и выкрала у мужа свою дочь

[arbeka]

((Забавные воспоминания. Жаль, что в тексте есть мелкие непонятки. ))
..................

"Следующая мамина сестра — Екатерина Эмма Яковлевна Кноте, в замужестве Кестер (1883–1957), тоже с золотой медалью окончила Гродненскую Мариинскую гимназию, отличалась умом и самостоятельностью.

Жизнь ее была авантюристична. После окончания гимназии гродненская полиция считала ее неблагонадежной: она участвовала в сходках анархистов в лесу под Гродно. Полиция предупредила дедушку, что если его дочь будет и впредь участвовать в подобных собраниях, то при первой же облаве ее арестуют. Поэтому бабушка сумела убедить непослушную дочь уехать к старшей сестре (моей маме) в Петровск.

От нас Екатерина Яковлевна несколько раз собиралась бежать. Но к тому времени за ней стал ухаживать Сергей Аполлонович Кестер, сын уважаемого мирового судьи, но человек никчемный, из числа уездной "золотой молодежи". Конечно, мама видела, что он неподходящая пара, но выхода не было, и в конце 1903 года в Гродно у бабушки состоялось венчание, после чего молодожены вернулись в Петровск. Жизнь у них не сложилась. Сергей оказался бездельником и гулякой, да к тому же еще и садистом. В сентябре 1904 года у них родилась дочь Ольга (уменьшительное — Лёля). Когда ей исполнился год, Екатерина Яковлевна сбежала от мужа, оставив дочь у отца. У мамы она поддержки не получила, поэтому решила поехать в Гродно к бабушке. Но и там не задержалась, а, взяв у бабушки 100 рублей, отправилась во Францию. Французским языком она владела свободно. Однако документов для поездки во Францию у нее не было, и она перешла русско-германскую границу пешком, обойдя пограничные посты. Приехав в Париж, Екатерина Яковлевна поступила на учебу в Сорбонну, прошла курс преподавания и через два года была оставлена лектором русского языка.

В 1908 году Екатерина Яковлевна приехала из Парижа в Саратов, где мы тогда жили, и вместе с моей мамой выкрала у мужа свою дочь Лёлю.

Екатерина Яковлевна стала профессором Сорбонны. Лёля получила хорошее воспитание и образование. В Париже Екатерина Яковлевна вышла замуж за известного французского лингвиста профессора Сорбонны Г.Гийома.

В начале Первой мировой войны Екатерина Яковлевна с Лёлей, как российские граждане, вернулись через Марсель в Одессу, а затем поездом приехали в Саратов. Летом 1915 года Екатерина Яковлевна организовала в Саратове Высшие педагогические курсы новых языков Е.Я.Кестер.

Екатерина Яковлевна дружила со знаменитыми революционерками Верой Фигнер (1852–1942) и Кларой Цеткин (1857–1933) — В 1919 году она вступила в партию большевиков, а в 1920 году передала свои Высшие курсы иностранных языков государству и переехала в Москву. Сразу же по приезде в Москву она приступила вместе с крупным московским лингвистом профессором И.И.Гливенко к организации Неофилологического института с целью подготовки педагогических кадров по преподаванию иностранных языков (прототипа будущих педагогических институтов иностранных языков). Однако в скором времени И.И.Гливенко перешел на другую работу, а Екатерина Яковлевна по заданию Наркомпроса РСФСР в августе 1921 года выехала в Германию во главе комиссии по закупке книг для просветительских учреждений РСФСР. В 1922 году Екатерина Яковлевна переехала в Париж и больше уже не возвращалась на родину.

Брак Екатерины Яковлевны с Г.Гийомом не продолжился, хотя все годы разлуки (1915–1922) он писал ей ежедневно. В последний раз я видела ее в 1928 году в Париже. От ее дочери я знаю, что последние военные годы были у нее тяжелыми, хотя материально она была полностью обеспечена. После Второй мировой войны Екатерина Яковлевна переехала к дочери в Аргентину, где Лёля жила с 1944 года, и помогала ей создавать Школу танца Ольги Кировой (псевдоним Лёли). Умерла Екатерина Яковлевна в Буэнос-Айресе в 1957 году.

https://e-libra.ru/read/432716-knigi-moey-sud-by-vospominaniya-rovesnicy-hhv.html

Comments

О Лёле

[belkafoto.livejournal.com]

О Лёле следовало бы написать отдельно. Она достойна этого. Перед нашей сорокалетней разлукой я видела ее тогда же, в 1928 году, в Париже. И лишь в 1968 году она приехала в Москву, позвонила, к моему ужасу, в Библиотеку, когда меня не было на работе, и выложила все секретарю: двоюродная сестра, эмигрантка из Аргентины. Надо помнить, что это были за времена: подобной информации было достаточно, чтобы сделаться "невыездной" на многие годы. Мы встретились у меня дома после долгой разлуки.

Лёля, урожденная Ольга Кестер, во втором браке Ольга де Карабасса, была выдающейся личностью. О ней писали как о талантливой балерине, великолепном хореографе и прекрасном организаторе и руководителе балетных школ, а таких в ее жизни было две.

После отъезда в августе 1921 года Екатерины Яковлевны в Берлин мы с Лёлей остались в Москве одни. Лёля тогда училась в балетной школе Большого театра. Наконец, в июне 1922 года, с огромным трудом, с помощью Клары Цеткин, которая поручилась за нее, удалось получить германскую визу и отправить Лёлю к матери.

В Берлине Лёля поступила в балетную школу Евгении Эдуардовой, ранее выступавшей в труппе "Русский балет" Сергея Дягилева и продолжавшей традиции русского Императорского балета. Переехав в 1922 году в Париж, Лёля продолжает учебу в балетной школе при "Гранд-опера". Здесь ее педагогами были знаменитые русские балерины Любовь Егорова и Вера Трефилова, а также русский танцор и балетмейстер Иван Хлюстин. Будучи еще совсем молодой, она уже выступала на сцене "Гранд-опера" в различных балетах. В конце 1920-х годов известный французский импрессарио Ф.Дельгранж организовал для Лёли самостоятельное концертное турне по большинству стран Западной Европы, азиатским и американским государствам. Концерты прошли с успехом.

В середине 1930-х годов Лёля создала в Париже Школу классического танца Ольги Кировой. Это была первая ее балетная школа, ставшая очень известной. В американском фильме драматурга и сценариста Р.Шервуда "Мост Ватерлоо" (1940) действие происходит в Школе классического танца Ольги Кировой, в которой учится героиня фильма Майра Лестер (ее роль исполняет Вивьен Ли). Ольга Кирова в фильме и внешне и по характеру очень похожа на Екатерину Яковлевну Кестер.

Во время Второй мировой войны Лёля жила под Парижем, а в 1944 году уехала в Аргентину. В Буэнос-Айресе она организовала новую Балетную школу Ольги Кировой, которой руководила до своей кончины в 1975 году. Многие выпускники Школы составили в 1960-1970-е годы славу аргентинского балета. Кроме того, Лёля создала несколько балетных школ и центров по обучению танцам в различных провинциях Аргентины, поставила "Балет молодых", много лет не сходивший со сцены, выступала с собственной программой в театрах Буэнос-Айреса.

произошла глупая ссора

[belkafoto.livejournal.com]

Теперь о старшей сестре — моей маме Элеоноре Яковлевне Кноте, в замужестве Рудомино. Она родилась в Гродно 17 июня (4 июня по старому стилю) 1877 года, окончила Мариинскую гимназию, где было прекрасно поставлено преподавание иностранных языков. Училась очень хорошо. По окончании гимназии мама была отправлена бабушкой в Ригу, в Рижское музыкальное училище, которое уже в XX веке стало Рижской консерваторией. Жила она в Риге в пансионе для молодых девиц, который содержала некая интеллигентная дама. Одновременно мама училась на курсах при пансионе (рисование, пластика, рукоделие и шитье, вышивание бисером, резьба и выжигание по дереву, кулинария и другие предметы). В 1897 году мама успешно окончила курсы и была на все руки мастер, стала прекрасным кулинаром, особенно вкусно она готовила кондитерские изделия. К сожалению, Рижское музыкальное училище ей пришлось оставить на последнем курсе, так как ее бабушка, жившая в их доме, умерла, и маме, как старшей дочери в большой семье, пришлось остаться дома и помогать по хозяйству. Но музыку мама очень любила, была хорошей пианисткой и могла часами сидеть за роялем. Она свободно играла и, будучи уже замужем, скрашивала музыкой свою жизнь. Нотные альбомы Петерса в красных золоченых переплетах с ее любимыми фортепианными сонатами Баха, Гайдна, Моцарта и Бетховена хранятся у нас в ее черной нотной этажерке. В Риге у мамы был жених — молодой инженер, сын хозяйки пансиона Владимир Балтинг, которого мама любила. Но в 1897 году, когда на Рождество он приехал в Гродно, чтобы сделать маме предложение, произошла глупая ссора, и свадьба расстроилась. Балтинг уехал в Ригу, и они больше не встречались.

Через год, в 1898 году, мама вышла замуж за уездного агронома Ивана Михайловича Рудомино. Теперь я понимаю, что мама вышла замуж без любви, без охоты, с досады на несостоявшийся брак и, вероятно, покорясь желанию своего отца, который настаивал на этом союзе. В будущем брак оказался неудачным. Так мама испортила жизнь себе, моему отцу, который глубоко ее любил, и мне, девочке, на глазах которой проходила несчастливая жизнь родителей.

[belkafoto.livejournal.com]

Еще в 1901 году, при женитьбе, дедушка Кноте помог папе получить в долг десять тысяч рублей у знакомого банкира, которому дал поручительство. Мама об этом не знала. Неожиданно в 1905 году банкир обанкротился, и встал вопрос о выплате долга полностью. В это время дедушкины дела были плохи

— карточные проигрыши довели до того, что были заложены его охотничий магазин и дом. Вексель был предъявлен родителям, и в доме разразился скандал. Мама хотела тотчас же уехать от папы. Но в конце концов было принято решение самим выплачивать долг. Каждый месяц, когда приносили длинный синий вексель, атмосфера в доме накалялась, и скандалы становились неизбежны. Особенно после того, как мама начала преподавать в гимназии и зарабатывать деньги. В защиту папы скажу, что он любил семью и непременно хотел разбогатеть. Но был неудачником. Я думаю, что долги папы во многом были причиной разлада в семейной жизни родителей. В 1905 году папе удалось найти управленческую работу в Саратове у сахарозаводчика М.Н.Терещенко, будущего министра Временного правительства.

Новая работа папы дала возможность улучшить материальное положение семьи и вовремя выплачивать деньги по векселю.

Летом мы с мамой обычно ездили к морю. Запомнились лето — осень 1905 года, когда мы гостили у моего крестного, генерала А.Буша, на его даче в Сочи (после революции она была национализирована, и в ней помещался кремлевский санаторий им. М.И.Калинина). Время было революционное и тревожное. Помню страх всех. Из окон на чердаке мы смотрели на море, где, возможно, мог находиться броненосец "Потемкин". Генерал боялся ареста. Поздней осенью мы уехали из Сочи пароходом в Севастополь, где нас встречал папа, который лечился на курорте в Саках.

[belkafoto.livejournal.com]

Возможно, приезд в гости из Парижа в 1908 году сестры мамы Екатерины Яковлевны, их разговоры, может быть, плохие отношения с папой привели к решению мамы стать преподавательницей иностранных языков. Списавшись с бабушкой и получив ее поддержку, мама уехала учиться на курсы для преподавателей иностранных языков Берлинского университета. Меня отправили в Гродно к бабушке. Вещи перенесли на склад этого же дома на хранение, а квартиру сдали. Папа в это время находился в основном в командировках. Мне было жаль оставлять папу одного, но власть мамы была так сильна, что все решения были исполнены и к Рождеству мы с мамой уехали в Гродно к бабушке. Оттуда в конце декабря 1908 года мама уехала учиться в Берлин, а я поступила в подготовительный, а может быть, первый класс начальной школы в Гродно. Читать я уже умела и знала арифметику в достаточной степени, чтобы поступить в школу в середине года. Рождество и новый 1909 год я встретила у бабушки. Под елкой для меня лежало много подарков — бархатное платье электрик, туфли шантэн, полный набор белья и кукла. Ее происхождение занятно: на одном из благотворительных вечеров в купеческом клубе разыгрывалась кукла, имя которой надо было угадать. Дедушка, как всегда, был увлечен картами и даже не пошел в зал с елкой. Когда ему предложили назвать имя куклы, он в азарте карточной игры назвал свое имя — Яков — и выиграл. Был еще один человек, назвавший то же имя, но все знали, что к дедушке приехала старшая внучка, и из уважения вручили куклу ему. Когда утром я увидела куклу со всем ее приданым (от рождения до юноши-казака), радость моя была огромна. Мой Яшка был любимейшим до юношеских лет. Переезжая в 1921 году из Саратова в Москву, я взяла его с собой. Мои дети играли с ним. К сожалению, во время войны куклу разбили.

[belkafoto.livejournal.com]

Дедушка продолжал играть в карты и проигрывать. Чтобы выручить денег, дом бабушки заложили. Весною 1909 года в Германию через Гродно ехала тетя Оля. Она взяла меня с собой, чтобы отвезти к маме, которая училась тогда на курсах усовершенствования преподавания иностранных языков Марбургского университета. У меня был свой паспорт, который сохранился до сих пор.

После окончания курсов в Марбурге мама вместе со мной поехала в Париж к сестре Екатерине Яковлевне. Тогда я вновь встретилась с Лёлей, но внутренней близости у нас было мало. Она почти не говорила по-русски, а я еще не знала хорошо французский язык. Помню только, что она была капризной и мы ссорились уже тогда. Лёля училась в школе и была красиво одета.

Мы с мамой ходили в Люксембургский сад, и я впервые катала высокий обруч. Видела, как парил над Парижем воздушный шар. Запомнился шумный Париж с блестящими витринами, толпами людей и иллюминацией. Денег было мало, но мама купила севрский чайный сервиз, который многие годы напоминал мне мою первую заграничную поездку.

Осенью 1909 года мы вернулись в Саратов. Поселились в новой квартире. Диплом Берлинского университета позволял маме работать самостоятельно. Но, получив место преподавателя немецкого языка в Первой саратовской женской гимназии, она уже не могла, как хотела, уйти от мужа: по закону разведенные женщины не имели права преподавать в казенных учебных заведениях. Атмосфера в доме была тяжелая.

[belkafoto.livejournal.com]

Папа работал в Крестьянском поземельном банке хорошо оплачиваемым ученым управителем и занимался ликвидацией крупных имений. Мама тоже хорошо зарабатывала. Интересно, что второй домработницей у нас в то время была немка из Поволжья, которая говорила на искаженном немецком языке, поэтому Наде и мне запрещалось с ней говорить по-немецки. Звали ее Анна. Раза два в месяц приезжал ее отец, богатый крестьянин, и привозил нам топленое масло, муку и всякие сладости. Свою дочь он отдал в прислуги не для заработка, а для воспитания в интеллигентной семье.

[belkafoto.livejournal.com]

В ноябре 1910 года умер Лев Толстой. Прекрасно помню этот ноябрьский день, вернее, утро, когда кто-то принес траурную телеграмму. Мама плакала, а я стояла у ее колен на скамейке и не понимала, почему надо плакать по поводу смерти чужого человека.

В июне 1911 года, с заездом к бабушке в Гродно, мама поехала в Марбургский университет на летние курсы и взяла меня с собой. На этот раз мама не училась на курсах, а преподавала, тем самым заработав деньги на отдых в Германии. В августе в Марбург из Парижа приехала Екатерина Яковлевна с Лёлей. И мы все четверо уехали отдыхать на немецкий курорт Шварцвальд.

[belkafoto.livejournal.com]

Мама была строга со мной, может быть даже слишком строга, и я ее очень боялась. С детства она приучала меня к труду: в 5 лет я накрывала стол, вытирала пыль в доме, исполняла ее поручения. Она учила меня музыке, с ней я начала заниматься иностранными языками. Но, как это ни странно, я не любила учиться у нее. Вероятно, ко мне она была чересчур требовательна. Когда я училась у нее в гимназии (первых четыре класса), она никогда не выделяла меня среди других учениц, а, наоборот, была более строга и взыскательна. Хорошо помню, как она меня вызывала к доске, зная, что я накануне не подготовила урока, и ставила двойку. Особенно беспощадно она ставила мне двойки, когда я забывала тетрадь дома. При любом нарушении или непослушании мама смотрела на меня таким мрачным взглядом, что я готова была провалиться сквозь землю. Помню, как однажды она увидела меня на переменке в гимназии с плюшкой во рту (нам запрещали покупать что-либо в буфете гимназии, а давали в корзиночке завтрак и какао) и так посмотрела на меня, что я боялась идти домой. Этот страх остался на всю жизнь.

[belkafoto.livejournal.com]

Среди служащих Крестьянского поземельного банка, подчиненных папе, шли разговоры о ликвидации банка, что грозило папе потерей работы. К счастью, в 1912 году банк не лопнул, но в 1913-м был закрыт и папа остался без работы. Шли разговоры о том, что у папы есть вторая семья. Я в это поверила и страдала.

Летом 1913 года мы вместе с мамой отдыхали на Рижском взморье. Гостили в Мариенгофе у двоюродной сестры мамы Эльзы Мюндель, муж которой был крупным рижским фабрикантом. У нее гостила и сестра мамы Антонина Яковлевна фон Кретч с сыном Чариком. Мама принимала лечебные серные ванны в Мариенгофе. Мы посетили в Риге и Tanta Flint, сестру моей прабабушки, дочери баронессы фон Бер, жившую в комфортабельной богадельне в Риге. На следующий день после приезда я участвовала в свадебной церемонии другой двоюродной сестры мамы Герты Кноте (младшей сестры Эльзы Мюндель). Она выходила замуж за Н.Н.Луцкого-второго, богатого помещика и промышленника из Ташкента. Под Кокандом у него было большое поместье.

[belkafoto.livejournal.com]

Осенью 1913 года, за год до войны, мы переехали на новую квартиру — на Приютской. Квартира была приготовлена к свадьбе старшей дочери владельца дома Горина, которая выходила замуж за сына М.С.Кузнецова, владельца фарфоровых предприятий "Т-ва М.С.Кузнецова". Однако хозяин дома разорился, и мама сняла эту барскую семикомнатную квартиру с садом и террасой. С младшей дочерью Горина я поступала вместе в приготовительный класс гимназии и сидела за одной партой до отъезда Гориных в Барнаул, где скрывался от кредиторов Горин. В этой большой квартире у нас с Надей были отдельные комнаты, у тети тоже, у родителей — большая спальня, у мамы — свой кабинет, большая гостиная с розовыми шелковыми обоями. В общем, уютная, комфортабельная, интеллигентная квартира. В 1960-х годах мы с мужем были в Саратове и зашли на Приютскую, 42, где некогда я прожила два года и где умерла мама. Мы нашли почти полностью разрушенный дом и уничтоженный сад. В бывшей нашей квартире: на семи дверях — семь замков. Типичная коммуналка.

[belkafoto.livejournal.com]

Зима 1913–1914 годов прошла спокойно. Папа часто уезжал из Саратова по служебным делам. Мама возвращениями папы домой была недовольна. Я уже училась в пятом классе. ...

Училась я хорошо, была первой в классе по математике. Мама говорила, что хочет, чтобы я училась на математическом отделении Брюссельского университета. Я действительно с детства любила решать математические задачи

[belkafoto.livejournal.com]

Со страхом выехали с соседями Нейфертами ночью в Саратов. Но все обошлось. Утром приехали в Саратов, и мама встретила нас с упреком — "зачем вернулись?" Оказывается, в эти дни произошел окончательный разрыв между родителями. Я была на стороне папы, хотя молчала. Папа ушел из дому и стал работать проректором по хозяйственной части Саратовского университета и жить в университете. Я к нему ходила и жалела его. Первые месяцы войны и осень в гимназии были очень неприятным временем для меня.

С первого дня войны на маму посыпались неприятности. Шовинистически настроенный директор Первой саратовской женской гимназии и Первого саратовского реального училища Александров тотчас отдал приказ о ликвидации специальности "преподаватель иностранного языка" в восьмом педагогическом классе. Записавшихся на эту специальность было много. Они и их родители не хотели бросать обучение и требовали пересмотра решения директора. Мама обратилась во все инстанции, а также в Казанский учебный округ Министерства народного просвещения. Но все молчали и ответа не давали. Александров, воспользовавшись этим, свой приказ не отменил. В то же время некоторые преподаватели гимназии, недолюбливавшие маму, главным образом из-за нового метода ее преподавания, и охваченные патриотическим угаром, поддержали реакционные настроения директора и очень обидели маму.

Она вынуждена была расстаться с любимой гимназией, тотчас получив предложение прогрессивно настроенного профессора Лазанова, директора Второго саратовского реального училища, перейти на работу в училище.

Нелля Пташкина

[belkafoto.livejournal.com]

Осенью 1914 года последним пароходом приехала из Парижа Екатерина Яковлевна Кестер с дочерью Лёлей. Приехали они в Россию как русские подданные. Лёле было 10 лет и по-русски она не говорила. Ссориться с ней я начала с первого же дня, хотя мне было 14 лет. У Лёли с детства был несносный характер. Целыми вечерами мама и Екатерина Яковлевна планировали будущее школы, которую они хотели создать, обсуждали новую прогрессивную программу обучения и возможности покупки продававшейся в то время Третьей саратовской женской гимназии Храмцовой. Из планов ничего не вышло — не хватило денег, да и не было у мамы здоровья: последнее лето без отдыха, разрыв с папой, корректура книги, вечерние уроки с гимназистками (одной из учениц тогда у мамы была Нелля Пташкина — будущий автор знаменитого дневника времен революции и гражданской войны, погибшая в 1923 году во Франции).

Приезд Лёли и Екатерины Яковлевны еще больше осложнил обстановку: они поселились у нас в доме. Денег не хватало. Заложенные еще папой вещи в ломбарде пропали. Несмотря на болезнь и трудности домашней жизни, мама отдала нашу гостиную под лазарет для раненых. На последние деньги покупались железные кровати, матрацы, подушки, полотенца и т. п. В доме устроили швейную мастерскую, где кроилось и шилось белье для госпиталя. Об этом добром жесте мамы было сообщено в газетах с благодарностью. Однако открытие лазарета так и не состоялось из-за тяжелой болезни и преждевременной смерти мамы.

[belkafoto.livejournal.com]

Подготовка текста к загрузке: Алина Епишкина.

Текст взят из оригинальной публикации и подготовлен к загрузке на сайт волонтером. Участники «Прожито» не работали с рукописью. При необходимости цитирования — обратитесь к первопубликации или оригиналу дневника. О достоверности дневникового текста, соответствии оригинального текста опубликованному, ошибках и допущениях, возможных при загрузке дневника в «Прожито» см. «О проекте».
Дополнительная информация
От составителей

25 июля 1920 года, в Шамони, у подножия Монблана, трагически погибла Молодая русская девушка. Взобравшись на стремнину над водопадом (Cascade du Dard), она случайно ступила на мох, под которым не было уже камней, и с громадной высоты упала в водопад ...

Тело девушки было выброшено волнами горного потока, глубоко внизу... Похоронили ее на кладбище Монпарнас, в Париже

Звали ее Нелли Львовна Пташкина. Всего за месяц до смерти ей исполнилось 17 лет. За пять дней до гибели она сдала в Париже, при Сорбонне, первые экзамены на баккалавра. Она умерла на самом пороге юности ...

Судьба ее, в эпоху революции, похожа на сотни других. Так-же, как и она, многие тысячи русских детей были сорваны с места своей родины после роковых октябрьских дней 1917 г. Тысячи детей узнали, что значит бегство из родного города, скитания по чужим квартирам, грубые обыски, угрозы расстрела, грабеж красных и белых, бомбардировки, погромы, чрезвычайки, вывод родных к стенке, жизнь на чужбине, смерть близких, не вынесших ужасов жизни, и многое, многое, пережитое за последние годы ...

Нет! Не тысячи, десятки тысяч русских детей пережили все это. Но из них немногие, и то впоследствии, расскажут обо всем пережитом.

Нелли Пташкина рассказала об этом в своем дневнике, в который она каждый вечер заносила и свои мысли, и события окружающей жизни …

Пять тетрадей ее дневника из эпохи ее детства (10—14 л.) остались в Москве. Две тетради, писанные в эпоху беженства, печатаются ниже. В них рассказана жизнь Нелли в Москве (январь — апрель 1918 г.) и в Киеве (май 1918 — октябрь 1919 г.), и дорога от 'Киева до Парижа в 1919 — 1920 г.

Я познакомился с подлинным дневником Нелли, который доверила мне ее маТо, что напечатано, от слова до слова, без вставок и изменений, принадлежит Нелли. Выпущены лишь некоторые места, касавшияся личной жизни близких людей. В дневнике разсказана жизнь семьи, гонимой большевиками, жизнь девочки в эпоху революции. Дневник Интересен, как человеческий документ нашей чрезвычайной эпохи...

Но еще более интересен он потому, что в нем отразилась и навеки запечатлелась замечательная, большая женская душа! Это юное сердце горело великой любовью к России, к великой и несчастной отчизне. В голове 14-летиней девочки уже зрели глубокие мысли, возникали целые философские построения... Она хотела отдать свою жизнь на служение народу, забывая о страданиях своих близких, своего класса. И, наряду с этим, в ее душе возникали видения из другого, «лазоревого мира», нежные и изящные ... Она мечтала стать писательницей, не подозревая, что она была уже ею, что своим дневником она уже заняла место в русской литературе... Глубоки и проникновенны ее мысли о смерти, о мире, о человеке, приходящем и проходящем, как тень; ее мысли о прошлом человечества и о грядущем земли. Еще в октябре 1918 г. ее внезапно осенило предчувствие ее смерти, рокового падения в бездну... И еще напряженнее, еще ярче стало желание ее жить, жить, чтобы «увидеть радугу той бури, что проносится над Россией»...

Читая отрывочные строки этого дневника, набросанные торопливою рукою, вы поймете, какая душа жила в теле этой юной девушки, как безжалостна смерть, отнявшая эту юную и многообещавшую жизнь.

Сергей Сватиков.

[belkafoto.livejournal.com]

На новый 1915 год мама устроила для меня, Нади и Лёли первый вечер с мальчиками. Помню, поздно ночью, когда все уходили и мы с мамой стояли рядом у белой кафельной печи, руки за спину, все говорили, что это две сестры, а не мать с дочерью: мама — очень бледная в белом шерстяном платье, а я — в голубом.

2 января рано утром мама потеряла сознание. Вызвали врача, уложили ее в постель. Больше она не вставала. Лечил ее доктор Кушев, лучший саратовский врач, дочери которого учились у мамы в гимназии. Приезжал из Москвы консультант, профессор Киреев. С самого начала определили диагноз — злокачественное малокровие. Тогда эту болезнь лечить не умели. Было несколько консилиумов, но безрезультатно. Ухаживать за мамой приехала бабушка из Гродно. Тогда же из Киева приехала тетя Оля. Она заменила маму во 2-м реальном училище, чтобы маме не лишиться заработка, и все три месяца маминой болезни материально поддерживала семью. Папа был на фронте. Сбережений не было. Наступило тяжелое время. Мама почти не разговаривала и с каждым днем слабела.

Неожиданно в марте, за месяц до маминой кончины, приехал папа. Был тяжелый разговор с мамой, знаю, что обсуждалась и моя судьба. После папиного отъезда мама мне сказала: "Если я выживу, то с твоим отцом жить не буду. Тебе пятнадцатый год — решай сама, с кем останешься?" Я так и не ответила, протестуя против обоих. Позже я слышала, как бабушка сказала тете Амалии, что папа болен тяжелее, чем мама (у него было больное сердце), и "что же будет с Ритой?"

Все три месяца болезни мамы раздавались беспрестанные звонки у парадной двери — справлялись о здоровье мамы, старались помочь, сочувствовали… Мама была безучастна, никого не принимала, ни с кем не разговаривала и медленно сгорала.

За несколько дней до смерти мама позвала к себе пастора (по рождению она была евангелическо-лютеранского вероисповедания) и попросила похоронить ее без церковного обряда.

[belkafoto.livejournal.com]

Мое отношение к маме было сложным. Все вокруг уважали ее, и это не могло не сказаться на моем отношении к маме. Но моя любовь была своеобразна. Когда девочки, как я уже говорила, завидовали мне, что она моя мама, я, в свою очередь, завидовала им — мне хотелось иметь маму, которая ласкала бы меня, хвалила, давала бы мне две копейки в карман на плюшку и вообще была бы той простой мамой, как у моих подружек Когда мама умерла, я не испытала того ужасного горя, которое испытала через год, когда умер папа. Однако на протяжении всей жизни я была благодарна маме за все то хорошее, что она дала мне за свою короткую жизнь, что вложила в мою душу, в мое развитие. Я благодарна маме за то, что она приучила меня высоко ценить знания. Годы без родителей до моего замужества (1924 год) были самыми тяжелыми в моем становлении. Окончив гимназию и уйдя от опекавших меня теток, я с семнадцати лет самостоятельным трудом создала свою жизнь. И этим я обязана моей маме.

[belkafoto.livejournal.com]

1916 год — самый тяжелый год в моей жизни. 1 апреля в Тифлисе от болезни сердца умер папа. Его смерть потрясла меня и заставила осознать всю будущность круглой сироты, ведь после смерти мамы я была окружена вниманием папы, тети Амалии и подруг. Да и материально была обеспечена.

В день смерти папы, 1 апреля 1916 года, это было в пятницу накануне Пасхи, я шла домой после занятий в гимназии. Был солнечный весенний день. Голубое небо, тает снег, текут ручейки. И вдруг я заплакала: представилось мне мое будущее "кухарки" — другого выхода я не видела. Дома тетя стала утешать меня, предложила снять креп с весенней шляпы и заменить его светло-серой лентой (через 10 дней кончался траур после смерти мамы). А 3 апреля утром почтальон принес письмо от папиного брата Христофора Михайловича, которого папа вызвал перед смертью в Тифлис, где сообщалось о смерти папы: "…на моих руках бедняга скончался…"

Через 16 лет, в 1933 году осенью, в санатории "Гаспра" в Крыму я встретила инженера из Чернигова, который знал дядю Христофора Михайловича, и он дал мне его адрес. Я написала дяде и получила ответ, в котором Христофор Михайлович рассказывал, что утром 1 апреля 1916 года он ушел от папы в гостиницу, лег спать и уснул. Вдруг во сне к нему подошла девочка с белокурыми косами и умоляла его как можно скорее пойти в госпиталь к папе — он умирает. Христофор Михайлович хотел обнять девочку, т. е. меня, но видение исчезло. Он побежал к папе. Папа действительно умирал со словами обо мне. Это было в тот час[4], когда я плакала, идя по базару и думая о папе. Телепатия или что-либо другое? Но передача мыслей на расстояние состоялась. Всю жизнь переживаю, что опоздала с письмами к папе. Долго не писала. Папа просил писать, и с марта я начала часто ему отвечать. Но письма пришли к нему только после смерти, и я получила их обратно нераспечатанными вместе с его бумагами. Не могу себе простить такой моей беспечности!

Папа похоронен в Тифлисе на Лютеранском кладбище. Летом 1927 года я специально ездила в Тифлис, чтобы навестить могилу папы, нашла ее и получила от кладбищенского привратника справку о месте захоронения папы.

жить у нелюбимой тети

[belkafoto.livejournal.com]

В мае-июне 1916 года в Саратов съехались все родственники по маминой линии: Яков Яковлевич из Одессы, Ольга Яковлевна из Киева, Антонина Яковлевна из Коканда. Они обсуждали, как мне жить дальше, и решили отказаться от завещания папы в отношении моего опекунства дядей Христофором Михайловичем, договорились, что я буду жить у тети Екатерины Яковлевны, которая в конце 1915 года все же открыла в Саратове Высшие курсы иностранных языков Е.Я.Кестер в шестикомнатной квартире на Немецкой ул., 21, что тетя Антонина Яковлевна станет оплачивать преподавателя музыки в консерватории, а дядя Яков Яковлевич — все расходы на мою одежду и личные мои расходы. Таким образом, материально я была устроена, но о том, что мне нужна и душевная забота, никто не подумал. Я должна была жить у нелюбимой тети, которая в дальнейшем эксплуатировала меня самым бессовестным образом.

[belkafoto.livejournal.com]

В Киеве мы с тетей пробыли недолго и поехали отдыхать на хутор Плюты, который расположен на Днепре, ниже Киева. Там находилась летняя гимназическая колония — интернат мужских гимназий Киева. Заведовал этой колонией Юрий Николаевич. Погостить в Плютах на лето он взял меня и своего племянника Сережу Королева, будущего академика[5].

Когда мы с тетей Олей приехали в Плюты, Юрий Николаевич снял на одной из дач по соседству с интернатом комнату с террасой, в которой поселили меня и Сережу. Понятно, что мне как старшей полагалось присматривать за мальчиком, меня же тянуло к подружкам, к сверстникам. Однако обязанности есть обязанности, и я добросовестно их исполняла. Сережа казался мне трудным подопечным: авторитетом я для него не была, он был упрям, настойчив и несговорчив и вообще послушанием не отличался. Вечно я искала его в саду и в лесу и с трудом находила где-нибудь в невероятных чащах и зарослях. Особенно трудно было найти его по вечерам: он постоянно где-то прятался, а в сумерках не так просто искать. Мне всегда казалось, что он делает это нарочно, чтобы досадить мне и напугать, но я удивлялась, как он сам не боялся темноты. Здорово попадало мне от тети из-за того, что я вовремя не приводила его к обеду или к ужину и сама запаздывала. Не раз я втихомолку плакала из-за него. Но вот подошли к концу оживленные и интересные летние каникулы, и осенью я возвратилась в свой Саратов к "злой тетке".

[belkafoto.livejournal.com]

Училась я в гимназии в 7 классе хорошо, хотя учить уроки было некогда — много работы было на Курсах и по дому. После приезда переписывалась с мальчиками из интерната, в том числе с Васей Пехуром. В одном из писем он спрашивал меня, "гадают ли у Вас на святки об имени суженого". В январе 1917 года я действительно гадала и написала ему правду: "Вася". А было это так: после 12 часов ночи мы, девочки, собрались у моей подруги Иры Сабанеевой, выскочили на мороз и побежали вверх по Никольской улице, завидев там стоявшего извозчика. Я быстро бегала (даже брала призы) и первая спросила его имя. Извозчик спросонья сказал: "Василий". После этого письма наша переписка с Васей Пехуром прекратилась. Когда я, будучи уже взрослой, рассказывала об этом мужу Василию Николаевичу и сыну, они не верили. И вот недавно среди старых писем я нашла письмо Пехура и была счастлива доказать, что это была не выдумка, а действительность.

Я увидела Василия Николаевича Москаленко в первый день приезда в Киев. Конечно, сразу влюбилась. Уж очень он был красив. Василий Николаевич, будучи 27-летним холостяком, на меня, 16-летнюю девочку, не обратил внимания. Но я, вернувшись в Саратов, хвалилась перед подружками — рассказывала, что у меня роман, что я обручилась, а мать его благословила, и что он вот-вот приедет, или я уеду к нему. Но революция и годы гражданской войны разлучили меня надолго с Киевом. И следующая встреча состоялась только в 1921 году.

[belkafoto.livejournal.com]

1916 год был самым тяжелым для меня еще и потому, что во мне все больше укреплялось чувство, что родственники меня кормят, учат, одевают из милости и я им всем обязана. Я помню, что на следующий день после того, как я узнала о смерти папы, в моем сознании укоренилась мысль, что я должна стать для родственников кем-то вроде "кухарки", бесплатной прислуги, и я взялась за это дело сама, без принуждения старших. Еще живя в мамином доме с тетей Амалией Федоровной, я вставала в 6 часов утра и бежала на базар за молоком, хлебом, овощами и фруктами, потом — в гимназию, а после уроков убирала комнаты, стирала… Тетя одобряла мои старания, хвалила меня и не запрещала. Но когда с осени 1916 года я начала жить у тети Екатерины Яковлевны, мой труд не только принимался как должное, но и понуждался.

Зиму 1916–1917 годов никогда не забуду — не только базар, стирка, уборка, но и топка печей сырыми дровами, которые никак не загорались. А главное, расклейка объявлений по городу о приеме на Высшие курсы иностранных языков Е.Я.Кестер. Помимо всего, меня охватывал ложный стыд — как бы меня не увидели подружки и знакомые мальчики. Приходилось расклеивать по ночам. Иногда было очень страшно — иду одна по глухим и пустым улицам с ведром и ящиком, вдруг вдали фигура, я прячусь в подворотню и жду, когда незнакомец пройдет. И так всю зиму.

[belkafoto.livejournal.com]

Несмотря ни на что, я много читала (Тургенев, Толстой, Гюго, Диккенс, Додэ, Ауэрбах, Шпильхаген, Островский, Алтаев, Писемский, Шекспир, Ростан, Лагерлёф), увлекалась музыкой, но тетка на концерты не пускала. Приходилось хранить вечернее платье у подруги Муси Минкевич: я притворялась, что ложусь спать, а на самом деле потихоньку, через черный ход, бежала к Мусе, переодевалась и бегом в консерваторию. И так же назад. Не попалась ни разу.

[belkafoto.livejournal.com]

Еще я дружила в двумя Танями — Таней Гамбурцевой и Таней Кедровой. Обе они происходили из известных саратовских дворянских семей. Отец Тани Гамбурцевой был одним из руководителей рязанской железной дороги, а Тани Кедровой — главным саратовским полицмейстером.

Таня Гамбурцева, так же как и я, в начале 1920-х годов уехала из Саратова в Москву, и наша дружба прошла через всю жизнь. Однако близости, граничащей с родственностью, как с Мусей Минкевич, не было. Это были ровные дружеские взаимоотношения. Мне было приятно, когда ее дочь, Таня Агафонова, в середине 1970-х годов взяла у меня интервью для газеты "Комсомольская правда", в котором позволила мне довольно свободно говорить и выйти за чиновничьи рамки тогдашних интервью.

Моя гимназическая дружба с Таней Кедровой продолжалась и в Москве, куда она переехала с мужем, художником Борисом Зенкевичем, братом поэта-акмеиста Михаила Зенкевича. Борис Зенкевич, полностью отвергая советскую власть, уехал с женой в Абрамцево под Москвой. Они жили там в абсолютном затворничестве, бедствуя материально. Михаил Зенкевич сотрудничал с моей Библиотекой и даже одно время жил в ее помещении в Денежном переулке в Москве.

[belkafoto.livejournal.com]

Дома у тети была тяжелая атмосфера. Лёля ругалась с матерью, иногда защищала меня от ее плохого отношения ко мне. Часто мне хотелось сделать что-нибудь "тетке", как я ее называла, назло. У меня появилось сознание своей силы, я стала отвечать ей так же грубо, тем более что пример Лёли был налицо. Она, тринадцатилетняя девочка, накричит на мать, и мать приутихнет. Требования тети доходили до того, что я вместо нее, в дни, когда у нее бывали мигрени, давала уроки французского языка на Высших курсах.

[belkafoto.livejournal.com]

Но в городе чувствовалась тревога. Я боялась одна расклеивать афиши Высших курсов, и мне помогал кое-кто попроще из моих подружек. Политические афиши висели на всех стенах: за Государственную Думу, против нее, против большевиков, за партию кадетов, за партию эсеров и пр. Впервые я услышала имя "Ленин", но по-настоящему не знала, кто он. Уже говорили, что в Петрограде и Москве неспокойно, но Саратов еще не знал, в чем дело. В один из последних октябрьских дней тетка послала меня за прачкой. Дорога была длинная, поиски долгими, и когда я возвращалась, то была поражена безлюдностью центра города, где всегда по Немецкой улице вечером прогуливалась молодежь. Неожиданно появился извозчик с пассажиром, а за ним гнался другой экипаж, из которого стреляли в седока первого. Конечно, я испугалась, кто-то схватил меня и втащил в парадное. Когда выстрелы уже не были слышны, я побежала домой. Лёля была одна, стояла у окна, поджидая мать и меня. Мы еще долго вместе наблюдали за улицей: доносились отдельные выкрики прохожих, слышна была стрельба. Волновались за тетю. Когда она пришла, то сказала почти с радостью, что совершается революция и большевики берут власть. Мы с Лёлей стали доказывать, что это ужасно, но она стояла на своем. Вечером к нам стали ломиться какие-то люди с черного хода, который был наглухо заперт. Когда они ушли, тетка схватила несколько хороших вещей и отнесла их дворнику в подарок Все обошлось. Так в Саратове произошла Октябрьская революция.

[belkafoto.livejournal.com]

Кроме работы на Высших курсах иностранных языков, я стала преподавать в Третьей Советской школе: коллеги покойной мамы по гимназии на гимназическом совете решили меня поддержать и устроили меня учительницей рукоделия. На приеме у старичка директора школы я схитрила: показала ему мамину вышивку и кружева, выдав за свои. Но что было делать? В рукоделии я ничего не смыслила, надеялась, что случай поможет. Так и получилось: на мою удачу рано наступили холода, многие учителя болели, и я предложила заменить уроки рукоделия уроками математики, тем более условия для рукоделия были тяжелые — мерзли руки. Математику я знала хорошо и с энтузиазмом занималась со старшеклассницами, почти моими ровесницами. Так прошла зима. Хуже стало, когда потеплело. Я хорошо умела штопать чулки и довольно долго занимала своих учениц этим полезным занятием. Но как-то одна из девочек принесла нитки и попросила меня показать вязку кружев. На уроке я отговорилась, а вечером побежала к матери одной из моих подружек, чтобы она меня поучила. Однако вязание кружев оказалось труднее, чем я думала, и на следующем уроке я уговорила девочку не портить зря катушку ниток, а лучше обменять их на базаре на масло или даже на курицу. На этот раз обошлось, но я решила не ждать неминуемого разоблачения, а довести учебный год до конца и затем отказаться. Случай и здесь мне помог. Ушел библиотекарь бывшего Реального училища, где в свое время мама работала, и меня назначили на его место. Эта библиотека имела прекрасное помещение и хорошо подобранный книжный фонд. Я проработала в ней почти 4 года, вплоть до моего переезда в Москву. Эта случайная должность сделала меня на всю жизнь библиотекарем.

[belkafoto.livejournal.com]

В ночь, когда я вернулась в Саратов, у Кедровых был обыск. У меня забрали нитки, которые я привезла для своих саратовских знакомых, а также чистые бланки Саратовских Высших курсов иностранных языков Е.Кестер. Время было тяжелое. К Саратову приближался фронт. ЧК брала в заложники представителей элиты саратовского общества, их свозили на заминированную баржу на Волге. Весной 1921 года арестовали и Бориса Николаевича Кедрова, отца Тани, но вместо него на баржу пошел его сын Игорь. К счастью, фронт отошел от Саратова и, вопреки правилам большевиков, арестованные были возвращены домой. Но испуга было много.

[belkafoto.livejournal.com]

Это был очень тяжелый период. Приближалась зима, а помещение так и не было отремонтировано: окна без стекол, пол без паркета, на стенах висела отодранная обивка. Об этом писал К.И.Чуковский: "Была каморка, холодная, промозглая, темная, вся заваленная книжною рухлядью. Книги промерзли насквозь. Стерегла это добро исхудавшая, иззябшая девочка, с распухшими от холода пальцами". Да, так это и было, хотя Корней Иванович, один из первых наших читателей и друзей Библиотеки, несколько сгустил краски.

К счастью, к этому времени у Библиотеки появились первые друзья, энтузиасты, которые хотели помочь, видя, что я одна билась как рыба об лед. Среди первых помощников были преподаватели иностранных языков, мечтавшие о возрождении Неофилологического института. Но были и те, кто считал меня просто фантазеркой. Помог, например, директор Книжной палаты, известный историк книги и библиофил Ф.И.Щелкунов, — сжалившись надо мной, он дал большие стекла для окон. Помню, с какой радостью, как несметное богатство, и с каким трудом носила я тяжелые стекла со Страстной площади в Денежный переулок. Ноябрь, снег, а я иду с этими стеклами пешком, потому что на трамвае надо было ехать с пересадками и очень трудно было войти и выйти. Потом надо было их поднять на пятый этаж, а лифт не работал. А тут новая беда — нет алмаза, чтобы подогнать стекла в рамы, нет постного масла, чтобы сделать замазку. Так я ходила три-четыре раза. Мне был тогда 21 год, и сейчас мне трудно представить, как я могла такую тяжесть носить. Хотя нет! И сейчас бы понесла, если бы нужно было.

[belkafoto.livejournal.com]

Я всегда отстаивала самостоятельность Библиотеки. Не знаю, откуда у меня уже тогда была такая убежденность в том, что если Библиотека будет самостоятельной, то она будет развиваться, а если будет при "ком-то", то ничего толкового не выйдет. Это убеждение я сохранила на всю жизнь. И это, безусловно, красной нитью проходило через все развитие Библиотеки. Библиотека иностранной литературы росла именно как самостоятельная организация, подобно многим созданным в те годы институтам, музеям, театрам. Но нам все время приходилось отстаивать свою самостоятельность. Кому-то нужен был наш штат, чтобы увеличить свой штатный лимит, кому-то наши книги, кому-то помещение. Нас все время хотели к кому-нибудь присоединить: то к II МГУ, то к Библиотеке им. Ленина, то к ИФЛИ. Поскольку я настойчиво боролась, надеясь, веря в то, что это дело государственное и нужное людям, все получалось. А если бы я рассчитывала на другие организации, ничего бы не вышло. В этом я уверена.

В тот раз в декабре 1921 года Библиотеку мы отстояли. Можно было радоваться, что все остается по-старому и мы вновь, не покладая рук, будем готовить Библиотеку к открытию. Но не тут-то было.

[belkafoto.livejournal.com]

Зима и начало весны 1922 года прошли в подготовке к открытию Библиотеки. Наконец в апреле Неофилологическая библиотека была открыта для читателей — читальный зал и абонемент выдачи иностранных книг на дом. Уже в скором времени в Библиотеке появились первые читатели. На здании в Денежном переулке появилась вывеска с днями и часами работы читального зала, абонемента и консультантов.

К сожалению, в наш читальный зал пройти было довольно трудно — пятый этаж, лифт не работает, только пешком, а большинство читателей — люди пожилого возраста, учащихся и студентов было мало. Но читатели все равно шли. В апреле 1922 года абонементом ежедневно пользовалось до 35 человек, а читальным залом — 20–25. Систематический каталог состоял из следующих разделов: 1. Философия; 2. Литература; 3. История и география; 4. Мемуары и биографии; 5. Учебный отдел; 6. Детская литература. Библиотека частично была на хозрасчете, и, в соответствии с предписанием Главнауки, с читателей взималась плата в размере 2 млн. рублей за каждую выданную книгу. За просрочку возврата книги взимался штраф в размере 100 тыс. рублей за каждый лишний день. Залог за выдаваемые книги не брался. Журналы и газеты на дом не выдавались. Библиотека сдавала в аренду часть помещения, получаемые средства шли на ремонт и заработную плату сотрудников.

[belkafoto.livejournal.com]

Тогда, в первые годы советской эпохи, новая власть поддерживала людей, стремившихся принести пользу государству, вне зависимости от их партийности. Позже появились партийцы, которые считали, что Библиотека, распространяющая иностранную литературу, вредна и, во всяком случае, во главе такой Библиотеки не может стоять беспартийная, пусть она и создала ее. Руководитель советского учреждения не мог не быть членом партии. Но до 1932 года о моем вступлении в ВКП(б) не могло быть и речи. А с 1932 по 1938 год прием в ряды партии был вообще приостановлен. В 1938 году я стала кандидатом в партию, а в 1939 году членом ВКП(б).

[belkafoto.livejournal.com]

Для пополнения книжных фондов изыскивались все возможности приобретения иностранной литературы, как имеющейся в стране, так и выходящей за рубежом. В Москве тогда было много революционеров-реэмигрантов. Они знали иностранные языки и были очень заинтересованы в современных иностранных газетах и журналах, особенно коммунистических. Их получали только в Коминтерне, для некоминтерновского читателя они были недоступны. В библиотеках их не было. Помогло мое знакомство с Кларой Цеткин, одной из руководителей Коминтерна. Я поехала к ней, рассказала о Библиотеке, о том, как нашим читателям нужна текущая зарубежная периодика, намеренно подчеркнула, что библиотека находится рядом с общежитием Коминтерна, что и коминтерновским работникам тоже нужны иностранные газеты и журналы, и попросила помочь. Зная, что Клара Цеткин лично получает зарубежную прессу, я спросила, не могла бы она передавать нашей Библиотеке прочитанную ею периодику. Она с радостью согласилась. "Приходите ко мне в комнату, девочка, не стесняйтесь, если буду спать или дремать, — сказала Клара Цеткин, — берите газеты и журналы, но только с левой стороны кресла, те, что уже прочитаны; с правой же стороны пока не трогайте — эти газеты мною не просмотрены, журналы не прочитаны, а в них вся моя жизнь. Значит, если я сплю, отдыхаю, вы можете войти потихонечку и забрать все с левой стороны". Я была очень рада, так как нас обвиняли в том, что в библиотеке есть только старые романы и обслуживаем мы старых московских салопниц.

[belkafoto.livejournal.com]

В личной жизни 1923 и 1924 годы были для меня судьбоносными. Новый 1923 год я встретила в шумной компании у себя в Денежном переулке. Но я была грустна: Василий Николаевич не захотел приехать на Рождество в Москву. Тогда я решила сама поехать в Киев. Купила железнодорожный билет, но в последний момент продала его и осталась дома. Посчитала, что раз он не хочет, то и я навязываться не стану. В апреле 1923 года я на несколько дней все же ездила в Киев выяснять отношения с Василием Николаевичем. Моя любовь к нему крепла, он же уверял, что недостаточно меня любит, чтобы объединить наши жизни. Когда мы видимся — он мой. Стоит уехать — молчание. Это доказывали и редкие письма ко мне.

[k-medvezhonkina.livejournal.com]

А какие непонятки?

А какие непонятки?

[belkafoto.livejournal.com]

Она пишет, что когда ее мама по молодости жила в Риге... ей пришлось бросить занятия музыкой, потому что умерла бабушка (и вернуться в Гомель).
Но позже, какая-то бабушка оплачивает ее матери учебу в Германии. Я понимаю, что бабушек могло быть две, но не уверен.
Опять же, ее мама получила диплом Берлинского ун-та. Но училась в ун-те Магбурга. (Наверное, какие-то бюрократические штучки).
Ее мать вышла замуж в 1898. Но в тексте идет, что ее муж занял в банке 10 тыс. (не понятно на что) ДО свадьбы в 1902 году.
(Ощущение, что автор не вычитывала текст, хотя мемуары очень неплохи.)

[belkafoto.livejournal.com]

Киев, 2 апреля 1950 года.

Толек [8], мой любимый. Переживала и переживаю сегодня нашу молодость, любовь… Когда поднималась по лестнице на 2-й этаж на Некрасовской, 3 — сердце дрожало и билось, а ноги стали ватными. Такое же чувство было и 27 лет тому назад… Что же это? Только воспоминание? Нет, больше, верно оно и сейчас. А когда я была на Владимирской горке, то ясно казалось, что ты где-то рядом и сейчас мы поедем от Днепра в лес. И Днепр напомнил мне Канев, только Днепр не такой широкий. И в сад заходили, где мешала "черточка". Это уже не пустырь, а разбит сквер, где дети играют и старые не прочь на солнышке погреться. А в Киево-Печерской Лавре вспоминала, как когда-то над Днепром сидела я одна и плакала из-за обиды на тебя и думала, что не лучше ли в Днепр броситься. А когда вечером ты пришел на Костельную к тете Оле, где я жила, то и не знал омоем отсутствии. Но скоро тогда наступило примирение, и мы не вспоминали об этом. Ты помнишь? А когда я спускалась с Костельной, то площадь сейчас стала такой большой из-за разрушений на Крещатике, что я не смогла узнать того места, где ты извозчика на Львовскую "торговал".

И целый день чувство то старое — какое-то волнение, томление, и так хотелось тебя за руку держать и близко с тобой под руку идти, что ни о чем другом и думать не хотелось. <…>

Целую Рита.

[belkafoto.livejournal.com]

Лето — июль 1924 года — я провела в Киеве и жила у Василия Николаевича. Там я впервые встретила Любовь Рыжкову, первую его любовь. Она с матерью была в гостях у Марии Матвеевны. Я чувствовала себя победительницей и восприняла ее без чувства ревности.

Мама — рафинированная интеллигентка

[belkafoto.livejournal.com]

И вот в 1918–1919 годах мне попалась книга А.М.Коллонтай "Мораль и рабочий класс". Я ее прочла, многого не поняла. Но поняла, что брак это что-то нужное и честное, что он должен. заключаться по любви, по обоюдному согласию. В моей семье как раз было все не так: мои родители плохо жили друг с другом. Мама не любила папу. Они были совсем разными людьми. Мама — рафинированная интеллигентка, папа — чиновник. А у родителей подруг я видела ложные браки — внешне казалось, что все хорошо, а на стороне — любовники или любовницы и ужасное недружелюбие супругов. Одним словом, все это вместе взятое заставляло меня думать о том, как я буду строить свою собственную жизнь. И вот здесь появилась новая мораль Коллонтай — жить в браке на свободных началах. Но вместе с тем быть верными супругами.

[belkafoto.livejournal.com]

И вот в середине 1930-х годов Александра Михайловна как-то зашла в Библиотеку. Я восторженно ее встретила. Она очень удивилась такому радушию. Я рассказала ей, что в юности была увлечена ее идеями. Александра Михайловна меня и спрашивает: "Ну и что, вы по моему совету действовали?" Я опустила глаза и сказала: "Нет". И рассказала, что мы с мужем действительно первые несколько месяцев нашей супружеской жизни жили в разных городах — я в Москве, он — в Киеве, но я только и думала о том, чтобы он поскорее приехал ко мне. И все равно где жить: в подвале, на чердаке, где угодно, но только быть вместе. На это она сказала: "Ну вот, видите, значит, я не сыграла в вашей жизни никакой роли…" Я помню, она была очень хорошо одета: строгий черный костюм с черной же бабочкой, такого немного мужского типа. Она была еще интересна в свои 60 лет. После этого мы встречались несколько раз, но вскоре она уехала послом в Швецию.

Анна Ивановна первый год не знала, что такое экономия

[belkafoto.livejournal.com]

Молока у меня было достаточно, мальчик не плакал и был доволен, днем приносили его кормить ко мне в Библиотеку в Исторический музей, ночью не кормила. Василий Николаевич и Анна Ивановна были в него влюблены и надышаться на него не могли. Я впервые почувствовала, что такое семья, и была счастлива. Огорчало отсутствие денег. Мои сбережения все ушли на ремонт квартиры и одежду для ребенка. Сбережения Василия Николаевича — золотые монеты, привезенные в мешочке в Москву, таяли на глазах. Мы меняли их в Госбанке, при этом по очень низкому курсу, и тратили на питание. Анна Ивановна первый год не знала, что такое экономия, и сбережения быстро ушли, и материально жить стало трудно.

[belkafoto.livejournal.com]

На всю жизнь у меня остался страх от происшествия, случившегося в поездке в Латвию летом 1925 года. Я с девятимесячным Адрианом собралась на отдых на Рижское взморье. Визы прислала Эльза Мюндель — двоюродная сестра моей мамы, жившая в Риге. Я предполагала поехать с Анной Ивановной, но тетя не прислала для нее визы, и мне пришлось ехать одной с крошечным сыном. (Василий Николаевич в это время был в командировке в Воронеже.) Я навестила всех родственников и заскучала: мне было очень одиноко на взморье, хотелось домой. На обратном пути на границе в Себеже я была в таможне с вещами, а Адриана отдала на перроне на руки соседу по вагону, но его тоже потребовали в таможню, и он не нашел ничего лучшего, как оставить мальчика стоять у одной из скамеек Когда я увидела своего, еще грудного, сына, одиноко стоявшего на совершенно пустом перроне, то подумала, что умру от страха. Все обошлось, но урок мне был на всю жизнь.

[belkafoto.livejournal.com]

Осенью 1925 года в Москву из Одессы переехала и Мария Николаевна, мать Сережи Королева, сестра Василия Николаевича. Ее муж Григорий Михайлович Баланин был переведен на работу в Московский институт инженеров железнодорожного транспорта. Через год и Сережа Королев перевелся на учебу из Киевского политехнического института в Московское высшее техническое училище и жил у родителей. К этому времени Юрий Николаевич и тетя Ольга Яковлевна с дочкой Светланой жили в Москве. Таким образом почти вся семья Москаленко, за исключением бабушки и младшей сестры Анны Николаевны, оставшихся в Киеве, съехалась в Москву. Жили, хотя раздельно, но дружно, часто гостили друг у друга, были в курсе дел и событий жизни каждого и чем могли помогали друг другу.

[belkafoto.livejournal.com]

Помню, Сережа всегда был чем-то занят, всегда спешил куда-то. Честно говоря, я тогда не очень даже верила в его "занятость" и часто считала, что это просто отговорка молодого человека, торопившегося на свидание или в компанию своих товарищей. Сейчас я вижу, как сильно ошибалась, недооценивала и его самого, и его работу того времени. Но так всегда было, есть и будет: когда рядом с тобой живет одаренный, талантливый и, может быть, гениальный человек, то не сразу разглядишь — большое видится на расстоянии. Тогда, в конце 1920-х годов, Сережа только заканчивал институт, особенно ничем не выделялся, был сравнительно скромен и в наших глазах еще ничем себя не проявил. А уверения Сережи в исключительной важности его работы не принимались всерьез. В семье, во всяком случае, многие из нас, молодых, тоже считали свою работу исключительной, в том числе и я. Возможно, именно на этой почве мы с Сережей нашли общие интересы и сблизились. Сережа часто жаловался мне, что его работу мало кто знает и понимает, мало кто поддерживает и ценит, многие не верят в ее будущее, в ее успех. Зачастую, говорил он, приходится пробивать каменную стену лбом и не всегда удается добиться положительного результата.

[belkafoto.livejournal.com]

Библиотека превратилась в научно-вспомогательный центр, обеспечивавший научные учреждения АН СССР, университеты, редакции газет и журналов, наркоматы, театры, музеи.

В мае 1924 года решением Главнауки Наркомпроса Неофилологическая библиотека была переименована в Государственную библиотеку иностранной литературы (ГБИЛ). В этом огромная заслуга начальника Главнауки Наркомпроса в 1923–1927 годах Ф.Н.Петрова, в ведении которого находились все научные учреждения страны. Это был, конечно, выдающийся человек. В годы его деятельности Наркомпрос не только не мешал становлению и развитию Библиотеки, но и помогал нам. Федор Николаевич предложил сделать Библиотеку более универсальной, чтобы ее фонды охватывали все области человеческих знаний, кроме техники, сельского хозяйства и военного дела. Но я все-таки не пошла на это и сохранила филологический профиль, аргументируя тем, что основной целью Библиотеки является изучение культур зарубежных государств и иностранных языков. Однако его идея воплотилась в жизнь в 1948 году, когда Библиотека стала почти универсальной, включив в свой книжный фонд книги по естественным наукам. Но это уже было другое время.

[belkafoto.livejournal.com]

В конце 1925 года, учитывая необходимость подготовки квалифицированных специалистов, возникла идея создания своеобразной школы для стремящихся овладеть иностранными языками. В рамках читального зала уже нельзя было охватить всех желающих учиться. Поэтому в конце 1925 года Библиотека приступила к организации специальных групп (кружков) по изучению немецкого, французского и английского языков. Эти группы явились прообразом будущих курсов иностранных языков, которые в дальнейшем переросли в Высшие курсы иностранных языков (ВКИЯ) при Библиотеке и в свою очередь, в начале 1930-х годов, были преобразованы в Московский институт новых языков — первый институт иностранных языков в стране.

В начале 1926 года по предложению руководства Главнауки Библиотеке было поручено создать, наряду с группами (кружками) по изучению иностранных языков для читателей, группы для сотрудников учреждений Главнауки — научно-исследовательских институтов, крупных музеев и библиотек, научных обществ и т. п. На их обучение Главнаука выделила деньги из своего фонда. В связи с этим осенью 1926 года Библиотека объединила свои группы иностранных языков и организовала согласно своему новому Уставу Курсы иностранных языков. Первоначально количество учащихся на библиотечных Курсах составило около тысячи человек: с одной стороны, это были сотрудники из учреждений Главнауки, с другой — читатели. Кроме того, по распоряжению Наркомпроса на эти Курсы была возложена языковая подготовка аспирантов. Быстрый рост числа учащихся выявил нехватку преподавателей. Естественно, возникла необходимость в создании учебного заведения, которое могло бы обеспечить подготовку высококвалифицированных специалистов в этой области. Я проявила инициативу и обратилась в Наркомпрос с предложением организовать при Библиотеке Высшие курсы иностранных языков (ВКИЯ). В октябре 1926 года ВКИЯ были созданы.

привез из Архангельской области сруб

[belkafoto.livejournal.com]

В те годы в моей большой семье, т. е. в семье братьев и сестры Москаленко, произошло радостное событие, повлиявшее на всю нашу дальнейшую жизнь, — мы все вместе построили дачу. Брат моего мужа Юрий Николаевич летом 1926 года снимал дачу в деревне Барвиха Звенигородского уезда по Усовской ветке Белорусско-Балтийской железной дороги. Мы приезжали к нему и были очарованы красотой этого места.
....................
Юрий Николаевич был знаком с главным бухгалтером Народного комиссариата Рабоче-Крестьянской инспекции (НК РКИ) С.В.Котовым и услышал от него, что НК РКИ ищет место в Подмосковье для организации там дачно-строительного кооператива. Он тут же предложил полюбившуюся Барвиху. Всесильный НК РКИ быстро получил под ДСК "Новь" сосновый бор между деревней Барвиха и железнодорожной станцией Раздоры.

В мае 1927 года семья Москаленко сняла помещение в бывшей Барвихинской церковно-приходской школе и начала строить дом на опушке густого соснового бора на высоком месте над деревней Барвиха, в 250-ти метрах от высокого берега Москвы-реки. В семье разгорелся спор — как строить дачу: получить каждому по участку и строить свой отдельный типовой фанерный дом или взять общий участок и построить один рубленый добротный дом, чтобы можно было жить и в холодное время года. В конце концов, решили жить все вместе. Григорий Михайлович, муж Марии Николаевны, привез из Архангельской области сруб с прирубом. К осени строительство было почти закончено.

в воскресенье в начале июня

[belkafoto.livejournal.com]

Весной 1927 года всех нас потряс случай на Москве-реке. Вот как о нем вспоминал Василий Николаевич:

"Случилось это в воскресенье в начале июня. День был солнечный, но холодноватый. Вся семья была в сборе. Приехали гости, и все мы отправились на Москва-реку, полюбоваться красивыми видами. В то время Рублевской плотины еще не было, и река была неширокой, неглубокой, в отдельных местах вброд переходили на другой берег. На нашей стороне реки был широкий песчаный пляж. Спустились на берег и ахнули: Москва-река была неузнаваема — вышла из берегов, затопила почти весь пляж и противоположный низкий берег. Сильное течение стремительно несло грязную мутную воду, ветки, щепки и даже бревна. На берегу было много людей. Никто не купался. Лодки лежали на берегу, многие были перевернуты вверх дном еще с зимы. Вокруг играла детвора. Мы стали строить предположения о причинах таких перемен на реке. Очевидно, грязную воду несло откуда-то издалека, с верховьев и притоков.

[belkafoto.livejournal.com]

В начале октября 1928 года нашу семью постигло большое горе. Скоропостижно скончалась любимая всеми семилетняя дочка Юрия Николаевича и Ольги Яковлевны, Светлана. Смерть была мгновенной и настигла ее во время прогулки с воспитательницей, матерью пианиста Льва Оборина, рядом с их домом в Большом Ивановском переулке на Солянке. Оказалось, у нее было редкое заболевание вилочковой железы, в то время мало изученное. Родители девочки были совершенно убиты. До нового, 1929 года они жили у нас на Мясницкой.