Руки можно отмыть

[arbeka]

Руки можно отмыть

"И я помню, что он мне показал… он говорил папе — моему отцу — «а ну, посмотри»; он сказал нам: «Смотрите, это лезвие гильотины, которая казнила короля». Он говорил о Людовике XVI. Оно было завернуто в тряпки и лежало в большой закрытой коробке. А еще, в коробке поменьше, я помню, чуть рыжеватые, седеющие волосы. «Это волосы Людовика XVI», — сказал он нам."
...........................
"Дядя Рош был невысоким. Невысоким, немного сутулым. Он производил на меня сильное впечатление. Помню, я сидел рядом с ним — ему было семьдесят пять лет — и помню, у него были такие… да уж, можно сказать, вправду большие уши! Вдвое больше обычных. Эти уши… они меня восхищали. Такие большие, плоские. Видели бы вы эти уши! Голубые глаза, красивого такого голубого цвета, очень милое, очень мягкое лицо."
........... "И не смел спрашивать. Я говорил себе, что он видел последние мгновения человека, который вскоре после этого умирал. Это меня поражало. Да, и еще, помню, я смотрел на его руки. Я пытался увидеть: может, у него осталась кровь на руках — под ногтями или еще где?.. Конечно, это глупо. Руки ведь можно отмыть!"

https://e-libra.ru/read/430658-rechi-palacha.html

Comments

тройная смертная казнь!

[belkafoto.livejournal.com]

"Господин Рош никогда не работал нигде, кроме своей должности экзекутора. Помню, он был одет в темный (или черный?) костюм, всегда с безупречно белой рубашкой и в котелке, что было редкостью даже в то время. Думаю, что в гости он одевался так же, как и на приведение приговора в исполнение. Все завсегдатаи бара знали его и почтительно приветствовали.

По крайней мере не в моем присутствии. Даже после я редко слышал, чтобы об этом говорилось. Конечно же! Я знал, что мой отец был в группе экзекуторов. В 1939, когда он вернулся с казни Зауи, Аарона Зауи… разумеется, я об этом слышал. Это было дело, вызвавшее большой шум: тройная смертная казнь! Два араба и один еврей. Это очень-очень редко!"

Re: тройная смертная казнь!

[belkafoto.livejournal.com]

Отец рассказал мне, что в свое время по поводу казни Зауи заключались пари. Зауи убил Обертена. Обертен был знаменитым инвалидом войны 14–18 годов. Его машину нашли у оливкового дерева, в огне. И Обертена в ней, мертвого, сгоревшего! Приехал его брат, который был врачом во Франции. Он потребовал вскрытия тела. И тут они нашли пули в позвоночнике. А значит, кто-то стрелял. Зауи не признался, он все время кричал о своей невиновности. Но, во-первых, орудие убийства принадлежало ему. Во-вторых, он должен был Обертену денег, 100 тысяч франков. В то время 100 тысяч франков были крупной суммой. Приговор: смертная казнь.

Комиссары полиции, приходившие в бар, сказали отцу: нет, нет, Морис, Зауи никогда не будет казнен. Тогда они и сказали об этом якобы существующем «законе Ротшильда». Отец же говорил, что нет причин, но которым нельзя было бы отрубить еврею голову, если он приговорен к смерти. Поэтому, сказал он, я держу пари. Два или три комиссара полиции поспорили на пирушку: лангусты, морские продукты и все такое… Отец выиграл. Разумеется: у него уже был приказ выполнить казнь на следующей неделе. И тогда на следующей неделе они видят в газетах, бах! Зауи казнен на рассвете… Тогда всем, хоп! пришлось платить за обед. Только потом отец сказал им: я это знал заранее.

По поводу Зауи отец рассказывал об одном происшествии. Муфтий и раввин не желали, чтобы тело мусульманина и тело израильтянина были вместе в одной корзине. Рош вмешался и сказал: «Господа, у меня только одна корзина. И я ничего особенного не вижу в этом вопросе. Спор окончен, и вопрос решен!» Они казнили всех троих и объединили их в одной корзине.

[belkafoto.livejournal.com]

В первый раз я увидел гильотину, когда мне было… четырнадцать. Это было в 1945. Я вместе с отцом пошел в тюрьму де Барберусс. Когда Рош ушел на пенсию, он переехал. Именно в то время мой отец и Берже попросили, чтобы гильотину поставили в тюремном подвале. Так что гильотину перевезли в гражданскую тюрьму. Там как раз в подвале был большой гараж. И именно там я увидел гильотину в первый раз. Но она была разобрана. И в то время наибольшее впечатление на меня произвела корзина. Самая обыкновенная корзина. Ее заменили в 1948. Корзинщик, который ее переделывал, сплел еще и маленькую корзинку для моего макета.[4]

Да, в тот день меня поразила именно корзина. Ну и, конечно же, лезвие. Я вынул его из его футляра. В другой день, в другой раз, я заходил в тюрьму с отцом и двумя его помощниками. Они перекрасили гильотину — в винный цвет — и потом, тремя или четырьмя днями позже, ее смонтировали. Тогда она показалась мне монументальной. Она немного пугала меня. Они опробовали ее в действии и затем демонтировали. Думаю, именно начиная с того дня мне захотелось увидеть смертную казнь, хоть я и боялся немного.

из рода экзекуторов

[belkafoto.livejournal.com]

Анри Рош (1865–1956), главный экзекутор но уголовным приговорам в Алжире с 1928 по 1945 год. Он происходил из рода экзекуторов, восходящего к концу XVII века. Помощник экзекутора в городе Алжире с 1906 года, он был назначен главным экзекутором в 1928 году.

[belkafoto.livejournal.com]

Ну вот, о дяде Роше. Под конец он уже стал терять рассудок. Да, можно сказать, что он выжил из ума. Это было к середине сороковых годов. Казней не было уже несколько месяцев. И он сдал за эти месяцы. У него уже в голове начало мешаться. Он терял равновесие: приходилось его носить, водить в туалет, он падал навзничь… чуть ли не был прикованным к постели, просто ужас! Да, он действительно становился маразматиком. И в ходе казни 21 ноября 1944 года в Оране — местный житель был осужден за убийство и изнасилование двух девочек в Сук-эль-Арба — Рош вообще потерял голову.

«фотограф»

[belkafoto.livejournal.com]

На профессиональном языке «фотографом» называют того члена группы (обычно это первый помощник), который стоит у «головы» гильотины. Он принимает «клиента», протягивая руки между двумя опорами машины, совершая крайне опасную, как подчеркивает Фернан Мейссонье, операцию. Со своего места он видит осужденного через «объектив» очка, откуда происходит прозвище «фотограф». О жестах «фотографа» см. с. 91.

чтобы меня не укусил осужденный

[belkafoto.livejournal.com]

Сейчас объясню: в момент казни я наполовину нахожусь под гильотиной, чтобы схватить голову осужденного, которого приводят другие помощники. В этот момент, если экзекутор приведет лезвие в действие, то, учитывая вес бабки, я буду убит на месте. Или останусь без рук. Когда я действовал вместе с отцом, никогда ни одна казнь не проходила неудачно. Я крепко держал голову, следя при этом, чтобы меня не укусил осужденный или чтобы лезвие, проходящее меньше чем в трех сантиметрах, не отрезало мне пальцы. Отец не запускал лезвие, пока я не говорил ему: «Давай!» Это было очень быстро.

награжден алой медалью труда

[belkafoto.livejournal.com]

Но в то время, когда он был главным экзекутором, дом на улице Паскаля был для него чем-то вроде загородной виллы. Он приходил сюда отдыхать. Когда его отправили на пенсию, он был награжден алой медалью труда за сорок лет верной службы. Об этом упомянули в алжирской газете. Господина Роша журналисты уважали.

[belkafoto.livejournal.com]

Кроме того, Рош не любил, чтобы его называли палачом. Как и мой отец. Они желали, чтобы их называли или Господином Алжира, или Господином исполнителем уголовных приговоров. И Рош — за исключением одного раза — не желал принимать никаких журналистов. Никогда не хотел. Он не желал бы, чтобы о «палачах» стали рассказывать всякую всячину. Ни в коем случае не говорить о том или другом. И о деньгах. Ну! дядя Рош! чтобы ему дали денег, чтобы он рассказал о своей жизни! да плевал он на деньги! на черта они ему сдались! Эта семья никогда не желала видеть журналистов. Рош никогда не писал ни книг, ничего. О нем никто не мог ничего знать. Он показывал нам свои архивы, мне и моему отцу. У него были документы, кучи документов… начиная с царствования Франциска I. И даже один документ Людовика XV, на пергаменте — назначение, подписанное Людовиком!

[belkafoto.livejournal.com]

Господин Рош был вдов. Я никогда не был знаком с его женой. У него было четыре дочери, все старые девы. Одна из них была горбатой и вообще страшной. Они все вернулись во Францию, как и все европейские алжирцы, в 1961. А еще был сын, который не захотел стать экзекутором. Не пожелал. Сын Роша, он был директором бегового стадиона в Каруби, в городе Алжире.

[belkafoto.livejournal.com]

С материнской стороны мой прадед приехал в Алжир из Лотарингии, в 1850-х годах. В то время жизнь в Лотарингии была тяжелой. Он отслужил военную службу в Алжире. Потом ему пообещали земли, и он перебрался в департамент Оран. В Оране было много эльзасцев и лотарингцев. Им выделяли участки и вперед! — они поднимали целину. В то время водились львы, пантеры и все прочее. Это было в 1840 годах, в самом начале. Они были словно пионеры. Этот прадед арендовал ферму. Он был убит арабами 21 декабря 1887 года. Его нашли возле дороги, в Ла Пассе, небольшой деревне рядом с Мостаганемом. Он лежал в яме, повозка и лошадь рядом. Весь заработок работников фермы был украден. По странному совпадению в 1944 году один из моих двоюродных братьев по материнской линии — из семьи Валлье — тоже был убит в Мостаганеме. Да, череп его был раскроен ударом лопаты или топора. У него украли пиджак и часы.

[belkafoto.livejournal.com]

В детстве я был избалован. Мой дядя не имел детей. Однажды в Рождество, мне было, наверно, четыре или пять лет, он переоделся в Деда Мороза, с мантией и всем остальным. И вот мой отец зовет меня: «Фернан, иди сюда! Смотри-ка, что тебе принес Дед Мороз!» И, помню, он заплакал. Он видел, что я настолько счастлив с этими игрушками и всем остальным, что у него слезы стояли в глазах. Я спросил у него: «Почему ты плачешь, папа?» И вместо ответа он взял меня на руки и поцеловал. Мой отец был очень сентиментальным человеком. Один раз у меня брали кровь; так он чуть не упал в обморок. Он не хотел этого видеть, потому что это касалось его сына. Было ли это из-за вида крови? Может, повидав столько крови, становишься более сентиментальным? Или же не хочешь видеть кровь своей семьи? Я не знаю ответа на этот вопрос.

пока врач вынимал у него глаза

[belkafoto.livejournal.com]

Я и сам чувствителен к виду крови. Однажды, в 1957 году мы с другом собирались ехать на его старой 202-й модели. Он хотел завести ее ручкой. Она у него выскочила. Бум — и по голове. Рассекла кожу — рана в три сантиметра. Если поранен череп, кровь сильно течет, особенно если три сантиметра. Тогда я, помню, в ноябре это было, отвез его на своей машине быстро к доктору Шампьон, рядом с плацем. Мы поднимаемся к доктору, моего друга осматривают, он выходит, — я сидел на табурете, а тут медсестра с ватой… кровь текла у него по уголку рта, и ему ставили зажимы. И вдруг я почувствовал себя плохо. Я не знаю толком, что со мной случилось. Из-за того ли, что мой друг страдал? Никогда у меня не было таких ощущений! И я вышел в коридор. Я старался забыть то, что только что увидел. Помню, на стене были картины, я пытался сосредоточиться на картине, пейзаже. Потом я поговорил об этом с доктором, объяснил. Сказал ему: «Это невероятно! Я привожу в исполнение смертные приговоры, я держал голову приговоренного, и даже однажды с полным хладнокровием и спокойствием я держал голову гильотинированного, пока врач вынимал у него глаза для пересадки роговицы. Никаких проблем, никаких кошмаров. И тут, при виде друга, который получил рану, я себя плохо чувствую». Он мне сказал: «Это с непривычки». Странно.

[belkafoto.livejournal.com]

После я смеялся над своей чувствительностью и задавался вопросом: как можно быть чувствительным до такой степени и при этом занимать такой пост? Тем не менее, несмотря на эту чувствительность, в рамках моей работы я всегда мог хладнокровно, без угрызений совести убивать преступников. Я заметил, что некоторые люди, узнав о том, чем я занимаюсь, с удивлением смотрели на меня. Они думали, что у такого человека должно было быть лицо гангстера. Да, часто люди удивлялись моей чувствительности, тому, что я хожу в театр…

[belkafoto.livejournal.com]

В другой раз он должен был зарубить петуха на обед. Что вы думаете, он плохо ударил! Петух убежал, весь в крови. Отец даже не смог отрубить ему голову! С ума сойти! А при этом он не жаловался на ловкость. Помню, однажды — это было просто невероятно — в Алжире с этой жарой часто были мухи. Однажды у отца в руках был сапожный нож. А вокруг летали мухи. Он сказал: «Этим ножом я убью муху на лету». Хлоп! и муха валяется на земле! Мы стояли, как дураки, с разинутым ртом. Даже принимая в расчет удачу, это невероятно! Муха в полете, убитая сапожным ножом!

[belkafoto.livejournal.com]

Я пять раз видел, как плачет отец. Первый раз, как я уже сказал, в детстве, когда я восхищался игрушками на Рождество. Второй раз — когда я потерял бабушку в 1944. В третий раз — когда я потерял дедушку в 1949. В четвертый раз — когда он сказал мне: «Фернан, меньше чем через пять лет я уже не увижу тебя снова, потому что у меня рак горла».

Я помню, он посмотрел на меня со слезами и поцеловал. Ему было пятьдесят пять лет, а умер он в шестьдесят. В пятый раз это было в день моего отъезда на Таити из Алжира, в июне 1961. Я сказал ему: «Не плачь, папа, я вернусь через полгода». И я действительно так думал. Я не думал о том, что страна, бывшая моей, станет независимой. Он посмотрел на меня глазами, полными слез, — «Нет, Фернан, бедный мой, я уже тебя не увижу». Я был очень угнетен его отношением. Я ведь был рад уехать на Таити, это было моей мечтой, которая наконец-то осуществилась. И в то же время мне было грустно видеть моего отца в этом состоянии. Я снова вижу его: он стоял у окна в кухне и смотрел, как я ухожу. И я больше не видел моего дорогого отца. Его пытали в FLN[9] в декабре 1962, а умер он в Ницце, в том же месяце, что и родился, в феврале 1963.

[belkafoto.livejournal.com]

Мама… я ее обожал. Она умерла в 1991. Прах ее здесь, со мной. Я решил ее кремировать и хранить у себя. Я не знаю, как моя бедная матушка смогла выдержать такой удар — их выслали из Алжира вместе с отцом в декабре 1962. К тому времени она уже потеряла одного своего брата в июне 1962 и другого в сентябре того же года. Отца она потеряла в феврале 1963, а потом моего брата в мае 1963. Мамочка, я прямо не знаю… Я снимал ее на камеру — специально для этого ее купил, — я снял около сорока пленок. Я привез ее на Таити. Я возил ее в путешествие по Америке. Я хотел, чтобы она увидела основные туристические достопримечательности США. Лос-Анджелес, Лас-Вегас, Новый Орлеан… перед смертью. Я купил ей кресло на колесах, иначе она не смогла бы все посмотреть. Она терпела лишения ради меня, когда я уехал на Таити. Она продала квартиру, небольшую студию, которая была у нее в Ницце, и послала мне деньги от продажи. Она мне послала все. Я не могу этого забыть. Потому что все наше имущество осталось в Алжире. У моих родителей была красивая вилла. Они владели баром-рестораном, всеми его активами.

А мне принадлежало помещение этого предприятия и пять квартир. На нашу беду мама уже была старше, чем нужно было для получения пособия в 40 тысяч французских франков (1965 год) на восстановление предприятия. А я был слишком молод, чтобы получить 40 тысяч франков за помещение. Нужно было иметь пятьдесят пять лет, а мне было только тридцать четыре в 1965. Мы — вне игры! Не получили ни копейки. Если бы я владел баром, а моя мама помещением, мы бы получили по 4 миллиона каждый, ведь 40 тысяч франков в 1963 году были солидной суммой. Я бы имел опору в жизни. А на деле я уехал, не имея ничего… просто обман! В итоге я получил от пяти до восьми процентов от тогдашней стоимости… спустя тридцать лет! Черт знает что такое! К счастью, мне всегда везло.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда я был ребенком, в школе, в куче-мале я получил удар локтем или коленом сбоку в челюсть. Потом у меня были боли, наверно, раз десять. Мы пошли к врачу. Когда профессор Дескан увидел меня, он сказал: «А, это опухоль над левым ухом». И когда они меня оперировали — в то время это делалось под местной анестезией, — во время операции, помнится, я все слышал. Дрелью они проделали отверстия в своде черепа — дррр…, дррр…, дррр…, дрррр…: четыре отверстия, чтобы удалить сгустки крови. Затем они вдели стальную нить, чтобы резать. Когда они резали, я немного испугался, потому что увидел, как брызнула кровь, — несмотря на повязку, которую они надели мне на глаза.

Операция эта длилась пять часов. Они там трогали мне мозг, как рукоятки в машине! И тут вдруг я перестал разговаривать; я не мог больше разговаривать. Мне было больно. В таких ситуациях уже не знаешь, что значит жить. Я не мог говорить. Я слышал, что кричу. Я произносил какое-нибудь слово вместо другого. Я слышал свой бред. Я говорил себе: ну вот, я сошел с ума! Но как только они удалили сгусток крови, тут же я смог нормально говорить, вот как сейчас! Я заплакал от счастья.

Это действительно была доброкачественная опухоль. Конечно, потом мне пришлось многому заново учиться. Ноя смог жить по-прежнему. Единственные осложнения, которые остались теперь, — это уменьшение остроты зрения на правом глазу на пять десятых и несколько меньшая чувствительность при осязании правой рукой.

[belkafoto.livejournal.com]

Совсем ребенком я хотел заниматься танцем. Я обожал классический танец, хотел сделаться танцором. Мама же не захотела. Отец: пффф… да что это за штука, танец? На нашей улице стать танцором — значило насмешить всех. Потому что у моего отца был бар и все такое. Хотя на деле мои родители не были против. Но в Алжире в то время семьдесят процентов клиентов ресторана моего отца были рабочими. Они негативно воспринимали танцоров в опере. На это смотрели так же, как если бы ты был гомосексуалистом. В Алжире нравы были очень южными, люди были настоящими мачо. И потом я думаю, что в глубине души отец желал, чтобы я стал экзекутором, как и он. Ну а танцовщик балета и экзекутор в то же время, — это было бы, пожалуй, смешно!

Короче, отец с трудом представлял меня танцором. А потом сказал, что он не согласен. Вот так.

[belkafoto.livejournal.com]

Несмотря на то что я приводил в исполнение приговоры, я любил бельканто. Красивый голос, звуки музыки… и у меня мурашки бегут по коже. Да, я люблю оперу. Я в восторге. У одного певца теплый голос, у другого более глубокий. Я больше всего люблю баритон. К старости некоторые теноры становятся баритонами, но на мой взгляд их голос далеко не такой чистый, как голос баритона от рождения. С восьми-десяти лет зимой я каждый четверг ходил вечером в театр оперы и балета в Алжире. Мама водила меня туда. Она любила оперу, оперетты… Она давала мне десять старых франков, и я покупал себе билет на галерку, пять старых франков — это сегодня пять сантимов — на четвертый ярус. Помню те лестницы.

[belkafoto.livejournal.com]

Я чувствовал, что мое сердце бьется, как если бы я пробежал стометровку… Слышится первый крик петуха, потом муэдзин с высоты минарета ближайшей мечети созывает правоверных на первую молитву.

Через несколько нескончаемо долгих минут, четыре-пять минут, наверно, Берже, главный экзекутор, который вместе с моим отцом и другими помощниками был в судебной канцелярии тюрьмы вместе с директором, подходит к той большой группе. Обращаясь к прокурору, говорит: «Время!» И я вижу, что мой отец, как и другие лица, в сопровождении охраны идет будить осужденного. Через пару минут я слышу, как открывается камера, слышу звук голосов. Они приводят осужденного в канцелярию суда, чтобы привести его в порядок и спросить последнюю волю. Проходит двадцать минут… Я все стою в двух метрах от гильотины… Вдруг меня поражает яркий свет: только что зажгли прожектора, которые мощно, как днем, освещают гильотину. С грохотом открываются створки главной двери, и я вижу в десяти метрах осужденного, окруженного двумя помощниками, один из которых мой отец, которые поддерживают его. Связанный, он идет мелкими шагами. Метра, за четыре до гильотины он обращает на нее внимание и начинает кричать сдавленным голосом: «Аллах Акбар! Аллах Акбар!» («Господь велик! Господь велик!»). Он опрокинут на скамью, я вижу его голову меж двух опор, со щелчком опускается верхняя половина ошейника. И на середине «Аллах Ак…» нож с глухим шумом обрывает фразу. Две струи крови брызгают на три или четыре метра. Безжизненное тело падает в корзину. За какие-то двадцать минут он перешел от простого сна к вечному сну.

[belkafoto.livejournal.com]

Да еще кровь… Потому что как только его опрокинули, через две секунды лезвие падает и струя крови брызжет сбоку, быстро, как два осколка, брошенных на три метра. Такой фонтан, пфффф… а потом еще маленькие-маленькие струйки из сонной артерии. Первый раз, второй… а потом не то чтобы привыкаешь, а просто когда ты в команде, у тебя четко определенная задача, и ты концентрируешься на работе, которую должен сделать. Признаться, почти из двух сотен казней, которые я наблюдал сначала как доброволец, затем как первый помощник, эта первая сильнее всего запечатлелась в памяти. Именно она впечатлила меня больше всего.

я вошел в команду

[belkafoto.livejournal.com]

И вот мы сидим в баре на углу с друзьями, хорошенько перекусываем в начале дня, каждый говорит о своих впечатлениях. Помню, я не говорил ничего, я слушал. Я все еще находился под впечатлением. Вечером мы вернулись в город Алжир и наша жизнь продолжалась как ни в чем не бывало. С тех пор я был добровольцем. Я помогал тут и там, на сборке, разборке и подобных вещах. Не с первого, но с третьего, четвертого раза; привязать осужденного… — всего понемногу. Так вот постепенно я вошел в команду. Помощников было достаточно, я не мог занять место помощника. Я ждал назначения десять лет — с июля 1947 по июль 1957. Мой отец, в свое время, ждал пятнадцать лет — с 1928 по 1943.

[belkafoto.livejournal.com]

Этот друг занимался перевозкой гильотины. Однажды он сказал отцу: «Завтра будет казнь. Не мог бы ты помочь мне с перевозкой гильотины?» Мой отец согласился. Итак, друг попросил отца прийти помочь. Так он завязал контакт с папашей Рошем. А потом, понемногу, по капельке, он приходил помогать там и сям. Рош заметил его. «А! ты работаешь с электричеством? Морис, а ты мог бы посмотреть мою электропроводку?» И так отец занимался всем электрохозяйством папаши Роша. Да, именно отец выполнял все работы по электрике. Папаша Рош решил, что отец славный малый, и они поладили. Они подружились в 1928 году. С того времени отец часто ходил к папаше Рошу. «Морис, ты не мог бы сделать то или это?» Например, поскольку у отца был прекрасный почерк, он писал все официальные запросы, которые только Рошу требовались.

Папаша Рош отца любил. Он ему полностью доверял. А поскольку сын Роша не захотел стать экзекутором и никто не мог Рошу наследовать, он и спросил отца, не хотел бы тот войти в бригаду. Отец сказал да, хотел бы. Вот так мой отец и моя семья вошли в мир экзекуторов.

[belkafoto.livejournal.com]

Мой отец — просто ужасно, он был красным, когда не надо было, а потом, когда нужно было быть красным, он уже не был им! То есть вот: он был коммунистом. Часто не соглашался с моими бабушкой и дедушкой, которые были республиканцами. Для них быть коммунистом значило в некоторой степени быть анархистом. Это было в 1931–1932 годах, тогда не надо было быть коммунистом. Да уж, отец мой был идеалистом. У него было чистое сердце. В 1937 году он ездил на Всемирную выставку в Париж. И, разумеется, он пошел в русский павильон. Помню, он привез пепельницу, в которой были инкрустированы серп и молот. Да, и на сто процентов синдикалист. Помогать рабочим. Он из своей зарплаты выделял рабочим деньги, чтобы они бастовали. Он выступал за повышение зарплаты и все такое. В 1932 он получил рану на ноге и заболел. Хозяева тут же воспользовались этим: оп! и уже на улице. Выгнали! Он потерял свое место. Потому что он подталкивал рабочих к забастовке. Стало быть, он потерял свое место контролера в лаборатории компании Lebon .[15] После того как его уволили, моя тетя помогла отцу в покупке кафе. Она сказала ему: «Покупай бар!» — бар-ресторан, на улице Лаперлье — «Я тебе дам в долг». Вот так в 33 году мы купили бар.

[belkafoto.livejournal.com]

В то время было запрещено продавать алкоголь мусульманам. Однажды отец отказался обслужить одного мусульманина, у которого был значок в виде секиры. Ну и этот тип нанес ему удар скальпелем, который полностью открыл ему левую сторону лица, от виска до шеи. Через щеку можно было видеть зубы. Потом левая сторона лица была у него немного подтянута шрамом. И именно там, в кафе-ресторане, депутаты-коммунисты, сидевшие в карцере в тюрьме Maison carree, в пятнадцати километрах от Алжира, отпраздновали свое освобождение после высадки американцев в 1942 году. Да, по выходу их из тюрьмы, из Maison carree, центральной тюрьмы, они устроили свою первую попойку. Он был другом депутатов-коммунистов.