под видом воссоединения семьи

[arbeka]

"Двадцать лет прошло с тех пор, как летом 1989-го от Берлинской стены начали откалываться кусочки, осенью того же года она зашаталась, а в ночь с 9 на 10 ноября (через несколько недель после того, как седьмого октября Германская Демократическая Республика отметила сороковую годовщину со дня своего основания) окончательно пала.

Седьмое октября 1978 года. До этой даты мы, согласно разрешению на выезд, должны были покинуть ГДР. У моей матери к тому времени было четыре дочери, младшей едва исполнилось несколько месяцев. С 1974-го она четыре раза подавала заявление на выезд. Рассмотрение затягивалось на месяцы, а иногда и на годы. Три раза приходил отказ. Моя мать была театральной актрисой. Потсдамский театр имени Ганса Отто был последним местом, где она работала по специальности. В годы смутного ожидания ей не разрешалось играть на сцене. Это называлось «запрет на профессию». Матери приходилось разносить письма и работать садовницей на кладбище."
.........................
"Соседи и школьные учителя как бы невзначай задавали нам, детям, вопросы про нашу частную жизнь. Это называлось шпионить."
.........................
"На последнее заявление матери ответили положительно, ведь она якобы собиралась обручиться с жителем Западного Берлина. Брак предполагался фиктивный: женихом должен был стать совершенно незнакомый человек. Это называлось «помощь в эмиграции под видом воссоединения семьи» — маленькая лазейка для бегства на Запад. Последние дни перед отъездом мы жили у бабушки в берлинском районе Рансдорф. В 1938 году ее по причине еврейского происхождения отчислили из аспирантуры Берлинской академии художеств. Двумя годами раньше она отвергла предложение отца эмигрировать вслед за старшим братом в Америку. Бабушке больше пришлась по душе Италия, где можно было полюбоваться на произведения старых мастеров. Она была ярой коммунисткой и потому в 1950 году на последнем месяце беременности вместе с двумя внебрачными детьми (расовый закон запрещал ей выйти замуж за их отца) вернулась в Берлин. Бабушка ни за что не хотела жить в буржуазном Вестэнде, где прошло ее детство, — она была идеалисткой и направилась прямиком в советскую зону. Там в середине шестидесятых на девятнадцатом году жизни погиб ее сын. Вскоре младшей дочери исполнилось восемнадцать, и она бежала на Запад. Сама бабушка вряд ли страдала от притеснения со стороны властей ГДР: как «жертва нацистского режима» она, наоборот, пользовалась множеством привилегий, в том числе свободой передвижения, которой были лишены ее дети. Она ездила к братьям в Америку, Ливан и Висбаден, навещала друзей и родных в Париже, Тель-Авиве и Лондоне.

https://e-libra.ru/read/368998-minuya-granicy-pisateli-iz-vostochnoy-i-zapadnoy-germanii-vspominayut.html

Comments

в свободном Западном Берлине

[belkafoto.livejournal.com]

"Шестого октября 1978 года незнакомец из Западного Берлина заехал за моей матерью и ее дочерьми в Рансдорф, пересек Борнхольмский мост и в тот же день отвез нас в пересыльный лагерь Мариенфельде.

О многом тогда нельзя было говорить открыто. Я это чувствовала, хотя знала еще очень мало. Даже когда мы перебрались на Запад, где, казалось, было безопасно, в течение долгого времени о самом главном следовало молчать. Половина друзей моей матери в начале семидесятых бежали на Запад. Каким образом кто бежал я в основном узнала только с приходом к власти Гельмута Коля и началом его реформаторской политики. Я даже не знала, как бежали моя родная тетя и наши ближайшие друзья, с которыми я ребенком делила кров в свободном Западном Берлине. С одной стороны, пути бегства хранились в тайне из чувства ответственности и такта, с другой стороны — из осторожности и страха. Как бежал мой отец в 1975-м? Этого я не знаю до сих пор. И не узнаю никогда, потому что в 1987-м он умер, так, по-видимому, никому об этом и не рассказав.

[belkafoto.livejournal.com]

Мы думали, что нас встретит золотой, солнечный и свободный Запад, но осенью 1978-го в пересыльном лагере Берлин-Мариенфельде он открылся нам совсем с другой стороны. Лагерь был окружен высокой стеной с колючей проволокой, за обитателями (для их же защиты) велся круглосуточный надзор. Каждое утро, идя в школу, мы миновали вахтера и турникет, продукты питания выдавались по талонам. В самом лагере было еще карантинное отделение, куда нас поместили сразу после прибытия и продержали целую неделю, дабы убедиться, что мы не больны инфекционными заболеваниями. В зависимости от времени года — то лило, то моросило, то морозило. В школе нас обзывали «лагерными», на школьном дворе били, отлучиться мы могли только после предварительного уведомления. Месяцами с нами никто не хотел дружить: ни один сверстник не ходил к нам в гости и не приглашал к себе

[belkafoto.livejournal.com]

Хотелось обратно туда, где мы были полноценными членами общества.

Мать в первые же недели адаптационного срока поняла, что положить конец детским страданиям сможет только светло-зеленая бумажка — гостевая виза. Она написала заявление, в котором просила выдать ей и четырем ее дочерям десятидневную визу на рождественские каникулы, и отнесла его на Йебенштрассе, за вокзалом Цоо. В начале декабря пришло невероятное известие: нам дали визу! Больше никаких препятствий: можно было просто сесть на городскую электричку, проехать несколько километров до вокзала Фридрихштрассе и пересечь границу. Мы не могли дождаться наступления зимних каникул и строили планы, как накануне обратного отъезда поменяемся местами с нашей подругой из Адлерсхофа: пограничники ничего не заметят, ведь на детских пропусках нет фотографий. Адрианна вместо меня пройдет по лабиринту «дворца слез», поживет среди моих сестер, которых знает с детства, спокойно посмотрит Запад, а через несколько недель, когда вся семья снова поедет в Восточный Берлин, вернется к родителям и в школу. А я уеду обратно. Было бы здорово! Больше всего на свете мне хотелось притвориться этой подругой и вновь пожить прежней жизнью: посидеть за знакомой партой, побродить по одичалому бабушкиному саду, встретиться с дорогими сердцу людьми…

[belkafoto.livejournal.com]

Но вышло иначе. Вечером накануне отъезда мы собрали свои ранцы. Каждой семье полагалось два солдатских ранца из мешковины цвета хаки, обшитые шкурой. Различался только цвет этой шкуры — на одном была коричневая, а на другом пестрая. Рано утром нас разбудил громкий шум: мать металась по комнате и переворачивала все вверх дном. Не услышать было невозможно — мы все жили в одной комнате площадью восемнадцать квадратных метров, где умещались три двухъярусные кровати, стол, четыре стула и шкаф. Это была крошечная квартирка в новом блочном доме, построенном из собранных в пятидесятые годы обломков. Вторую комнату занимала русская семья из трех человек. Мать сильно нервничала. Она что-то искала, то и дело сдергивала одеяла, распахивала дверцы шкафа, рылась в одежде, хватала книги, листала их и роняла на пол. В отчаянии мать опустилась на колени и стала шарить под кроватями, но выгребла оттуда только башмаки, пыль и пустую пачку от сигарет. В ответ на вопрос, что случилось, она крикнула, чтобы мы немедленно принимались за поиски — пропала виза. Мы не подозревали в краже ни русскую семью, ни управляющих лагеря, у которых были ключи от всех квартир, хотя над кроватями и висели плакаты с предупреждением, что надо держать рот на замке — среди жителей лагеря могут быть доносчики. Ребенком я не придавала им особого значения, к тому же я и без того знала, что никому из окружения нельзя доверять. Мы тут же соскочили с кроватей и принялись ползать по полу, переворачивать полосатые матрасы и перетряхивать постельное белье в бело-синюю клеточку. Мы искали на общей кухне и в школьных портфелях… Посмотрели даже в чемодане под кроватью и в другом, на шкафу. Листочка формата А5 нигде не было. Квартира была небольшая, и вещей у нас было не очень много, но визу мы так и не нашли. Мать просто куда-то «замылила» (именно так мы это называли) наш самый ценный документ. Видно, не получится проехать несколько километров на восток и провести рождественские каникулы по ту сторону Стены.

[belkafoto.livejournal.com]

Аккуратности матери, конечно, не хватало, зато силы воли ей было не занимать. Она приложила все усилия, чтобы из единственной телефонной будки на территории лагеря дозвониться до Министерства внутренних дел и других инстанций и узнать, какие у нас есть варианты. Как выяснилось, вариант был один: прямо на границе, на вокзале Фридрихштрассе, подать заявление на однодневную визу. Всего один день?! А как же второй, третий — все рождественские каникулы? Так ведь подавать на визу можно как угодно часто — хоть каждый день. Что мы и сделали. Утром двадцать третьего декабря 1978 года выехали из Мариенфельде, прибыли на вокзал Фридрихштрассе, получили однодневную визу, больше часа ехали в юго-восточном направлении на городской электричке, пересели на трамвай, наконец, добрались до Рансдорфа на Мюггельском озере, где жила бабушка, а ближе к полуночи отправились обратно. Плач и прощание во «дворце слез», страх того, что план сорвется, лабиринт — и вот мы на Западе. Тут же снова встаем в очередь, опять чиновники, зеркала, проверки — и новая виза. Часа через два мы наконец вышли из вокзала с восточной стороны, сели на городскую электричку, примерно в три приехали в Рансдорф и в изнеможении рухнули на постели.

[belkafoto.livejournal.com]

В сочельник мы проснулись около двенадцати, весь день готовили, играли и болтали, а вечером зажгли свечи, спели рождественские песни, поели, полакомились сладким и, вместо того чтобы пойти спать, надели ветровки и поехали к границе. В полночь мы на территории нашей «новой родины» и снова встаем в очередь за однодневными визами. Эти поездки повторялись каждую ночь на протяжении всех зимних каникул конца 1978 — начала 1979 года. В двенадцатом часу мы проделывали путь с юго-востока города до границы, протискивались по подземному лабиринту из ограждений, потолочных зеркал, микрофонов, стеклянных будок паспортного контроля, столов для досмотра багажа и кабин личного обыска, чтобы, попав в первом часу в Западный Берлин, начать все с начала, а в половине второго вернуться в Рансдорф и забыться сном. Моя полугодовалая сестра часто плакала у матери на руках — скорее всего, у нее был жар, она не переносила молоко и больше всего нуждалась во сне и покое. Мы, восьмилетние близнецы, зевая, коротали время за обсуждением нашей недавней затеи: как только подруга решится, мы все-таки вызволим ее отсюда — ввиду новых обстоятельств хотя бы на день. Старшая сестра пыталась нас отговорить: если кто-нибудь что-нибудь заподозрит, волокита на границе затянется навеки. Внешне мать переносила тяготы тех дней спокойно. Счастливые рождественские каникулы, нехватка сна, необходимость скитаться и при этом — какое-то беззаботное детство. Не было у меня больше ни такой беззаботности, ни детства. Граница, Стена, разделенность предрешили мою судьбу на ближайшие годы. А в те дни при произнесении слова «заграница» стрелка моего внутреннего компаса указывала то на Запад, то на Восток и сориентироваться по ней было невозможно. Четкое самоопределение, присущее каждому в пределах разделенной Германии, у меня отсутствовало.

[belkafoto.livejournal.com]

Не буду рассказывать о многих других переходах через границу, между которыми уместились наши визиты к бабушке, зимние катания на коньках по замерзшему рансдорфскому водохранилищу, летняя поездка на Дарс, где мы встретили нашу подругу детства из Адлерсхофа… Она, кстати, оказалась в уже знакомом нам положении: родители подали заявление на выезд, и она никому не должна была об этом говорить. В промежутках между пересечениями границы мы писали бесчисленные письма, сохраняя самое дорогое, что у нас было — дружбу, и свято верили: преданных друзей не смогут разлучить никакие расстояния. Расскажу об одном из своих последних переходов через границу.

Это было летом 1986 года. Мне было шестнадцать, я училась в десятом классе объединенной школы, и мы с одноклассниками должны были совершить последнюю совместную поездку. Никто, кроме меня и двух ребят из параллельных классов, не собирался учиться дальше и сдавать экзамен на аттестат зрелости. Прошло три года с тех пор, как я переехала от матери: сначала жила в районе Шпандау у друзей, бежавших еще раньше нас, а потом вместе с западными неформалами снимала квартиру в Шарлоттенбурге.

[belkafoto.livejournal.com]

«Мы едем на экскурсию в бывший концентрационный лагерь Заксенхаузен», — объявила классная руководительница. Что? В Восточную Германию? Одни со стоном закатили глаза, другие недовольно заворчали, кто-то, усмехнувшись, толкнул соседа в бок: «К тебе на родину едем», на что тот огрызнулся: «У самого-то кеды, как у „осси“ [1]!» Любому школьнику, который был не похож на остальных, в Западном Берлине язвительно говорили: «Никак из Восточного блока приехал?» Того, кто был плохо или не модно одет, презрительно называли «осси».

[belkafoto.livejournal.com]

Я уже три года училась в этом классе, и за это время никто не узнал, откуда я родом. Я не собиралась становиться всеобщим посмешищем. Если шутили про евреев, я делала вид, что меня это не касается, если издевались над «осси», моей реакцией было непроницаемое молчание. Мы с семьей четыре года прожили между Рендсбургом и Килем, так что гольштейнский акцент выдавал мое северное происхождение. Когда одноклассники предположили, что я из Восточной Фризии, в ответ я только улыбнулась, а про себя подумала: нужно поскорее избавиться от предательского произношения.

[belkafoto.livejournal.com]

Урок продолжился: Заксенхаузен, концентрационный лагерь, ужас, убийства, наваждение, война, антигитлеровская коалиция, капитуляция вооруженных сил Германии, разделение Германии на оккупационные зоны, разделение Берлина. Детей попросили заполнить бланки — к такой серьезной поездке надо было хорошо подготовиться. Через три недели наконец настал день, которого все ждали со страхом и нетерпением. Выходя из дома, я положила в кошелек двадцать пять марок — минимальную сумму, которую гражданин ФРГ, желающий провести день в ГДР, обязан был обменять на восточные марки. Это называлось «суточными». Я знала, каким трудом достаются деньги, и потому старалась тратить их с умом. Что из приобретенного в ГДР могло пригодиться мне на Западе? [2]Ноты бетховеновских сонат для фортепиано! По дороге в школу я как раз пыталась прикинуть, есть ли они сейчас в продаже и будем ли мы проходить мимо какого-нибудь нотного магазина.

[belkafoto.livejournal.com]

Мои одноклассники, тридцать шестнадцатилетних подростков из Западного Берлина, из которых только один проделал путь в несколько километров и пересек границу, чтобы увидеть восточную часть страны, думали, что в ГДР нечего есть. У нас-то. В этот момент мне было сложно определиться с родиной. Они взяли с собой надувные подушки, а у двух девочек были даже спальные мешки. На всякий случай. Кто знает, что может случиться в Восточной Германии. Конечно, классная руководительница сказала, что мы едем на экскурсию, а значит, в шесть вечера все должны вернуться в Шпандау, но в таком деле лучше перестраховаться.

[belkafoto.livejournal.com]

Во время осмотра бараков Заксенхаузена десятиклассники извлекали из спортивных сумок банки кока-колы и пакетики с мармеладными мишками, а потом, прячась за музеем, курили «Кэмел» и самокрутки. На обратном пути говорили только о предстоящих летних каникулах: одна девочка собиралась отдыхать с родителями во Флориде, и это вызывало ярую зависть тех, кто ехал на скучную Ривьеру и в скромный Тироль.

[belkafoto.livejournal.com]

А через три года, когда Стена пала, западных и восточных немцев охватила эйфория, к которой я отнеслась скептически: несколько недель, а то и месяцев не могла поверить своим глазам и ушам. Во-первых, потому, что жители Запада еще недавно воротили нос от Восточной Германии — насколько сильным должно было быть презрение, если только две из тридцати западноберлинских семей навещали своих братьев и сестер в ГДР. А во-вторых, потому, что жители Восточной Германии возлагали слишком уж большие надежды на Запад — от того восторга, с каким они бросились ему на шею, мне стало тошно. Не будем забывать и о том, что каждая сторона вела активную пропагандистскую деятельность против государственного строя другой.

[belkafoto.livejournal.com]

Мы ехали из Освенцима.

«Разве так начинают рассказ?»

Но так оно и было, а вся история оказалась даже отчасти забавной. Ведь моя мама утверждала, будто видит в темноте лучше меня: «В конце концов, это же моя машина, за руль своей ты меня никогда не пускаешь, и теперь поведу я!»

Именно поэтому мы, возвращаясь из Польши через ГДР, сами не заметили, как отклонились от трассы на Гамбург.

«Ты заснула. Поэтому так получилось. Ты все проспала».

Я? Заснула? Когда она за рулем? Но дорога убаюкивала. Может, я и задремала. Едешь-едешь, сидя в одном положении, скорость за сотню, а кажется, будто стоишь на месте, пока за окном мелькает ГДР.

«Скучнейшая страна на свете».

Это уже не моя мама, а Фолькер Браун, поэт из ГДР.

Указателя на Гамбург не было нигде.

«Они делают вид, будто нас вообще не существует».

Мир обрывался в Гудове (Царентине). В Гудове находилась первая западная заправка, сразу же за границей. Но чем был известен Гудов? Говорили — Гудов, подразумевали — ГДР.

[belkafoto.livejournal.com]

Водительские права мама получила в шестьдесят пять, вскоре после этого умер отец, но это никак не связано. А потом мы поехали в Освенцим. Во времена нацизма мои родители жили в Польше. Отец — немец, мелкий торговый служащий в Кракове — укрывал свою возлюбленную еврейку, мою будущую мать, вместе с ее матерью и от нацистов, и от поляков. После его смерти мама решила снова съездить в Польшу.

«Это мой долг перед ним».

[belkafoto.livejournal.com]

«Нам придется ехать через ГДР».

Мама ненавидела ГДР. Для нее ГДР была воплощением всего того, что она привыкла ненавидеть в Германии.

«Думаешь, я боюсь их? За кого ты меня принимаешь? Я проеду!»

Разумеется, мы взяли ее машину. Большой японский лимузин.

— Он тоже на нем ездил, — сказала мама и ласково похлопала по крылу автомобиля.

Отец неохотно давал ей машину, предпочитал вообще не давать.

«Что ты такое говоришь? Он всегда радовался, что я села за руль».

[belkafoto.livejournal.com]

В Польше маме пришлось трудно. В Польше я сидела за рулем. Она вообще отдала мне машину, но перед границей с ГДР заявила:

— А теперь поведу я.

Темнело, и я медлила. Она постучала по крыше автомобиля красными ногтями.

— Ну, давай уже. Рулила десять дней подряд. Пора тебе отдохнуть, к тому же в темноте я вижу лучше.

Я отдала ей ключи от машины. Она уселась за руль, подложив под себя подушку, скинула лодочки и сунула ноги в туфли на плоском каблуке, сдвинула сиденье вперед, отрегулировала боковое зеркало, подкрасила губы, глядясь в зеркало заднего вида, пристегнулась, и мы тронулись. Поляк помахал нам вслед рукой.

Она заметила это и сказала:

— Все-таки в Польше было много хорошего, тебе не кажется?

[belkafoto.livejournal.com]

Ужасного там тоже было много. Картины, возникавшие в памяти матери, переполняли ее и вытесняли настоящее. Я шла с ней рядом, но она была где-то далеко. Потом вдруг замечала меня и пугалась моего присутствия — откуда бы мне там взяться? А когда осознавала несоответствие во времени и душа ее вырывалась из плена прошлого, лицо у нее начинало подергиваться, и она молча, словно с зажатым рукой ртом, качала головой и плакала. Приходя в себя, извинялась, что не в состоянии ничего объяснить.

[belkafoto.livejournal.com]

Я знала эту историю. Мои родители и бабушка осенью сорок четвертого года на грузовике, который отец выменял на черном рынке за водку, окольными путями, через Бескиды, бежали от нацистов, в свою очередь увозивших от Красной армии жен, детей и награбленные ценности на запад, в безопасное место. Около Дзедзице после долгого объезда они наткнулись на дорожный патруль. Вдруг их окружили солдаты вермахта и эсэсовцы. Полно машин, куча людей. Партия и армия занимались конфискацией транспортных средств.

— Паулю пришлось выйти. «Сохраняйте спокойствие». Но он не возвращался.

Его отвели в барак. Там находились офицеры вермахта и СС в кожаных шинелях защитного цвета, с «мертвой головой» на фуражках. Две женщины-еврейки сидели в кабине грузовика. Оглядывались вокруг, и их тоже все видели. Под брезентом несколько чемоданов, детская коляска, матрацы, пеленки, одеяла, сушеный горох и консервы, водка, железная печка, велосипед. Просто жилой автомобиль, забитый ценностями, необходимыми для выживания в лесах.

У отца были при себе документы: транспорт военного назначения, приказ высшего командования. Все фальшивое. На заказ ему сшили в Польше высокие черные сапоги, брюки вроде галифе, вдобавок оливково-буро-зеленую тужурку. Отца при его росте можно было принять в этой одежде за важную птицу в штатском.

— Мы ждали и ждали.

Скоро они придут. Пауль арестован, возможно, уже расстрелян, и ясно, что произойдет с женщинами. Всего в двадцати километрах находится немецкий концлагерь Освенцим-Биркенау.

Мама закрыла окно со своей стороны.

— Бог ты мой, как воняют эти «траби»! [8]Ну так вот, я с огромным животом спускаюсь с подножки и прямиком туда. Внутри ждет народ. И эсэсовцы. Допрашивают Пауля. Перед ним низенький столик. Встаю рядом с Паулем, вываливаю круглый живот на столик и закатываю истерику. Фюрер хочет детей, а меня, немецкую мать, вот-вот рожу, здесь задерживают!

[imb-irj.livejournal.com]

Спасибо!
Очень интересно! Попробую найти оригинал на немецком

Попробую найти оригинал

[belkafoto.livejournal.com]

Как понял, там 2 сборника.