кто ваших мужей туда посылал

[arbeka]

кто ваших мужей туда посылал

"- Когда наши ребята уже умирали (первыми умерли Володя Тишура, потом Володя Правик и Витя Кибенок, с разницей в десять минут), всех родных вызвал к себе Горбачев. Конечно, мы просили, чтобы нам разрешили похоронить их на родине. Но Горбачев категорически запретил, сказав, что все они — Герои Советского Союза, совершили подвиг и никогда не забудутся. Но, мне кажется, все это были лишь слова, потому что сегодня они никому не нужны, а мы — тем более. Мы все подписали тот документ, и ребят похоронили в Москве. Тогда нас заверяли, что мы сможем приезжать в любое время, но в итоге имеем такую возможность раз в год — эту поездку нам организовывает Управление пожарной охраны области и УВД. Мы видим их титанические усилия и благодарны за это. Я всегда жду этот день, 26 апреля…

Горе ее переломило. Люда ходила по своему родному городу опустошенная. Ей было тяжело от сочувствия и жалости родных, знакомых. Сочувствие, липкое, тяжелое, вязкое, мешало ей освободиться. Она должна была сама преодолеть свое горе. Вася ей снился, она узнавала его в случайных прохожих. И когда в Галич позвонили насчет квартиры, она уехала в Киев. Правда, квартиру давать не торопились: началась бюрократическая волокита, отговорки. Люда ночевала в общежитии, в комнате, где стояли банки с краской. Осознав, что на самом деле чернобыльские вдовы никому не нужны, Люда и Таня Кибенок решили пойти прямо к Щербицкому. К самому не попали, зато на них обратили внимание. После ругани и укоров (мол, да кто вы такие и чего вы лезете со своими проблемами, кто ваших мужей туда посылал) все-таки им дали квартиры на Троещине.

Через несколько месяцев Люда снова приехала на Митинское кладбище. Прямо у могилы мужа ей стало плохо, и ее забрали в больницу. У Людмилы родилась семимесячная девочка, которая прожила всего пять часов. Малышка родилась с врожденным циррозом, поврежденными легкими. Люда потеряла последнее, что связывало ее с любимым человеком, — ребенка.

Эти страшные недели — концентрированная судьба Людмилы Игнатенко. Остальные 14 лет содержат меньше событий, чем те трагические дни. Через некоторое время выяснилось, что эти дни, проведенные рядом с мужем, нужно расплачиваться своим здоровьем. Люда перенесла несколько операций, у нее целый букет заболеваний.

https://fakty.ua/print/106083

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Когда забывают…

Спустя три года Люда решилась родить ребенка. Так, как рожают одинокие женщины, — для себя. Родился Толик. Сейчас ему 11 лет.

- Это моя радость и опора в жизни. Я не считаю, что сделала ошибку в жизни. Сын достался мне тяжело: он с самого детства астматик, на группе инвалидности, постоянные больницы, капельница месяцами была привязана к его ручке.

Их спас случай. Чудом мать с сыном попали на Кубу. Восьмимесячное лечение принесло результат: трехлетний Толик стал ходить, приступы стали менее жестокими. Из-за сильной аллергии в доме нельзя держать никаких животных. Насмотревшись, как сверстники заботятся о своих щенках и котятах, Толик в сердцах заявил, что будет заботиться о растениях. И теперь у него дома целая оранжерея. Недавно учительница подарила роскошный папоротник, на окнах громоздится целая батарея кактусов. Этого славного сообразительного мальчика мать Васи считает своим внуком.

Старший брат был единственной опорой в жизни Люды на протяжении этих тяжелых лет. После смерти Васи он всегда находился рядом, пытался отвлечь ее от горя. Делал все по хозяйству, обустраивал новую квартиру. Когда родился Толик, стал заботиться о них двоих. Забрал их в Сургут — ребенку нужна была смена климата, там устроил малыша в специализированный садик. Когда в мае этого года его не стало, Люда тяжело перенесла потерю. У женщины случился микроинсульт.

Все эти годы о вдовах пожарных чиновники не вспоминали. Больше заботились о них неравнодушные люди. Сразу после Чернобыльской аварии судьбами пожарных, станционщиков и их родных начала заниматься заслуженный журналист Украины Лидия Вирина, которая более 25 лет была собственным корреспондентом газеты «Советская культура» в УССР. Она написала книгу о Владимире Правике, на ее счету более 20 публикаций об этих людях. Сама часто ездила в зону, занималась организацией там концертов Кобзона, Леонтьева, Пугачевой. Больше года назад ее не стало, и Люда почувствовала себя одинокой.

- Лидия Аркадьевна была всем нам, как мама, — опекала нас, ходила по инстанциям. Я всегда чувствовала ее поддержку. Она помогла поехать нам с Толей в Германию, благодаря ей у Толи есть велосипед. Обивала пороги чернобыльских организаций, начальники которых прекрасно себя чувствуют, покупают новые машины, квартиры. А мы вынуждены жить на мою пенсию в 108 гривен и на пенсию Толика в 20 гривен. О нас просто забыли.

Четыре года назад Люда забрала к себе мужа своей покойной бабушки, у которого, кроме Люды, родных не осталось. Она называет его своим приемным дедушкой. Соломон Натанович Рехлис — инвалид 1 группы, обе ноги потерял на войне. Он 32 года прожил с бабушкой Люды, а после ее смерти надумал жениться. И неудачно — его новая жена, похоже, интересовалась только его жилплощадью. Дедушка часто звонил Люде, просил ее забрать его от агрессивной жены, жаловался, что голоден, что она его избивает. В итоге они развелись, а женщина спустя какое-то время самостоятельно и добровольно выписалась из квартиры. Когда же квартиру продали, бывшая жена подала в суд. И суд вынес решение в ее пользу, признав акт о купле-продаже недействительным. Люде объяснили: якобы нужно было подождать полгода после того, как экс-супруга выпишется. И она оказалась в безвыходной ситуации, на руках с беспомощным стариком, которому негде жить.

Людмила старается как-то подработать, хотя бы сыну на книги: иногда продает вышитые собственноручно салфетки, печет пирожные, булочки. Попытки выстоять на базаре рабочий день оборачивались новыми посещениями больницы.

[belkafoto.livejournal.com]

Мемуарный роман дочери Ричарда Бротигана, великого рассказчика, последнего американского классика, которого признают своим учителем Харуки Мураками и Эрленд Лу.

[belkafoto.livejournal.com]

Моим отцом был писатель Ричард Бротиган. Родился он в 1935 году на Северо-Западном побережье Тихого океана в городе Такома, штат Вашингтон. Раннее детство отца пришлось на период Депрессии, и память о нищете осталась в нем на всю жизнь. Поэзию отец открыл для себя в юности, тогда же решив заняться литературой и таким образом сделав невероятный для своего круга выбор. Его мать, мечтавшая о времени, когда сын начнет работать, к такому решению отнеслась без восторга. Выбор у отца был невелик, он мог стать либо сборщиком фруктов, либо рабочим в газовой компании — ни о каком другом будущем для мальчишки, знавшем кроме школы и случайных приработков лишь охоту и рыбалку, не было речи. Несколько лет спустя отца упекли в психиатрическую лечебницу (ту самую, где позднее снимали фильм «Пролетая над гнездом кукушки»), после чего он уехал из Орегона в Сан-Франциско, оборвав все связи с домом.

[belkafoto.livejournal.com]

В начале семидесятых отец купил небольшой участок земли в Монтане, переехал туда и именно там, на ранчо, отказался от мысли произвести на свет «Сына Рыбалки в Америке», а потом и «Внука Рыбалки в Америке», как он сам это называл. Он начал писать свободней, по-новому, в манере, больше соответствовавшей его духу, создав «Чудовище Хоклайнов», «Уиллард и его кегельбанные призы», «Осадочное сомбреро», «Грезы о Вавилоне». Начиная с 1976 года отец стал надолго уезжать в Японию, где останавливался в отеле «Кейо-Плаза», в результате чего появились на свет сборник стихов «30 июня, 30 июня» и роман «Экспресс Токио— Монтана». Недооцененные критикой и литературоведами, поздние книги отца были невероятно популярны среди студенческой молодежи и, хотя и этот факт признан отнюдь не всеми, в немалой степени повлияли на общий литературный процесс того времени, в особенности на литературу Западного побережья. Популярность пошла на убыль в конце семидесятых, что стало одной из причин, почему отец, и прежде любивший выпить, тяжело запил.

[belkafoto.livejournal.com]

Мы никогда теперь не узнаем, по какой из причин в 1984 году отец покончил с собой. Единственное, что лично мне известно наверняка, это что жизнь его, пусть и проходила на виду у публики, была открыта для постороннего взгляда далеко не во всем.

Принято считать, будто к восьмидесятым отец кончился как писатель, потерял популярность и это и привело к трагическому концу. Однако редактор отца, недавно умерший Сеймур Лоуренс, не раз утверждал, что в «Хафтон Миффлин» и тогда продолжали переиздавать большинство из отцовских книг. Переиздавались они и в Европе, и не только в Европе — в одиннадцати странах, включая Китай и Турцию, что, насколько я понимаю, могло бы лишь польстить писательскому самолюбию. Общий тираж одной только «Рыбалки в Америке» составил несколько миллионов экземпляров. Его книги не остались забыты и после смерти

[belkafoto.livejournal.com]

Начала я писать об отце, потому что мне было необходимо сесть и спокойно разобраться в тех своих чувствах, поговорить о которых я не могла ни с кем. Я долго во всем обвиняла себя. Мне казалось, что я плохая дочь, и веди я себя иначе, отец остался бы жив. Мои терзания усугублялись еще и тем, что все написанное о нем после его смерти создавало совершенно превратное представление. То ли бывшие друзья решили тогда свести с ним старые счеты, то ли так поработали журналисты, которым было все равно, что за человек был отец, — главное, продать материал. Так или иначе, но в портрете, созданном прессой, я не находила ничего общего с тем достойным, умным, наделенным блестящим юмором, но, конечно, иногда трудным человеком, каким был мой отец.

[belkafoto.livejournal.com]

Выбирая курс для получения степени в Государственном университете Сан-Франциско, я записалась в литературный семинар и не раз показывала там главы из этой книги. Потом, много лет спустя, я часто жалела о том, что ни о чем больше тогда не могла писать. Как-то один из друзей отца, тоже писатель, который, по-моему, вообще не слишком одобрительно относится к любым мемуарам, со вздохом сказал мне: «Не писатель выбирает тему, а наоборот».

[belkafoto.livejournal.com]

я сделала то, на что иначе никогда не решилась бы: например, отправиться на Северо-Запад, познакомиться с таинственной матерью моего отца, чьего имени он никогда не произносил вслух.

[belkafoto.livejournal.com]

Я звонила Полу и Элизабет. Дочь сообщила, что в тот день делали в школе, а муж пожелал удачи. Потом я села в машину и отправилась к Мельничному ручью, к дому подружки Лекси. Именно в этот дом мы с отцом приехали покупать первую в моей жизни лошадь, когда мне было четырнадцать лет.

Richard Brautigan

[belkafoto.livejournal.com]

Ри́чард Бро́тиган (англ. Richard Brautigan, 30 января 1935 — 14 сентября 1984) — американский писатель и поэт, знаковая фигура контркультуры 1960—70-х.

[belkafoto.livejournal.com]

Полное и точное описание жизни Бротигана — задача утопическая. Отчасти виноват в этом он сам, потому что, рассказывая о себе друзьям и в своих произведениях, часто привирал и фантазировал. Сведения его близких достаточно противоречивы и сбивают с толку. Поэтому детали биографии Бротигана очень часто основаны больше на предположениях, чем на фактах.

Ричард Гэри Бротиган родился в Такоме, штат Вашингтон 30 января 1935 г. у Бернарда Ф. Бротигана (1908—1994) — рабочего фабрики, впоследствии ветерана Второй мировой войны, и Лулу Мэри Кехо «Мэри Лу» Бротиган (р. 1911) — официантки. Родители Ричарда развелись ещё до его рождения. О своем отце и о том, что его настоящая фамилия Бротиган, он узнал от матери, когда пришло время получать аттестат: мать тогда решила, что в документе должно стоять верное имя. Ричард виделся с отцом всего дважды.

Бротиган рос на северо-западе Тихоокеанского побережья Америки вместе с матерью, приёмными отцами и неполнородными сёстрами и братьями. Его мать была замужем ещё три раза. У писателя было две сестры: Барбара Титлэнд (р. 1939) и Сандра Джин Портерфилд (р. 1945), а также брат Уильям Дэвид Фолстон-мл. (р. 1950).

[belkafoto.livejournal.com]

19 декабря 1954 г. первое стихотворение Бротигана «Свет» (The Light) опубликовали в газете школы Юджин Хай. Бротиган окончил школу 9 июня 1953 г. После выпуска он переехал к своему лучшему другу Питеру Уэбстеру и его матери. Он прожил с ними около года, прежде чем уехать в Сан-Франциско в августе 1954 г., и возвращался к ним несколько раз, очевидно, когда у него кончались деньги.

Там же 8 июня 1957 г. Бротиган женился на Вирджинии Дионн Адлер. 25 марта 1960 г. у них родилась дочь Ианте Элизабет Бротиган. Вскоре после рождения дочери они развелись.

[belkafoto.livejournal.com]

Популярность Бротигана на протяжении 70-х — начала 80-х угасала. Критики обвиняли Бротигана в умышленной наивности. Поэт Лоуренс Ферлингетти говорил о нём: «Я всегда ждал, когда Ричард вырастет как писатель. Мне кажется, он был ужасно наивным, но я не думаю, что он это в себе культивировал, это само собой получалось. Как будто он больше оставался на волне с форелью в Америке, чем с людьми».

Однако его любили в Европе и Японии, куда он путешествовал несколько раз.

[belkafoto.livejournal.com]

В 1976 г. Бротиган встретил Акико Йошимуру в Токио. Они переехали в Монтану в начале 1977, а 1 декабря 1977 г. поженились, однако в декабре 1979 года расстались.

1980-е годы начались для Бротигана тяжело: новый роман «Чтобы ветер не унес все это прочь», замысел которого писатель вынашивал 17 лет, получил разгромные рецензии критиков, в Японии умерла от рака Акико Йошимура, сам же Бротиган тяжело переживал размолвку с дочерью, чей ранний брак он не одобрял[2].

В 1984 г. в возрасте 49 лет Ричард Бротиган покончил жизнь самоубийством, выстрелив в голову из ружья. Это случилось в Болинасе, Калифорния. Точная дата смерти неизвестна, однако предполагают, что это произошло 14 сентября 1984 года после телефонного разговора с Маршей Клей, бывшей подружкой Бротигана. Тело было найдено только 25 октября.

[belkafoto.livejournal.com]

On June 8, 1957, Brautigan married Virginia Dionne Alder in Reno, Nevada. The couple had one daughter together, Ianthe Elizabeth Brautigan, born on March 25, 1960, in San Francisco. Brautigan's alcoholism and depression caused him to become increasingly abusive[21] and Alder ended the relationship on December 24, 1962, though the divorce was not finalized until July 28, 1970. Brautigan continued to reside in San Francisco after the separation, while Alder settled in Manoa, Hawaii, and became a feminist and an anti-Vietnam War activist.

Brautigan remarried on December 1, 1977, to the Japanese-born Akiko Yoshimura, whom he met in July 1976 while living in Tokyo. The couple settled in Pine Creek, Park County, Montana, for two years. Brautigan and Yoshimura were divorced in 1980.

Brautigan had a relationship with a San Francisco woman named Marcia Clay from 1981 to 1982. He also pursued a brief relationship with Janice Meissner, a woman from the North Beach community of San Francisco. Other relationships were with Marcia Pacaud, who appears on the cover of The Pill Versus the Springhill Mine Disaster; Valerie Estes, who appears on the cover of Listening to Richard Brautigan; and Sherry Vetter, who appears on the cover of Revenge of the Lawn.

Brautigan was an alcoholic throughout his adult life and suffered years of despair; according to his daughter, he often mentioned suicide over a period of more than a decade before ending his life.[3]

In 1984, at age 49, Richard Brautigan had moved to Bolinas, California, where he was living alone in a large, old house that he had bought with his earnings years earlier. He died of a self-inflicted .44 Magnum gunshot wound to the head. His decomposed body was found by Robert Yench, a friend and private investigator, on October 25, 1984. The body was found on the living room floor, in front of a large window that, though shrouded by trees, looked out over the Pacific Ocean. Due to the decomposition of the body it is speculated that Brautigan had ended his life over a month earlier, on September 16, 1984, days after talking to friend Marcia Clay on the telephone (neighbors heard a loud noise that Sunday while watching an NFL game[2]).

[belkafoto.livejournal.com]

She was born in San Francisco, California to Richard Brautigan and Virginia Dionne Alder. Her parents separated when she was two and she spent most of her young life with her father. Her first book You Can't Catch Death: A Daughter's Memoir was published in 2000. She writes about her father and the impact his suicide had on her own life. She was just nine years old when he first told her that he wanted to kill himself, but she was 24 years old before he finally did so.[1] The book is written in a similar way to her father's work, with short chapters and an impressionistic style. She describes her early life in Montana, spending time with her father and his Beat Generation friends, such as the writers Thomas McGuane and Michael McClure. She travelled with him to Hawaii and Japan.

She married film director Paul Swensen on September 5, 1981, and has one daughter named Elizabeth. She currently lives with her husband in Sonoma County, California, where she teaches English and Creative Writing at Santa Rosa Junior College and Sonoma State University (SSU).[2][3][4]

[belkafoto.livejournal.com]

«Диггеры» — хиппи-анархистская коммуна в Сан-Франциско в 1960-е, по названию племени калифорнийских индейцев, питавшихся кореньями. (Так же называлась аграрная коммуна, основанная в 1649 г. в Англии пуританским утопистом Джерардом Уинстенли.)

у него были перышко и «диггеровский» доллар. В шестидесятые годы «диггеры»[5] всё пытались найти альтернативу капитализму. Они открыли свой «Магазин свободной торговли» и выпустили свои доллары. В парке Золотые Ворота они накрывали под эвкалиптами роскошные столы, и мы с отцом там не раз угощались.

[belkafoto.livejournal.com]

Бывшие люди
Люди, сохраняющие манеры предшествующей эпохи - образ жизни, способ поведения. Судя по тому, что можно прочесть - через 30 лет, в Советской России - примерно в 1947 году - совершенно дико бы смотрелись привычки дореволюционной России. Над "бывшими" манерами и способом думать смеялись уже в 30-х, а после войны - отношение было как к инопланетянам. Уже даже не смеялись - просто дивились.

С 1989 или там 1991 года прошло три десятка лет. Интересно, как сейчас смотрятся люди, всё ещё несущие отпечаток советской эпохи. Я слышал немногое - лишь повторяющиеся заклятия про "бабушкину квартиру", с чешскими стенками и советским хрусталем, подразумевается совершенно убитая жилплощадь, в которой жить без ремонта нельзя. Это про квартиру, а про людей? Есть ли такое же дичащееся отношение? Если сравнивать - представить, что, вот, в конце сороковых предстает дореволюционный профессор или там сельский житель с прежними еще обычаями. Как на него смотрят окружающие, что о нем говорят? И сравнить с подобными типами современности. Будут ли различия? Может быть, современные вовсе так не выделяются? То есть бывают ситуации, когда они вызывают некоторую насмешку - скажем, от неумения пользоваться смартфоном или что-то такое. А вообще - удивления нет, они как-то вполне современны.

А почему тогда были столь вызывающе несовременны через 30 лет после революции - дореволюционные типы? Сейчас время идет медленнее?

[belkafoto.livejournal.com]

"За любые года" - тут я бы поспорил. В наши дни очень сложно находить контент не только 90-х, но и нулевых годов. Скажем, я помню ясно и чётко некоторые сайты, на которые я заходил 20 лет назад. Иных уж нет, тут ничего не поделаешь, но на них должны были остаться ссылки, упоминания, в конце концов, Wayback Machine должна (в теории) их помнить. Но ничего нет, и поисковики не помогают.
Насколько я могу судить, Гугл считает, что стоит хранить и показывать лишь ту информацию, на которую есть спрос. По этой логике нет смысла хранить массив древностей, ведь он непопулярен, и, стало быть, с точки зрения Гугла, никому не нужен.
Интернет в целом (а Гугл уже подчинил себе его большую часть) напоминает мне медленно-медленно плывущее по реке бревно. Мы на нём сидим и смотрим на берега. Мы видим места, которые мы проплыли недавно, но они потихоньку скрываются из вида. Скажем, то, что было 1-5 лет назад, всё ещё отчётливо видно, но более старый срок уже теряется в тумане. Поэтому неверно считать, что интернет помнит всё. Он живёт настоящим и ненавидит прошлое.

Представьте себе, что в один момент принципы Гугла станут править не только цифровым, но и физическим миром. Что произойдёт в первую очередь? Будут уничтожены библиотеки бумажных книг. Это ведь идеальный пример информации, которая не пользуется массовым спросом!
Не дай Бог...

[belkafoto.livejournal.com]

Вот видите, вы говорите — «И очень активно общаются по телефонам. На работе, по городским - набирают, берут трубку...». А для кого-то это само по себе не то что анахронизм, а просто очень странное занятие, использовать телефон для этого. Телефон может быть игровой платформой, средством для добычи еды, источником новостей, «новыми часами», другом и собеседником, а вы хотите по нему звонить другим людям. Вы еще скажите, что с женщиной можно сексом заниматься.
Людей, чуть «подтормозивших» себя во времени много — ну, да.

[belkafoto.livejournal.com]

Вдруг вспомнил один анекдот...

У большой шишки сменился персональный водитель.
Утро, шишка размещается в своём авто, видит новое лицо и недовольно бросает:
" - Фамилия?
- Можете звать меня Алексеем.
- Я привык обращаться к прислуге по фамилии - итак, слушаю?
- Моя фамилия - Любимый.
...
- Гммм... поехали, Лёша..."

[belkafoto.livejournal.com]

Когда и кто впервые применил боевую химию широко известно - немцы в 1915 году в Первую мировую войну под Ипром. А кто и где впервые применил боевое бактериологическое оружие? Не просто зашвырнул в стан врага труп несущий заразу, а применивший искусственно созданное биооружие в нужный момент и в нужном месте?! А пионерами в сём малопочётном деле были японцы. Точнее говоря военнослужащие печальноизвестного отряда 731, тогда ещё "отряда Исии". Как оказалось впервые отряд 731 пытался вызвать болезни в рядах советских и монгольских войск в 1939 году. До сих пор мне не попадалось подобной информации и только в материале "Независимого военного обозрения" за эту пятницу попался короткий фрагмент который открывает с ещё одной стороны конфликт на Халхин-Голе, который оставался неизвестным на воздушной войны и действий на земле. Мы оказались готовы и к подобной угрозе. А вот что было...

[belkafoto.livejournal.com]

Эта книга — жестокие и циничные откровения профессионального убийцы, прошедшего через самые страшные сражения Второй мировой войны, знающего подлинную цену солдатской жизни на передовой, сто раз видевшего смерть через оптический прицел своей снайперской винтовки.После Польского похода 1939 года, где Гюнтер Бауэр проявил себя как исключительно меткий стрелок, он был переведен в элитные парашютные войска Люфтваффе, превратившись из простого Feldgrau (пехотинца) в профессионального Scharfschutze (снайпера), и в первые часы Французской кампании, в составе диверсионной группы «Granit», штурмовал самую неприступную крепость того времени — форт Эбен-Эмаэль. Впоследствии Бауэр участвовал в знаменитом воздушном десанте на Крит, боях в Италии и контрнаступлении в Арденнах, но, по его собственному признанию, самыми трудными, самыми опасными и кровавыми были полтора года на Восточном фронте — как и большинство немецких ветеранов, он всю оставшуюся жизнь с содроганием вспоминал русские морозы и русские танки, беспощадную битву за Москву и последний штурм Берлина.

[belkafoto.livejournal.com]

Сентябрь, 1937

В тот день я, как всегда, был в булочной, принадлежавшей нашей семье. Вместе со мною там работали моя мать Анна и моя беременная жена Ингрид. Нам с Ингрид было обоим по восемнадцать лет. Мы поженились всего двумя месяцами раньше.

Я помогал моей матери вести дела в булочной уже несколько лет, и, когда я повзрослел, это стало нашим общим семейным бизнесом. Мать была рада, что часть ее забот я переложил на свои плечи.

В булочную вошли две пожилые женщины. Они долго рассматривали разные пирожные и печенье, тихо обсуждая между собой, что им лучше купить. В конце концов они определились с выбором и сделали покупку. На выходе им услужливо придержал дверь почтальон, направлявшийся к нам.

— Я принес тебе призывную повестку, Гюнтер, — сказал он войдя.

Услышав эти слова, я почувствовал, что в один миг моя жизнь круто переменилась. Я знал, что еще два года назад в Германии была восстановлена всеобщая воинская обязанность, но относился к этому как-то отстраненно, не представляя, что это коснется меня самого.

[belkafoto.livejournal.com]

Если в конце июля многие генералы Вермахта были убеждены, что война почти выиграна, то уже во время Смоленского сражения даже в солдатской среде начали поговаривать о том, что война вряд ли получится молниеносной.

Я хорошо помню, как 1 сентября получил официальное письмо из Берлина, в котором сообщалось, что срок моей службы продлен еще на четыре года.

Я выругался и разорвал письмо в клочья. Я так мечтал, что в самое ближайшее время вернусь к своей семье, но теперь этому вряд ли суждено было случиться скоро.

Услышав мои крики, ко мне подошел Зоммер.

— Что стряслось? — спросил он.

Выслушав меня, Зоммер сказал, что в этом нет ничего удивительного. Потом он добавил:

— Не болтай об этом, но запомни мои слова. Черт меня побери, если мы успеем вернуться домой к Рождеству!

[belkafoto.livejournal.com]

Через некоторое время разговор зашел о партизанах. Пробыв пару месяцев в госпитале, Михаэль не сталкивался с ними. С удивлением и ужасом он слушал то, что рассказывали мы с Зоммером.

В Советском Союзе было огромное количество партизан, противостоявших немецкой армии. Они сражались без униформы, без знаков различия, и их нельзя было опознать среди населения. Крестьянин, вспахивающий поле, женщина, работающая на кухне немецкой части, кузнец, сельская учительница или даже хозяин дома, в котором мы жили, — любой из них мог принадлежать к партизанам.

Страшная судьба ожидала того, кто попадал в их руки. Чтобы добыть нужные им сведения, они прибегали к жесточайшим средневековым пыткам. С их помощью партизаны старались добыть информацию о последующих немецких атаках, перемещениях войск и вооружении. Пленным выкалывали глаза, отрезали языки и уши. Оказавшись в плену у этих варваров, никто не мог рассчитывать остаться живым. И лишь немногим везло оказаться застреленными в затылок без предшествующих мучений.

Впрочем, и бойцы Красной Армии обращались с пленными ничуть не лучше. Они тоже расстреливали практически всех, кто попадал к ним в плен. Они применяли пытки, правда, реже, чем партизаны.

[belkafoto.livejournal.com]

Впрочем, партизаны были не единственным бедствием, обрушившимся на наши головы. У нас даже возникала мысль, не было ли это еще одной уловкой Сталина… На этот раз я говорю о вшах. Эти отвратительные мелкие паразиты буквально атаковали каждого солдата на Восточном фронте.

Нас поначалу удивляло, почему головы советских солдат были не просто коротко подстрижены, но и гладко выбриты. Однако теперь мы поняли, из-за чего русские предпочли такие прически. Вспоминая позднее о Восточном фронте, многие немецкие солдаты говорили прежде всего о вшах, которые были гораздо хуже клопов и тараканов. Огромное количество вшей водилось не только в русских избах, но и на открытом воздухе. Атакуя людей, они не смотрели на знаки различия, и их укусов не мог избежать никто, от рядового пехотинца до самого генерала!

Зуд в местах укусов вшей был настолько нестерпим, что мы невольно расчесывали кожу до крови. Спать во время атаки вшей было невозможно, поэтому по ночам мы отчаянно ловили их, когда они ползли у нас по груди, по позвоночнику или по ногам. Каждый боец за ночь убивал бессчетное количество вшей, раздавливая их пальцами. Тем не менее с нас все равно не сходили следы укусов, что свидетельствовало о том, что части этих тварей удавалось полакомиться нашей кровью безнаказанно. Любимыми местами вшей, в которые они кусали нас, были участки кожи с волосяным покровом и части тела, где проходит много кровеносных сосудов.

Нашим единственным спасением от этого бедствия на передовой стали русские бани, которые мы находили в деревнях. Когда в боях наступало затишье, мы ходили туда мыться так часто, как только это было возможно. После всего пережитого и увиденного, баня казалась для нас буквально островком цивилизации, который словно появился на этой варварской земле из другого мира. В бане мы ощущали себя словно в раю.

Михаэль, как оказалось, никогда не был в русской бане, и мы с Зоммером пообещали ему, что сводим его туда, как только представится случай.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда до орудий оставалось около пятисот метров, мы с Зоммером приказали нашим бойцам залечь. Все вместе мы начали стрелять по артиллеристам. Первые наши попадания вызвали смятение у русских. Но потом в нашу сторону начали стрелять сразу несколько пулеметов. А у нас ведь не было даже пулеметов. Мы вжимались в землю, прячась за кочками. Тем не менее четверо наших молодых снайперов погибли, прежде чем мы сумели уничтожить пулеметчиков.

Мы продолжили продвижение вперед. Между тем наши танки хотя и несли потери, но явно теснили русских. Нам удалось уничтожить еще нескольких артиллеристов, а потом к их позициям уже подошли немецкие танки и пехота.

Через полчаса бой был выигран нами, и мы начали преследовать отступающие силы русских. В подобных боях и прошел весь день. В итоге только за один этот день наша дивизия продвинулась вперед на двадцать километров.

[belkafoto.livejournal.com]

Генералом Гюнтерием Жуковым[3] для защиты Москвы было сформировано народное ополчение, в которое вошло около 100 000 человек из гражданского населения. Более полумиллиона жителей сооружали на улицах баррикады и рыли противотанковые рвы. Военные законы теперь действовали и по отношению к гражданскому населению: «разжигатели паники, трусы и предатели» расстреливались. Город готовился к тому, чтобы Гитлер заплатил за его покорение как можно более дорогую цену.

Однако, как бы то ни было, еще в конце осени мы абсолютно не сомневались, что Москва будет взята.

[belkafoto.livejournal.com]

Зимой с 1941-го на 1942 год в северных областях России были зарегистрированы пятидесятиградусные морозы. Столь холодных зим в этой стране не было уже 140 лет. Красная Армия воспользовалась ситуацией и подготовила контрнаступление, чтобы остановить немецкую армию у ворот Москвы. Русские говорили в те дни, что «генерал Мороз» сражается на их стороне.

Земля была промерзшей на метр, а то и больше, поэтому мы не могли даже вырыть окопы. И хотя на нас были шерстяные перчатки, нам приходилось постоянно двигать руками и пальцами, чтобы спастись от сильного обморожения, а также периодически ударять себя по груди, чтобы стимулировать кровообращение. У нас замерзали ноги, потому что наши кожаные ботинки, как оказалось, совершенно не подходили для русских морозов. А наше зимнее обмундирование прибыло к нам только тогда, когда в нем уже практически отпала необходимость.