"Когда я со старюсь"

[arbeka]

"Когда я со старюсь"

((У каждого из населяющих ЖЖ, свой роман с этим "печатным органом" (и Цербером ЕГО, козлом). Меня, с самого начала, завораживали жизненные истории. Которые рассказывались в мало-попу-лярных журналах. Иногда думалось: как странно, эта дева, которую ни за какие бабки не уболтаешь сняться голой, совершенно задарма и добровольно обнажает свою душу.
Возможно, потому что душа бессмертна и ничейна, а тело - тленно, и собственно.))
.................
Трамвайное, про старушек
Вчера вечером я поняла, какой старушкой могу стать со временем.

Ехала я в трамвайчике. На остановке «Рынок» две огромные, громкие, слоноподобные девахи запихали в вагон крошечную, седую старушку в голубом плащике. Из их весьма громких разговоров я поняла, что старушка – потерялась, а они взялись ей помочь и вот уже битый час они катаются вместе с ней туда-сюда на 27-ом трамвае в надежде, что она вспомнит и покажет, где живет.

«Она ничего не помнит, ваще ничего, ваще аут полный» - сокрушались они так, будто это была потерявшаяся собачка, а не потерявшийся человек. Мне показалось, что им нравится их приключение. Старушка растерянно смотрела вдаль. Я подумала, что она давно бы пришла в себя и нашла дорогу домой, (а возможно, она и не теряла её вовсе), если бы не эти две великанши, распираемые теперь от сознания собственного великодушия и человеколюбия. «Рынок, где рынок» вдруг поинтересовалась старушка. Наступила выразительная тишина, тут я вышла, была моя остановка.

Это была настолько «я», что стало жутко.
Я тоже не могу четко объяснить, где находится мой дом. Езжу на трамвае туда-сюда, а вокруг большие и громкие люди.

Часто, кляня себя, прохожу мимо лежащего на асфальте, утешая себя тем, что это пьяный, это пьяный, это пьяный, потому что прикоснуться к чужому человеку, к чужой жизни – не умею. Это неправильно и стыдно.
Но иногда вмешиваться в чужие сценарии не нужно категорически..

https://polinina.livejournal.com/216916.html

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

В хозяйском серванте, за гадким стадом зодиакальных животных обнаружилось собрание сочинений Антона Павловича Чехова в 18-и томах.
Читаю рассказы Чехова на ночь.
Большая часть – совершено новое для меня, никогда раньше не читаное.
И, в общем, оказывается, что с этим писателем я практически не знакома. Стыдобища!
И даже вроде бы знакомый, из школьной программы рассказ «Попрыгунья» прочитался как будто в первый раз и задел так, что я не могла уснуть полночи.

Много мыслей в голове крутится (например, как можно друг за другом, почти без паузы написать довольно беспомощный, тщетно пытающийся рассмешить рассказ «Налим» и грустный, тонкий рассказ «Егерь»), но литературоведы-то наверняка давно уж всё сказали за меня.

Очень много замечательнейших подробностей.
Лакей с ватой в ушах.
Две кровати в детской, в доме обнищавшего чиновника – на одной спят трое поперёк, на другой двое вдоль.
Слёзы, капающие в раскрытый чемодан.
Грудь, на которую можно поставить самовар и поднос с чашками.
Книги в лавке по рублю пять копеек за пуд.

Выставка Эдуарда Кочергина в Мраморном дворце, в Питере, в январе – самое светлое выставочное впечатление этого года.
Оказалось, что этот замечательный художник ещё и пишет рассказы. Унесла из «Библио-глобуса» последний экземпляр его сборника «Ангелова кукла».

Писателем он, к сожалению, оказался невеликим.
К тому же то, о чём он рассказывает – о послевоенном детстве и уничтоженной по доносу семье, о детприемниках, побегах, воровстве, многолетней дороге из Омска в Ленинград, о разного рода «отбросах» общества – всё это так страшно, что похоже на сказку. Просто неправдоподобно местами.
Немного более спокойны по интонации рассказы о работе в театре, о 60-х, но и они не менее страшны. Есть несколько поразительных эпизодов.

Бывший петроградский революционный матрос, мародер и насильник, аккуратный старичок-паралитик, сидящий неподвижно на диванчике, сложив руки на коленях, в пушистом свитере и белых вязаных носках.

Танцплощадка на месте старого церковного клабища вгороде Тотьма.

Гениальный театральный плотник, вепс, изготовивший сам для себя гроб и хранящий его в разобранном виде дома за трельяжем..

Коммуналка, населенная состарившимися комсомолками из Пскова, когда-то бригадой приехавшими на восстановление города после гражданской войны. Шесть комнат, в которых диким образом перемешалась обстановка, явно принадлежавшая когда-то одной семье, одному дому – замечательный столовый гарнитур, детская мебель, спальня.. В седьмой комнате, самой маленькой и темной, живет единственный законный наследник всего этого роскошества. У которого от семьи осталась на память только пожарная каска отца. Без сожаления он продает театральному художнику альбом с семейными фотографиями. «Не жаль, -говорит он, - всё пропало, жизнь, родные, дом, а это хоть у вас быть может сохраниться».
«Человек – это звучит больно» - добавляет он напоследок.