она не умеет одеваться

[arbeka]

((вам пир))

"Парижские острословы смеялись, что парижанкам достаточно одной только рубашки, чтобы быть одетыми по моде. Эта мода получила название а-ля соваж («a la sauvage» — нагая). В Англии её популяризовала Эмма Гамильтон.

«Все в женском костюме было направлено на обрисовывание формы тела. Прозрачная батистовая рубашка позволяла видеть всю ногу, украшенную над коленом золотыми обручами. Если у женщины не видны были ноги от туфель до ягодиц, то говорили, что она не умеет одеваться. Когда дама шла, платье, кокетливо подобранное спереди и позади, обтягивающе показывало всю игру ягодиц и мускулов её ног при каждом шаге»[1].

Comments

поползновения декольте

[belkafoto.livejournal.com]

Но когда Наполеон стал императором, период революционных вольностей сошёл на нет, и хотя общий силуэт сохранился, оголяться дамы стали намного меньше, декольте поползло вверх.

[belkafoto.livejournal.com]

Простые, как правило, однотонные светлые платья дополнялись множеством аксессуаров и украшений. Женщины носили белые длинные шелковые перчатки и чулки (с серебряными стрелками, вышивкой с гирляндами дубовых и лавровых листьев); для прогулок по улице брали шелковые зонты и ридикюли.

[a-garvey.livejournal.com]

это кто же a la sauvage перевел как "нагая"?

кто же a la sauvage перевел как "нагая"?

[belkafoto.livejournal.com]

Вика придумала. "Дикий" - было бы точнее? ("дикарский" - по сути).

Re: кто же a la sauvage перевел как "нагая"?

[a-garvey.livejournal.com]

Я бы перевел "как дикарка", "под дикарку". Но мой французский далек от совершенства.

"под дикарку"

[belkafoto.livejournal.com]

По мне, вполне достойный вариант. Интересно, что русский вариант "прозрачно одетой женщины", мне решительно не вспоминается.
Разве что, опять же французское, "неглеже". Но ведь это, типа "небрежно одетая". Хотя, думается, "неглеже" могло быть и специально одетая небрежно.

[nebotticelli-xl.livejournal.com]

Раздета по моде))

Раздета по моде))

[belkafoto.livejournal.com]

Точно! Странно находится на пляже в длинной юбке... хотя и такое бывало.

[pascendi.livejournal.com]

a la sauvage значит "под дикаря".

"под дикаря"

[belkafoto.livejournal.com]

Ага, френд из далекой Канады уже уточнил.

[belkafoto.livejournal.com]

Так вот, если не касаться удовольствия уже принаученных людей, которые и так интересуются познанием, и которые могут его получить - у нас свобода, хочешь курить аквариум, кури - а если говорить о других людях, - какой у них может быть интерес?

Скажем, как я мог видеть (конечно, это всего лишь мои впечатления) в современном мире у людей слабее онтологический интерес. То есть значительно меньше внутренний интерес к тому, как на самом деле устроен реальный мир. Интерес есть, но он слабее. Вместо него - нечто более идущее изнутри души - фантазии, сочтенные ценными эстетические образы, способы получения определенных настроений и состояний. То. что в мире есть, оказывается, вот такая букаха или рыбка, более не производит потрясающего впечатления - как-то по дефолту считается, что - да, в мире до черта чего есть, это и так понятно. а интересует - ну, вот это. Люди теперь пристальнее вглядываются в культуру, в состояния психики - в человека. Конструкторский зуд теперь удовлетворяется скорее программированием, чем возней с металлом.

Может быть, я ошибаюсь и люди иные. Это ладно. Важнее, - какие же задачи могли бы быть у популяризации науки в этом мире тихо слабеющего интереса к реальному миру и пресыщенности горами знаний. Как может наука помочь сделать шаг вверх - современным людям, устроенным вот именно таким образом?

[belkafoto.livejournal.com]

Нечто было, и прошло, и не вернется: больше нельзя показывать толпе профанов нехитрые химические опыты, удивить известием о кенгуру. Ситуация с проникающим в массы просвещением - это ситуация XIX века. Всё.

Вы ошибаетесь. Сегодня весьма популярны ютуб-каналы именно, что научно-популярного направления. Сам подписан на десяток таких, и могу уверенно сказать: качество их и популярность существенно выросли за пару-тройку лет. А TED - он и вовсе аншлаги собирает, как в свое время Фарадей и Левенгук.

Что было - то и будет. Что делалось - то и будет делаться. Нет в этом ничего нового, потому что нового вообще нет, а кто умножает знания - тот умножает скорбь :)

https://www.youtube.com/channel/UCBbnbBWJtwsf0jLGUwX5Q3g
https://www.youtube.com/channel/UCsvqEZBO-kNmwuDBbKbfL6A
https://www.youtube.com/user/TheRedNile

[belkafoto.livejournal.com]

Достану из закромов:

"На волне современного увлечения информационными технологиями (ИТ) многие склонны путать знание и информацию. Информация может быть на любом носителе, её копирование и воспроизведение — задача чисто техническая. Знание — информация понятая человеком. Информация может стать знанием только в голове человека, причём эту информацию мало туда ввести (выучить), надо ещё и понять.

Даже простой ввод информации в голову человека (выучивание) — нетривиальная задача, трудоёмкость которой может различаться в разы. Формализуемы только самые примитивные и неэффективные методы, такие как зазубривание. Понимание информации существенно облегчает её выучивание, но понимание плохо формализуемо и у разных людей может протекать по-разному. Пониманию какой-либо информации способствует общение с человеком, который эту информацию уже понял, т. е. даже если знания получаются из книги, или технического устройства, его усвоение облегчается при наличии учителя, который способен понять (часто угадать) затруднение ученика и, исходя из своего понимания предмета, ответить на (не всегда высказанный) вопрос."

[belkafoto.livejournal.com]

Науку в XIX веке, как мне кажется, несколько идеализировали. То есть полагалось, что это средство достижения истины, после которого наступит некое всеобщее счастье. В литературе, как мне видится, это довольно хорошо заметно. Учитывая то, что всё это шло на волне отказа от религии, понятно, что на науку навесили функции, ей несвойственные, а по итогам наступило разочарование. Сейчас многие, как вы верно написали, отмечают сосущую пустоту внутри, но здесь нишу естественной науки, на мой взгляд заняла психология, которая показывает что там у человека внутри и как с этим дальше жить (отдельный вопрос насколько удачно это получается). Как может помочь наука сделать шаг вверх современным людям? Ответ будет несколько маркетинговым. Мне кажется, если наука покажет человеку, что изучая внешнее, природу, он тем самым узнает себя (как часть природы), то это поможет человеку определить свое место в мире и в общем найти себя. Звучит, возможно, идеалистично, но я не вижу другого ответа.

[belkafoto.livejournal.com]

Но помимо этого именно наука за 1850-1950 изменила жизнь людей кардинально и казалось, что этот темп сохранится. Наука или технологии? Что пропагандировать? То есть, к примеру, электричество или паровая машина безусловно очень сильно изменили мир, но с точки зрения фундаментальной науки, что там такого прорывного то? Скорее появилась возможность внедрения уже известного в промышленных масштабах, но это именно технологии, там другие пружины работают, начиная с экономики, заканчивая политикой. В XX веке физики да, повлияли сильно одной только ядрёной бомбой, но как только выходим на массовое производство этих ядрёных бомб, много там остается от классического ученого-физика? Прикладники, при всём моем к ним уважении, но это не фундаментальная физика. Аналогично с компьютерами и инетом. Они повлияли не потому, что их изобрели, а потому что стали массовыми. Но это технологии, а не вполне наука все-таки. Так кого пропагандировать ради развития науки? Гиков, любящих собирать роботов, или кто в телескоп смотрит без практической пользы для человечества?

[belkafoto.livejournal.com]

а в чем же такое радикальное изменение? Сэру Дэви в химическом институте на вашей иллюстрации нужно было проявить недюжинные способности, чтобы эти эксперименты, с переднего края науки, производимые, может в десятый раз в мире в этот момент, без удобных пробирок и разработанных техник, интересно и надежно показать публике. Современным химикам куда проще ставить тот же опыт - их учат на демонстрациях с университета, у них чистые надежные реактивы и века накопленного опыта. Так что чтобы удивить публику им и нужны другие, более сложные и зрелищные и лучше поданные эксперименты.

А вот священникам тем более грех жаловаться :) У них налицо деградация искусства презентации. Их предшественники, чтобы паству привлечь, делали вещи куда масштабнее, дороже, и зачастую не менее сомнительные теологические в то время. Тут и переход на соул в баптистских черных церквях в ХХ веке, и перевод Библии на сотни языков в XIX, и новая музыка от Баха и прочих в XVII-XVIII, и иконы/статуи, и перевод богослужения на национальные языки с латыни/старославянского. Но по сравнению с еще более ранними, которые десяток-другой процентов местного ВВП по 400 лет подряд тратили на готические соборы, это все меркнет. Подумаешь, тактильные игрушки, тоже мне, "эстетическая сторона". Вот Руанский собор - это "эстетическая сторона".

[belkafoto.livejournal.com]

Два постулата, на которых все строится, но которые не совсем верны (точнее, верны только локально, не во всех обществах).

1. "В современном обществе наука существует, по большому счету, для бизнеса и войны"
В современном развитом обществе наука существует благодаря потребности в прогрессе, как ни наивно это звучит. Медицина, новые технологии, делающие жизнь удобнее и сохраняющие окружающую среду, престиж страны (в котором военное доминирование имеет далеко не главное значение). Бизнес тут, конечно, тоже вовлечен, необходим для практической реализации идей и получает финансовый профит. Но запрос на науку идет не от него, а от некоей передовой части общества, обладающей образованием, социальным статусом, властью и - вследствие этого - амбициями, идущими намного дальше быстрого заколачивания бабла на новом гаджете или утверждения своей альфа-самцовости через обладание мощной бомбой. Отсюда второй пункт:

2. "значительно меньше внутренний интерес к тому, как на самом деле устроен реальный мир"
Мне кажется, тру ботаников с исследовательским зудом, которым действительно интересно, как устроена живая клетка или галактика, всегда было и есть относительно немного. Чуть больше тех, кто в принципе открыт и любопытен, но глубоко внутрь лезть не собирается (это, например, те довольно многочисленные люди, которые ходят в университет на субботние популярные лекции про черные дыры и криспер). А вот кого очень много - это тех, кто понимает что интерес к науке и знаниям это такой ярлычок принадлежности к определенному социальному слою, билет на социальный лифт, который отличает тебя от неразвитых, необразованных и туповатых, обреченных на простые непрестижные работы и примитивные развлечения. Привести детей на занятия "популярного детского университета" - это вопрос престижа, так же как ежегодные горные лыжи и посещение выставок современного искусства. Пишу про свою окружающую реальность, но в советском союзе популярность науки ведь тоже во многом была обусловлена модой и идеологией, а совсем не обостренным онтологическим интересом населения. И вот на этот крючок, мне кажется, и можно ловить простые души. Пока наука и знания престижны, к ним будет интерес, который при правильном популяризаторском подходе вполне может перерасти из социально-обусловленного в истинный онтологический.

"Люди теперь пристальнее вглядываются в культуру"
Люди всегда вглядывались и вглядываются только в одно - в себя, ну или в бога, что то же самое. И если ваше наблюдение в среднем верно и не обусловлено модой, престижем, социально-политическими катаклизмами, то получается, что в какой-то момент коллективное бессознательное разочаровалось в научном методе как в способе познания самого себя. Не сработал он как зеркало для отражения собственной сущности, со всеми накопленными знаниями про букашек, днк и туманности. Отсюда переключение - или возврат? - к интуитивным подходам.

[belkafoto.livejournal.com]

Сначала - два мелких несогласия.
В современном обществе наука существует, по большому счету, для бизнеса и войны. Если б не эти два монстра, где бы она была?
Извините, а Ваша собственная специальность и то заведение, в котором Вы работаете, - они для бизнеса или для войны?

Слегка упрощая, можно даже сказать так: фундаментальная наука - это такая, где результаты исследований (в момент их получения или сразу после) не имеют очевидного использования - ни для бизнеса, ни для войны, ни для общественного блага. Потом, может быть, им применение найдется. Может, лет через пять. Может, через триста. А может, и никогда.

Беда в том, что фундаментальной наукой сегодня тоже невозможно успешно заниматься в монастырском садике 7 на 35 метров в свободное от основной работы время. Это занятие сегодня высокопрофессиональное и дорогое - даже в относительно дешевых дисциплинах. Значит, надо просить деньги у государства или у фондов. А чтобы они дали, надо уметь объяснить им, на что, собственно, эти деньги пойдут. Да так, чтобы им захотелось их дать - заранее смирившись с тем, что эти деньги, может быть, никогда не вернутся.

Но монстры активны, и наука вполне сама с их помощью о себе позаботится. Так что с просвещением масс дело вовсе не в науке
Да вот, оказывается, что не все так просто. Война - леший с ней, а вот бизнес в конечном счете ориентирован на потребителя. И если потребитель этот невежествен, суеверен и предпочитает верить фигне, то и бизнес, немного подергавшись, в итоге говорит ученым: знаете, мол, ребята, ваши идеи, безусловно, прекрасны, но не для того быдла, которое составляет основную массу наших клиентов поищите для них другой глобус рынок, а мы, пожалуй, больше вас финансировать не будем.

Посмотрите, что творится, например, с трансгенными технологиями - огромное и потенциально невероятно выгодное направление влачит жалкое существование. Не потому, что что-то оказалось невозможным, а потому, что потребитель не хочет. Соответственно и наука на этом поле сегодня сбирает весьма скудный урожай - хотя одна только эта отрасль по идее должна была кормить целую армию ученых, в том числе пару полков фундаментальных.

Ну вот, а теперь по существу. Да, все так, как Вы говорите. В прежние времена просветители - и не только сэр Хэмфри, но и какой-нибудь Чамберс или Жюль Верн, сами не занимавшиеся исследованиями - могли обращаться к своей аудитории с высоты знания, которым располагали они и не располагала она. Сегодня такая позиция немыслима ни для кого. Популяризатор и его (потенциальный) читатель-слушатель априорно находятся на одном уровне. Даже если по ходу дела выяснится глубокое невежество читателя (по крайней мере в той области, о которой ему рассказывает популяризатор) - это может быть только результатом их коммуникации, но никак не исходной точкой. И вывод о таком невежестве будет иметь хоть какую-то ценность только если его сделает сам слушатель.

Как в такой ситуации работать, как рассказывать о науке? Не знаю. Но рассказывать надо. Не только для избежания и преодоления таких ситуаций, как с трансгеникой, но и просто для замыкания обратной связи. Общество (или хотя бы та его часть, которой это интересно) должно иметь возможность знать, на что именно идут те деньги, которые оно тратит "на науку".

И последнее. Разумеется, в популяризации науки можно (и, наверно, нужно) использовать современные информационные технологии. Но вот идея превращения музеев в интерактивные игротеки мне все-таки кажется туфтой. Хотя бы потому, что подобных игротек в нашем мире и так предостаточно, а музей - с его неизбежными ограничениями - им в этом качестве гарантированно проиграет. Если, допустим, зритель не ходит на трагедии, а предпочитает варьете, это еще не значит, что Геннадий Несчастливцев, нацепивший пышную юбку и пляшущий канкан, будет иметь успех у публики.

Музей ценен подлинностью своих "единиц хранения". Не у всякого музея они уникальны, но у всякого - настоящие (иначе это не музей). Вот этот актив в нашем мире имитаций и симулякров и надо бы как-то разыграть.

[belkafoto.livejournal.com]

Это кризис не общества, а фундаментальной науки. Научное сообщество за последнее столетие выросло в сотни и в тысячи раз, а число совершаемых фундаментальной наукой судьбоносных открытий упало почти до нуля. Что в этой ситуации популяризировать, не очень понятно. Разве что прикладную отраслевую науку. Так она и так довольно популярна

[belkafoto.livejournal.com]

Как Чехословацкий корпус оказался в Советской России.
Этот момент почему-то всегда опускается и создается впечатление, что корпус естественным образом вот просто так ехал в сторону Владивостока.

Ехал он противоестественно.
В январе 1918 г. Масарик вступает в переговоры с французской военной миссией в Киеве.
8 февраля официально заявляет, что чехословацкие войска являются составной частью французских вооруженных сил. Все чехословацкие части находятся на линии Киев-Житомир - т.е. полностью на территории Украины.
На Украине в это время идет борьба за власть между Центральной радой, местными большевиками и другими игроками помельче. Выигрывает пока Центральная рада.
Большевикам, которые в Москве, французские войска где-то на охваченной войной Украине не то чтоб фиолетовы, но даже есть надежда, что они хотя бы, как войска Антанты, дыры на фронте с немцами заткнут.
В это же время Масарик заявляет о полном нейтралитете чехословацкого корпуса в борьбе большевиков и Центральной рады.
В конце февраля Рада заключает соглашение с немцами и австрийцами и те начинают наступление по всему фронту. Войска Рады просто уходят, большевики, местные ополченцы, отморозки и всякие мелкие отряды пытаются огрызаться, тормозить немцев и взывают о помощи.
Чехословацкий корпус заявляет, что оказывая помощь большевикам он тем самым нарушает нейтралитет по отношению к Раде. Поэтому корпус снимается, поднимает лозунг "Во Францию!" и едет в РСФСР. Т.е. французская часть прямо отказывается идти в бой с врагом (не бежит, не отступает под давлением), но никаких репрессий не следует.
В марте Масарик приезжает в Москву и требует пропустить корпус сначала в Мурманск или Архангельск - это логично и близко к европейскому театру мировой войны. Большевикам на тот момент вообще нечем задержать продвижение 50 тысяч вооруженных обученных солдат, движущихся пока компактной массой. Они дают согласие на определенных условиях. Масарик твердо гарантирует нейтралитет.
В это же время возобновляются переговоры в Бресте, наступление немцев приостанавливается. Чехословацкий корпус внезапно перестает спешить и заезжает на территорию РСФСР частями, скапливаясь на территории Пензенской губернии. Так же внезапно французы и англичане отказываются подгонять пароходы в Мурманск и Архангельск по надуманным предлогам (типа в Мурманске бедных чехословаков могут захватить озверелые белофинны). И всплывает Владивосток, куда чехословаки и начинают крайне медленное движение.

[belkafoto.livejournal.com]

В большинстве американских изданий снимок Ричарда Дрю появился лишь однажды, чтобы потом исчезнуть навсегда. Газеты по всей стране — от Memphis Commercial Appeal до The Denver Post — были вынуждены отбиваться от обвинений в том, что они используют чью-то смерть, лишают погибшего достоинства, вмешиваются в частную жизнь и превращают трагедию в подобие порнографии. Большинство авторов возмущенных писем настаивали на факте, не нуждавшемся в доказательствах: тот, кто видит снимок, должен знать, кто на нем изображен.

И хотя фотография Дрю мгновенно стала символом и объектом нападок, кто был изображен на ней, по‑прежнему оставалось тайной. Поэтому редактор газеты Toronto Globe and Mail отправил репортера Питера Чейни на поиски Падающего человека. Поначалу Чейни пришел в отчаяние: в те дни весь Нью-Йорк был обклеен снимками тех, кто пропал или не выходил на связь. Но затем, взяв себя в руки, он отдал снимок в фотостудию, где его увеличили и почистили. Детали прояснились: Чейни показалось, что человек на снимке — не темнокожий, а смуглый, возможно, латиноамериканец. У него была небольшая бородка. То, что казалось белой рубашкой, выбившейся из брюк, оказалось подобием куртки, вроде тех, что носят сотрудники ресторанов. В «Окнах мира» погибли 79 сотрудников и 91 постоянный посетитель; похоже, Падающего человека следовало искать среди них.

Чейни целый вечер обсуждал эту тему за ужином с друзьями, после чего отправился на Таймс-сквер. С момента теракта прошло восемь дней. Было глубоко за полночь. Снимки пропавших по‑прежнему покрывали все стены. Один из них привлек внимание репортера. На нем был человек, работавший в «Окнах мира» шеф-кондитером. Он носил белую куртку, у него была небольшая бородка, и он был латиноамериканцем. Его звали Норберто Эрнандес. Прихватив фотографию, Чейни направился в Квинс к родственникам Норберто — его брату Тино и сестре Милагрос. Да, сказали они, взглянув на снимок, это он. Тем страшным утром Милагрос смотрела репортаж о падавших из окон людях — до того, как подобные кадры исчезли с экранов. Один из них, летевший с грацией олимпийского прыгуна в воду, поразил ее сходством с братом. Взглянув на снимок, она узнала его. Теперь Питеру Чейни оставалось лишь подтвердить свои заключения, поговорив с женой Норберто и его тремя дочерьми. Но они отказались разговаривать — особенно после того, как останки Эрнандеса, его туловище и рука, были идентифицированы с помощью анализа ДНК. Репортер решил прийти на похороны, взяв с собой снимок Дрю. Он показал фотографию Жаклин Эрнандес, старшей дочери Норберто, та мельком взглянула на него, затем подняла глаза на Чейни — и приказала журналисту удалиться. Чейни запомнил ее слова, полные боли, гнева и обиды: «Этот кусок дерьма — не мой отец».

[belkafoto.livejournal.com]

Сопротивление снимку — точнее, всей картине — началось сразу, уже в момент трагедии. Мать шептала плачущему ребенку: «Наверное, это просто пчелки, солнышко». Билл Фиган, заместитель начальника пожарной бригады, прогонял случайного прохожего, который снимал прыгающих из окон людей на видеокамеру, требовал выключить ее, крича: «Неужели у вас нет простого человеческого сострадания?» — перед тем как сам погиб под обломками рухнувшего здания. Из всех снимков, сделанных в тот день, пожалуй, наиболее тщательно запротоколированный день в истории — лишь фотографии падающих людей, по всеобщему молчаливому согласию, стали табу, лишь от них американцы гордо отворачивали взгляды. Весь мир смотрел на то, как люди массово сыплются из окон верхних этажей северной башни, но здесь, в США, мы видели эту картину лишь до того, как шефы медиахолдингов решили избавить нас от душераздирающего зрелища — из уважения к семьям тех, кто погибал у всех на глазах. На CNN пленку с прыгавшими людьми крутили, пока люди, сидевшие в пресс-зале, еще толком не понимали, что происходит. Затем случилось то, что Уолтер Айзексон, в то время начальник службы новостей, назвал «тягостными спорами» с «теми, кто определяет правила». В итоге было решено показывать лишь те кадры, где лица людей закрыты или неразличимы. Но вскоре и они исчезли из эфира. И так было повсюду. Авторы фильма «9/11», собранного из документальных кадров, Жюль и Гидеон Ноде включили в него лишь запись звука, потрясавшего землю, когда в нее врезалось человеческое тело. Создатели драмы «Руди», где Джеймс Вудс сыграл мэра Джулиани, сначала включили в свой фильм кадры с падающими людьми, но затем все же вырезали их. На обширной выставке «Это Нью-Йорк», собравшей массу профессиональных и любительских фотографий, сделанных 11 сентября, был представлен лишь один снимок летящего из окна человека, да и тот был сделан с очень большого расстояния. Кто-то из посетителей откомментировал его на сайте выставки: «Вот почему мне нравится идея цензуры в прессе».

Те, кто прыгал, как и их изображения, все дальше уходили в небытие, становились принадлежностью малопочтенных интернет-сайтов, щекочущих нервы посетителей шокирующими кадрами. Нация вуайеристов причислила желание видеть самые неоднозначные картины самого тяжелого дня в ее истории к проявлениям вуайеризма — как будто люди, бросившиеся с высоты, не были самым ярким воплощением всего ужаса этого дня, а, напротив, имели к нему лишь опосредованное отношение. Эдакий незначительный эпизод, который лучше забыть. Но это был не просто эпизод.

Наиболее достоверные оценки числа тех, кто в тот день совершил прыжок в смерть, сделали The New York Times и USA Today. Они оказались очень разными: консервативная Times просто подсчитала число бросившихся из окон на пленках, которые удалось найти журналистам издания. Получилось пятьдесят человек. В USA Today, добавив к найденному в видеоматериалах свидетельства очевидцев, пришли к выводу, что из окон выбросились, по крайней мере, две сотни человек. Газета утверждает, что власти не стали спорить с их подсчетами. Невыносимыми кажутся обе цифры, но если правы журналисты USA Today, то окажется, что от 7 до 8 процентов погибших 11 сентября нашли свою смерть, выбросившись из здания. Если же мы возьмем только северную башню, где число прыгавших было выше, окажется, что так погибла каждая шестая жертва.

[belkafoto.livejournal.com]

Эрик Фишль не ушел и не отвел глаза. За год до 11 сентября он делал снимки модели, раз за разом падавшей на пол студии. Эти фотографии должны были стать основой для его новой скульптуры. Фишль потерял друга, оказавшегося в ловушке на 106-м этаже северной башни, и теперь, работая над изваянием, хотел выплеснуть всю силу своих чувств, сделав его памятником «экстремальному выбору» — тому, что стоял перед прыгнувшими. Девять месяцев он работал над бронзовой статуей выше человеческого роста, которую назвал «Падающей женщиной». Женщину, упавшую на пол, он превратил в фигуру, летящую сквозь вечность, сумев трансформировать страх тех, кто прыгал из окон, в нечто универсальное — создать образ, который, как считали многие, невозможно воплотить в материи. «Падающая женщина» стала искупительным символом 11 сентября — но была отвергнута обществом с неожиданной яростью. На следующий день после того, как статуя была выставлена в Рокфеллер-центре, обозреватель New York Post Андреа Пейзер разгромила ее в колонке «Позорная атака художника». Пейзер заявляла, что Фишль не имел права обрушивать на пребывающих в трауре ньюйоркцев квинтэссенцию их страданий. Таким образом она защищала право общества отводить взгляд. Ведь хотя статуя изображала модель, катящуюся по полу, она воскрешала в памяти картину реальной, а не символической жестокости.

«Я пытался рассказать о том, что все мы чувствуем, — говорит Фишль. — Но люди решили, что я пытаюсь сказать именно об их чувствах, как будто я пытался украсть что-то, принадлежащее только им. Они думали, что я говорю об их близких, которых они потеряли. «Это не мой отец, — говорили они. — Ты даже не знал моего отца. Как ты смеешь рассказывать мне о моих чувствах?» Фишль рассыпался в извинениях: «Мне стыдно, если я сделал кому-то еще больнее», — но это уже не имело значения.

Джерри Спейер, член попечительского совета Музея современного искусства, управляющий Рокфеллер-центром, через неделю убрал «Падающую женщину» из экспозиции. «Я умолял его не делать этого, — рассказывает Фишль. — Я думал, что, если мы сможем подождать, прозвучат другие мнения, и они, в конце концов, возобладают. Но он сказал: «Ты не понимаешь. Мне угрожают устроить тут взрыв». Люди, потерявшие близких из-за террористов, не станут никого взрывать, возразил я. Но он ответил: «Я не готов рисковать».

Фотографии лгут. Даже великие фотографии. Особенно великие. Снимок Ричарда Дрю запечатлел лишь мгновение полета Падающего человека. После щелчка затвора он продолжал падать. Схваченная фотографом картина — исследование вертикали обреченности, фантазия прямых линий, пронзаемых человеческим телом. Но в реальности этот человек летел отнюдь не с точностью стрелы и грацией олимпийца. Он падал, как все остальные, прыгавшие из окон и отчаянно цеплявшиеся за ускользающую жизнь. Он падал отчаянно, а не элегантно. На ставшем знаменитым снимке его тело находится в гармонии со зданиями. На остальных одиннадцати — это всего лишь тело. Он ничем не приукрашен, он испуган, иногда он летит горизонтально, и его человеческая сущность подчиняет себе и как будто стирает остальные детали картины.

[belkafoto.livejournal.com]

При просмотре всей серии снимков правда выступает из фактов, проявляясь медленно, безжалостно, кадр за кадром. На двух фотографиях перед тем знаменитым снимком Падающий человек поворачивается к нам лицом. В следующих кадрах мы видим, как сила набегающего воздушного потока срывает с него белую куртку. Глядя на эти кадры, начинаешь понимать, что репортер Питер Чейни шел в верном направлении, пытаясь разгадать тайну Падающего человека. У него действительно смуглая кожа и небольшая бородка. Вероятно, он действительно работал в ресторане. Он худ и высок. Его лицо, удлиненное и узкое, похоже на лик Христа на средневековой гравюре, хотя, вероятно, это сходство усилили воздушные потоки и сила притяжения.

79 человек погибли утром 11 сентября, придя на работу в «Окна мира». Еще 21 человек погиб в кейтеринговой компании Forte Food, кормившей трейдеров из Cantor Fitzgerald. Многие из них были уроженцами Латинской Америки, индийцами, арабами и афроамериканцами с достаточно светлой кожей. У многих были темные волосы и короткая стрижка, многие носили усы и бородки. Для того, кто задастся целью установить личность Падающего человека, множество ярких деталей, хорошо заметных на оригинальном снимке, открывают массу возможностей, но и исключают не меньше. Но один факт, пожалуй, наиболее важен. Кем бы ни был Падающий человек, под белой курткой у него была оранжевая футболка. Этот факт, очевидный и неоспоримый, открыла перед нами ужасающая сила падения. Мы не знаем, почему его куртка распахнулась на спине — расстегнул ли воздушный поток пуговицы или просто разорвал ткань в клочья. Но оранжевую футболку мы видим ясно. Если бы его родные увидели этот снимок, они бы тоже заметили ее. Они бы вспомнили, была ли у него футболка такого цвета, надел ли он ее в тот день на работу. Разумеется, они бы вспомнили. Хоть кто-нибудь наверняка обратил внимание на то, что он надел, собираясь на работу в последнее утро своей жизни.

Но сейчас Падающий человек летит не только сквозь пустые небеса. Он проваливается в бездонные глубины забвения, все набирая скорость.

Нил Левин, исполнительный директор портового управления Нью-Йорка и Нью-Джерси, утром 11 сентября завтракал в «Окнах мира» на 106-м этаже. Домой он не вернулся. Его жена Кристи Ферер не обсуждает подробности его гибели, свое горе она выплескивает в работе. В команде мэра Нью-Йорка Майка Блумберга она занимается связями с семьями погибших и пострадавших. Именно Ферер накануне первой годовщины теракта, связавшись с руководителями телеканалов, попросила их отказаться от трансляции самых тяжелых кадров, в том числе с выпрыгивающими из окон людьми. Кристи — близкая подруга Эрика Фишля. Ее муж тоже дружил с ним. Именно поэтому по просьбе художника она согласилась взглянуть на «Падающую женщину». По ее словам, скульптура стала для нее «ударом в самое сердце», но она решила, что Фишль был вправе создать ее и показать людям. Сегодня она полагает, что проблема была в несвоевременности: трагедия была слишком близка, чтобы выставлять подобную работу. Незадолго до гибели мужа они вместе ездили в Аушвиц. Там в выставочных залах они видели горы конфискованных очков и ботинок. «Сейчас они уже могут это показывать, — говорит Кристи. — Но это случилось давно. В то время они не смогли бы демонстрировать это людям».

[belkafoto.livejournal.com]

На самом деле, могли. По крайней мере, на фотографиях. Кадры, сделанные в лагерях смерти, воспринимались как важнейшие свидетельства, вне зависимости от того, задевали ли они чьи-либо чувства. Их показывали людям, как и снимки только что убитого Роберта Кеннеди, сделанные Ричардом Дрю. Как и снимки Этель Кеннеди, умолявшей фотографов не снимать. Как и фотографию вьетнамской девочки, бегущей голышом от напалмового дождя. Как и снимок отца Микеля Джаджа. Как и многие другие снимки. Ведь объектив камеры не способен никого дискриминировать, как и сама история. Фотографии тех, кто прыгал из окон башен, отличаются от многих других, виденных нами раньше, лишь тем, что теперь нас — нас, американцев, — просят заняться дискриминацией от имени погибших. Их историческая особенность в том, что мы, патриоты Америки, сами согласились не смотреть на них. Десятки, а может, и сотни людей погибли, выбросившись из горящего здания, но мы каким-то образом решили, что их судьбы не стоят свидетельства, потому что в данном случае засвидетельствовать случившееся недостойно нас.

Кэтрин Эрнандес не видела снимка, принесенного журналистом на похороны ее отца. Как и ее мать Эвлогия. Его видела лишь Жаклин, в гневе изгнавшая журналиста, пока он не натворил новых бед. Но этот снимок все равно преследовал семью Эрнандес. Для Норберто семья была важнее всего на свете, его девизом было: «Вместе навсегда!» Но Эрнандесы больше не вместе. Фотография разрушила семейные связи. Те, кто твердо знал, что на снимке был не Норберто — его жена и дочери, — отдалились от тех, кто полагал, что на фотографии, возможно, он. При жизни Норберто вся большая семья жила по соседству друг с другом в Квинсе. Теперь Эвлогия с дочерьми переехали на Лонг-Айленд, потому что шестнадцатилетней Татьяне, удивительно похожей на отца, — то же широкое лицо, черные брови, пухлые темные губы, скупая улыбка, — в старом доме все мерещилась тень отца, а из углов ей, казалось, постоянно кто-то шептал, что Норберто погиб, выпрыгнув из окна.

Но он не мог выпрыгнуть из окна.

Во всем мире те, кто прочел репортаж Питера Чейни, верили, что Норберто прыгнул. Люди писали стихи о Норберто и его прыжке. Люди предлагали Эрнандесам деньги — как бескорыстную помощь и как плату за интервью — лишь потому, что прочли, как Норберто выбросился из горящей башни. Но его семья знает: он не мог этого сделать. Ни за что. Кто угодно, только не папа. «Он пытался вернуться домой, — говорит Кэтрин, сидя в гостиной, увешанной фотографиями Норберто. — Он пытался вернуться домой, к нам. И он прекрасно знал, что, выпрыгнув из окна, не сможет этого сделать». Кэтрин — симпатичная девушка, смуглая и кареглазая. Ей двадцать два года. На ней футболка, тренировочные брюки и сандалии. Она сидит на диване рядом с матерью. У Эвлогии кожа цвета жженого сахара, ее медные волосы стянуты в тугой пучок. Она старательно говорит по‑английски, но, раздраженная тем, что ее плохо понимают, выпаливает дочери целую тираду на испанском. Та переводит: «Моя мать знает, что перед смертью он думал о нас. Она говорит, что видела его, как он думал о нас. Знаю, это звучит странно, но она знает о нем все. Они были вместе с пятнадцати лет». Тот Норберто Эрнандес, которого знала Эвлогия, не испугался бы огня и дыма. Он все равно пытался бы вернуться к ней. Норберто Эрнандес, которого она знала, мог бы стерпеть любую боль и не выпрыгнуть из окна. Когда Норберто Эрнандес умирал, его взгляд был прикован к картине, запечатленной в его душе — к лицам жены и дочерей, — а не к страшной красоте пустых небес.