэтому казалось, будто он сам несет меня на руках. Но все оказалось не так просто. Сначала меня подтянули так быстро, что Спенсер не смог даже ухватиться за меня. Виктор Флеминг сказал: «Поднимайте ее вверх с обычной скоростью. Попробуем еще раз». Это было самое трудное. Вверх-вниз, вверх-вниз, и так всю репетицию. Потом, на двадцатой попытке, перевязь оборвалась. Я свалилась прямо на руки Спенсеру. Он не смог удержать меня, и мы оба кубарем покатились по ступенькам. Каким образом ни один из нас не пострадал, не знаю. Это было просто чудо. Мы лежали внизу совершенно обессиленные, задыхаясь от хохота, пока Виктор мчался к нам — воплощение заботы и внимания. Он облегченно вздохнул, когда увидел, что его звезды в целости и сохранности и готовы к дальнейшей работе. e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

Виктор Флеминг был изумительным человеком. Хотя я общалась в Швеции со многими прекрасными режиссерами, этот человек многое добавил к моим познаниям. Когда он приближался ко мне, я уже по его глазам догадывалась, чего он от меня ждет; в моей жизни это бывало всего лишь с несколькими режиссерами. Я точно знала, когда Виктор доволен мною, когда сомневается, когда просто восхищен. Я долго не могла сыграть сцену, в которой он хотел показать встречу испуганной, истеричной девушки с жутким мистером Хайдом. Дело кончилось тем, что он подошел ко мне, взял за плечо, повернул лицом к себе и ударил крест-накрест по лицу — сильно и больно. У меня мгновенно потекли слезы. Отчего? От стыда, от удивления? Я была убита его поступком. Я стояла, плакала, а он вернулся к камере и прокричал: «Внимание, снимаем!» Даже операторы онемели, наблюдая, как я проплакала всю сцену. Но это было то, что он хотел. К тому времени, когда мы закончили фильм, я была страшно влюблена в Виктора Флеминга Но он вовсе не отвечал мне взаимностью. Я была только частью очередной картины, которую он снимал. Она написала в своей «Книге»: «Январь—март 1941 года. Ничто на тарелочке не преподносится. За все приходится платить. Я заплатила «Лихорадкой в раю» за «Доктора Джекила и мистера Хайда . Я заплатила бы любую цену за эту картину. Буду ли я когда-нибудь более счастливой в своей работе? Будет ли у меня роль лучше, чем эта малышка Иви Петерсон; режиссер лучше, чем Виктор Флеминг; партнер более замечательный, чем Спенсер Треси, и оператор лучше, чем Джо Рутенберг? Никогда я не была более счастливой, чем сейчас. Никогда не отдавала себя всю целиком. Впервые мне представилась возможность вылететь из своей клетки, которая отгораживала меня от окружающего мира. Я прикоснулась к вещам, которые существовали раньше, но я не осмеливалась на них смотреть. Я так счастлива благодаря этой картине. Я будто летала. Я не чувствовала никаких оков. Я улетала все выше и выше, потому что прутья моей решетки были сломаны». e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

31 августа 1941 года одна из нью-йоркских газет заявила: «Мисс Бергман воплощение мечты любого репортера о самой замечательной девушке в мире. Женщина, которая остается красивой, не пользуясь косметикой, которая не потеряла способности краснеть, у которой нет даже личного пресс-агента, которая стоит в очереди за билетами, если хочет попасть в кино, которая, короче, ведет себя вполне по-человечески. А если ко всем перечисленным достоинствам добавить, что эта дама еще и талантлива, то можно считать, Голливуд просто получил подарок. Некоторое изумление в профессиональных кругах вызвал тот факт, что мисс Бергман разразилась целым потоком ролей распущенных соблазнительниц. Ее последним кинопревращением явилась барменша в фильме «Доктор Джекил и мистер Хайд». А на этой неделе она порадует зрителей «Мэйплтон Тиэтр» в пьесе Юджина О’Нила «Анна Кристи». Когда мисс Бергман попросили объяснить причину столь неожиданных превращений, она спокойно сказала, что это была ее собственная идея. «Мой муж говорит, что гораздо лучше быть хорошей в плохом фильме, чем плохой в хорошем, — добавила она. — Но я бы предпочла фильм, хороший во всех отношениях»». Отзывы, приходящие со всех концов Америки, подтверждали, что молодая шведская актриса наделена оригинальностью. В Сан-Франциско одна из газет писала: «Подобно тому как северное сияние никогда не светило над экватором, так и в Голливуде не рождалось явления, подобного Ингрид Бергман. e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

Осенью 1941 года пресса сообщила, что Ингрид собралась в Рочестер побыть с мужем и ребенком и сделать вовсе ей не свойственную передышку. Они сняли симпатичный дом, и Ингрид сразу же написала Рут Роберто: «Дорогая Рути... Вот я и здесь, веришь или нет — хорошая жена и мать. Это действительно забавно, если воспринимать все всерьез и стараться быть совсем хорошей. В первые дни я только и делала, что выскребала грязь. Не знаю, что делал бы Петер без шведки в доме. Дом просто прелестен, и, если бы мебель была помоложе 1888 года рождения, это был бы не дом, а мечта. Сад невелик, но Пиа есть где играть. Рочестер очень мил, я здесь просто счастлива. Я знаю, что Петер любит Рочестер больше, чем любое другое место, хотя ему не нравится находиться так далеко от Голливуда. Я могу его понять. За всю нашу семейную жизнь — 1938, 1939, 1940 и 1941 годы — мы были вместе около двенадцати месяцев. И теперь с моими поездками в Голливуд, то туда, то обратно, все будет то же самое...» Петер ежедневно уходил в клинику, служанка Мейбл гуляла с Пиа и помогала по хозяйству, и Ингрид, посмеиваясь над собой, думала, что совсем неплохо быть домохозяйкой. Желая с самого начала установить с рочестерцами добрососедские отношения, они сделали ошибку, сообщив свои имена в телефонное управление. Когда местные газеты, полные гражданской гордости, доложили, что «Ингрид Бергман стала здесь домохозяйкой», начали раздаваться беспрестанные звонки и бесконечные просьбы: «Моя дочь очень хороша собой, и я уверена, она может стать кинозвездой, нельзя ли ей устроить пробу?», «Мисс Бергман, мой друг очень интересуется кино», «Мисс Бергман, не могли бы мы где-нибудь встретиться на часок?», «Мисс Бергман, можно забежать за автографом?». Любители достопримечательностей выстраивались в очередь, чтобы нажать на кнопку звонка, а потом посмотреть, кто же выйдет. Обычно дверь открывала раздраженная Метбл. Все это завершилось отнюдь не забавным инцидентом: то ли какие-то фанатики, то ли просто воры дважды забрались в спальню и украли безделушки Ингрид и несколько вещей из ее нижнего белья. e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

Ни полиция, ни пожарная команда ничем не могли помочь. Пришлось сметить номер телефона. В те нервозные дни, пожалуй, было одно лишь спасение — Нью-Йорк. Она уже подписала контракт на участие там в радиошоу со Спенсером Треси. Наконец Рочестер понял, что они живут как отшельники, и оставил их в покое. К тому времени Ингрид стала ощущать, что она хоронит себя заживо. Чем дальше, тем острее она чувствовала, что время, потраченное ею на что угодно, кроме съемок и игры в театре, опустошает ее. В какой-то степени спасал просмотр фильмов и спектаклей, но ничто не могло заменить «наркоманию творчества» — ее отчаянное и постоянное желание играть! 6 декабря она снова писала Рут: «Мое радиошоу потерпело фиаско. Кей вообще считает, что мне не следует там больше ничего делать, поскольку это может повредить всей остальной моей работе. Спенсер Треси читал свой текст так, будто стоял под дулом пистолета. Я попросила Дэвида откровенно высказать свое мнение, на что он сказал: «На радио ты многое теряешь. Все было не так уж плохо, но на экране ты мне нравишься гораздо больше». Правда, Петер сказал, что все было нормально, он даже употребил слово «хорошо». Знаешь ли ты, что Сигне объявилась в Нью-Йорке и мы с Петером были на ее премьере? После спектакля мы ушли втроем и проговорили до двух часов ночи... Мы с Петером все думали, верно ли она отнесется к нашим маленьким замечаниям по поводу ее исполнения. Мы обсуждали этот вопрос перед встречей с Сигне, и Петер решил, что мне нужно все ей выложить. «Но она разозлится и до конца жизни не будет со мной разговаривать, — сказала я. — А она моя подруга». Если ты ей ничего не скажешь, тогда скажу я. Больше некому», — ответил Петер. И он начал беседовать с Сигне, как он это делает со мной: то не так, это не этак... Я готова была залезть под стол. Я знала, что он говорит справедливые вещи, желая собеседнику только добра. Но мне самой после таких правдивых бесед хотелось надавать ему пощечин. А Сигне была непостижима. Она благодарила его, просила меня не вмешиваться. Велела вообще заткнуться. Представляешь? Я даже застонала. А он продолжал и продолжал. Я пыталась представить, что бы испытывала, если бы ее муж разговаривал со мной так, как Петер с нею. О господи, неужели я прошла с ним тем же путем: «Одну ногу ты приволакиваешь, морщина на переносице стала глубже. Следи за своими жестами, не тереби пальцы, когда разговариваешь, держи спину прямо. И потом, что ты все дергаешь головой влево, почему бы тебе для разнообразия не повернуть ее направо?» Мне кажется, он великолепен. Никто в мире не осмелился бы высказать мне подобные вещи. Я заявила ему, что даже если разлюблю его, то все равно жить без него не смогу. Что касается крутого нрава моего мужа, то, наверное, я получила больше, чем заслуживала, но боже милостивый, как я люблю его, и как я люблю тебя, моя Рут, потому что ты, как никто, понимаешь мои причуды. Собираюсь к «Шраффиту». Может быть, по случаю воскресенья наемся мороженого, но точно еще не знаю. В последний раз, когда я его поела, Петер сразу заметил, что я набрала целый фунт, и был очень удивлен, как такое может случиться после моей гимнастики. А вообще мне нужно избавиться от пяти фунтов». Вернувшись после короткого пребывания в Нью-Йорке, ей пришлось испытать острое чувство материнской вины: «Пиа — чудо. Просто невероятно, какая она прелесть. В первый же вечер, когда я осталась дома, она села в кроватке, посмотрела на меня и спросила: «Мама, это правда, что ты и завтра здесь будешь?» О боже, какой виноватой я себя чувствовала!» e-reading.club

[belkafoto.livejournal.com]

Позднее Ингрид писала: «Сейчас я вяжу для куклы Пиа свитера и юбки. Она необыкновенный ребенок. Я сказала ей, что на рождество мы отдадим те игрушки, что ей не нравятся, а другим детям понравятся. Сказала, чтобы она отобрала себе те, что ей больше всего нравятся. Сама я решила не вмешиваться. Рут, я чуть не расплакалась. Я смотрела, как она целый час занималась этим, и испугалась: вдруг она слишком жадная или слишком щедрая — не в состоянии отличить хорошее от плохого. Но у нее это получилось лучше, чем вышло бы у меня. Очень хорошие игрушки она отложила в сторону, сказав: «Этими я не так часто играю». Она оставила себе старую-престарую грязную куклу, а я, не подумав, воскликнула: «Ты действительно собираешься оставить эту грязнулю?» Она посмотрела на меня своими большими глазами и сказала: «Да, она грязнуля, но очень хорошая девочка». И это в три года! У меня все еще нет никакой надежды на что-либо определенное в феврале. Ничего не сделано. Ничего не куплено. Кей собирается замещать Дана О’Ши во время его отпуска, и тогда, может быть, произойдет чудо. Меня спасают только чтение и вязание». 12 января: «Дел, как всегда, масса. Дом, муж, ребенок — более чем достаточно для жизни любой женщины. Наверное, мы для этого и живем, не так ли? Но я о каждом дне думаю как о потерянном. Как будто жива только одна моя половина, а другая задушена, задавлена. Что мне делать? Если бы только увидеть хоть какой-то просвет.» 27 января: «Планирую свой день, как в школе. Много времени занимают письма и бумаги по утрам. Долго гуляю в парке с Пиа. Потом ленч; отвечаю на письма; играю на пианино; наклеиваю вырезки в альбом; пью кофе; занимаюсь английским; обедаю; читаю и наконец засыпаю. Кажется, дел не так мало. Снегу выпало до пояса. Пиа счастлива. Немного избалована, но не больше других детей. У Петера сегодня экзамен. Читает до полуночи, а я сижу около него и тоже читаю. Все это мне очень нравится. В час или в два мы немного закусываем, я засыпаю и весь день хожу сонная». Эрнест Хемингуэй и Гари Купер были друзьями с той поры, когда Гари впервые сыграл молодого солдата в фильме «Прощай, оружие!». Для Хемингуэя Купер был единственным, кто мог сыграть Роберта Джордана — преподавателя-идеалиста американского колледжа, влюбленного в Марию. Потребовались значительные усилия, чтобы «Парамаунт» смог вытащить Купера из «МГМ», но наконец все было решено. Правда, когда дело дошло до Марии, в «Парамаунте» задумались. Дело в том, что студия была связана контрактом с очень красивой актрисой и знаменитой балериной Верой Зориной. В «Парамаунте» знали, что в этой роли Хемингуэй хотел видеть Ингрид Бергман, но они уже ублажили его, взяв Гари Купера. Им не было смысла выкладывать еще 150 тысяч долларов на вторую звезду, когда Вера Зорина ждала и хотела этой роли. Сэм Вуд тоже предпочитал участие Ингрид Бергман, но, как старый профессионал, он понимал выбор «Парамаунта». Кроме того, Вера обладала талантом и красотой. Никто в Америке не слышал о Вивьен Ли, пока Селзник не снял ее в роли Скарлетт О’Хара. Вера могла стать такой же большой звездой, как Ли. Письмо, которое написала Ингрид Селзнику в ответ на его телеграмму, было проникнуто грустью. «Я благодарю Вас за сообщение о сложившейся ситуации. Я очень сожалею о потере этой роли не только потому, что она интересна, но, главное, из-за того, что она стала бы бриллиантом в нашей короне, а я знаю. Вы хотели бы этого. Причины, которые выдвигает Вуд, мне, конечно же, кажутся весьма нелепыми. Мой рост, например. Как же. Вы думаете, удавалось мне дурачить всех рядом с такими мужчинами, как Бёрджесс, Спенсер Треси и Уорнер Бакстер? Имея за плечами такую тактику в ходьбе с согнутыми коленями, рядом с Купером я определенно выглядела бы малюткой, и, думаю, он воспринял бы это нормально. Я очень ценю Вашу мудрость в ведении различных дел. С Вашей мудростью и моей интуицией мы можем далеко пойти. В этой ситуации Ваша последняя строчка в телеграмме вдохновляет меня: «Подобного рода трудности не отразятся на будущем Ингрид». Лучше уж я буду играть в Вашем дворике, чем в ненадежном соседском. Если бы еще мне удалось забыть старую шведскую поговорку: «Пока травка подрастет, коровушка помрет». Впрочем, я уверена, что все будет прекрасно». e-reading.club