Тюрьма

[arbeka]

как много в этом звуке...
....................

"После составления описи мне дали подписать все ее эк­земпляры, чтобы с моей стороны впоследствии не возникало по этому поводу никаких претензий. Один экземпляр вру­чили мне, с указанием хранить тщательно. На этом бланке было типографским способом напечатано: «Вещи, не вос­требованные через три месяца после вынесения приговора, переходят в собственность государства».Весь издевательский смысл этой надписи я понял зна­чительно позже: сразу же после оглашения приговора я на­писал почти подряд четрые заявления с просьбой переслать все забранные у меня вещи родителям. Ни на одно я ответа не получил. Следующее заявление я писал уже из срочной тюрьмы, и на него через два месяца я получил ответ, тоже напечатанный типографским способом, только с проставле­нием моей фамилии и т. д. Он гласил: «Все ваши изъятые при аресте вещи, ввиду несвоевременного востребования и истечения срока хранения, перешли в собственность госу­дарства»

Comments

Четкость была просто изумительной

[belkafoto.livejournal.com]

Посадили меня на та­бурет в трех-четырех метрах от аппарата, повесили на грудь табличку с номером моего личного дела, и фотограф сделал снимок в анфас, затем пересадили на 90 градусов, переве­сили табличку на плечо и сделали снимок в профиль. Впо­следствии мне довелось увидеть эти снимки у следователя. Четкость была просто изумительной, виден был буквально каждый волосок моей недельной щетины (в последний раз я брился еще на пароходе перед прибытием в Феодосию). Из- за этой бороды с фотографии смотрел прямо-таки закорене­лый преступник, так и просившийся в тюрьму не менее чем на десять лет, да еще и эта табличка с личным номером — ни дать ни взять, настоящий уголовник!

[belkafoto.livejournal.com]

он, как хорошо знавший французский язык, устроился шо­фером во французское посольство. Там он проработал до марта 1937 года, а потом уволился, соблазнившись более выгодными условиями на одной из московских строек. При увольнении у него почему-то не отобрали удостоверение шофера посольства.1 мая 1937 года он, как и все, пошел на демонстрацию. Когда ему надоело стоять на улицах и площадях, ожидая, пока их колонну пропустят через Красную площадь, он вспомнил, что в кармане у него удостоверение шофера французского посольства. По этому документу милиция его везде беспре­пятственно пропускала, и так он дошел до самой Красной площади. Туг попался более дотошный милиционер, кото­рый осведомился, где же стоит его машина. Поскольку на этот вопрос он толком ответить не смог, его тут же передали товарищам в штатском. И вот он оказался здесь, в «собаш- нике». Сидел он уже двенадцатый день, никто его не вызы­вал, заявлений отсюда писать не давали, и что с ним будет в дальнейшем, он, конечно, не знал. Это был единственный старожил в «собашнике», все остальные так долго тут не за­держивались

отец Николай

[belkafoto.livejournal.com]

Утром, после оправки и поверки, познакомились. Старик оказался непростым: восемьдесят два года от роду, до ареста был не больше не меньше чем архиереем Молдавии (высший духовный сан в республиканском масштабе). Видимо, на ме­сте он пользовался у верующих таким авторитетом, что даже НКВД не решился его там трогать. Его вызвали в Москву на какой-то якобы созываемый церковный собор. Прибыл он в столицу в международном вагоне, ему подали легковой «Линкольн», на котором и привезли прямо на Лубянку. Там обыскали, оформили, и, не заводя в «собашник», привезли прямо сюда, в Бутырку. Видимо, особых преступлений за ним не числилось, потому что в Бутырку обычно привозили преступников, так сказать, второго сорта.Отец Николай оказался широко и разносторонне обра­зованным человеком. В свое время окончил Петербургский университет, затем принял постриг. Окончил в России ду­ховную академию и впоследствии был одним из ее ведущих профессоров. Еще до революции был избран почетным док­тором теологических наук Кембриджского и Гетингенского университетов. Неоднократно бывал за границей на различ­ных духовных мероприятиях. Кроме того, отец Николай был настоящим полиглотом: он великолепно, не хуже русского, владел латынью, древнегреческим, древнееврейским, араб­ским, фарси, всеми европейскими, вплоть до португальского и датского, языками. Испанский он, конечно, знал гораздо лучше меня, хотя бывал в Испании совсем не подолгу, и по моему выговору сразу определил, что учил я испанский от­нюдь не по учебникам, в русских учебных заведениях, а на месте, но когда я попросил его об этом не распространяться, перестал говорить на эту тему. Ко мне он относился букваль­но с отеческой нежностью, и я ему платил за это глубоким уважением и всеми в нашем положении возможными забо­тами. Но оказалось, что кроме богословия и теологии, кроме блестящего знания всех религиозных и народных сокровищ, которые он почти все, как финскую «Калевалу», индийскую «Сакунталу» и прочие, знал наизусть, он мог часами цити­ровать всех русских классиков, целые поэмы и пьесы Шекс­369

[belkafoto.livejournal.com]

не — раздолье, сиди сколько угодно.Надо сказать, что многие болезни, мучавшие людей на воле, как-то совершенно излечивались в тюрьме. Особенно это относилось к желудочно-кишечным недугам, в основном возникавшим от чрезмерного потребления жирной и плохо перевариваемой пищи. Здесь же излишеств не было: суп- баланда и каша, все постное и в более чем умеренных коли­чествах. Такая диета весьма благотворно влияла на многих людей на воле; здесь же, к сожалению, эта «диета» затягива­403
лась лет на десять и больше, так что воспользоваться ее силь­ными свойствами после отбытия срока удавалось не всем.Попадало в тюрьму и немало заядлых, хронических ал­

[belkafoto.livejournal.com]

Урванце­ва попросила ей не звонить, потому что больше ничего она обо мне не сможет сказать. Год был 1937-й, и матери быстро подсказали, что я, наверно, арестован. Начались скитания отца и матери по приемным НКВД, остальным родственни­кам было опасно наводить справки, запросто можно было и самим загреметь. Нигде никто со стариками даже и гово­рить не хотел. Очень вежливо выпроваживали, уверяя, что давать такие справки неправомочны.Где-то в этих местах мать познакомилась с одной женщи­ной, у которой муж был тоже арестован, и та посоветовала матери не ходить по приемным, а попытаться передавать деньги по московским тюрьмам: если деньги для перевода в тюрьме возьмут, значит там я и нахожусь. Ни на Лубянке, ни в Лефортове, ни на Таганке денег у матери не приняли, заявив, что моя фамилия у них не числится, а в Бутырской тюрьме приняли, и она сразу же успокоилась, поняв, что я жив и нахожусь в Бутырках. Сколько она после этого ни толкалась по всем инстанциям НКВД с просьбой дать ей со мной свидание, отовсюду бедную старуху просто выгоняли, не удостаивая даже разговором.436

[belkafoto.livejournal.com]

По его словам, на одном из допросов присутствовал сам Н. С. Хрущев*, который был в те времена секретарем горкома и обкома в Москве, и по этой причине Смирнов считал себя «крестником» Хрущева.В тот же день, после ужина, который принес нам надзира­тель, всех нас вывели во двор и посадили в один из «конвер­тов» большого «воронка». Этот «конверт» был рассчитан на одного человека, но нас туда втиснули троих. Хотя в потолке и была отдушина, заделанная мелкой сеткой и прикрытая сверху колпаком, все равно дышать было не намного легче, чем в немецкой душегубке времен Отечественной войны. К тому же погода стояла очень жаркая, тюремный двор, окруженный со всех сторон корпусами, за день буквально раскалялся, и никакого движения воздуха не ощущалось.*

Из различных мемуаров известно участие Н. С. Хрущева в допросахарестованных как в Москве, так и в Киеве.

[belkafoto.livejournal.com]

С Дмитрием Петровичем мы были неразлучны с августа 1937 по октябрь 1939 года, когда он умер от истощения и ди­зентерии. Умер он буквально у меня на руках в РУРе (штраф­ная рота усиленного режима) лагеря прииска Скрытый на Колыме. Перед смертью он очень просил меня, если я пере­живу эти кошмары и окажусь на воле, обязательно увидеться с его женой Елизаветой Петровной и дочерьми и передать им, что до конца своих дней он любил их и величайшим сча­стьем своей жизни считал то, что когда-то мог быть им нуж­ным и полезным.Мне удалось исполнить его просьбу через десять лет после освобождения. В 1956 году я был реабилитирован и приехал в Москву на длительный срок устраивать свои дела с институтом, который я в 1936 году так и не успел за­кончить из-за отправки в Испанию. Я узнал номер телефона старшей приемной дочери Дмитрия Петровича — артистки Малого театра Натальи Сергеевны Карпович-Мастеровой — и позвонил ей на квартиру. Когда она подошла к телефону, я первым делом осведомился, жива ли Елизавета Петровна, ее мать. Узнав, что она уже давно умерла, я спросил, не ин­тересует ли Наталью Сергеевну судьба Дмитрия Петровича Вознесенского? Она резко ответила: «Нет» и повесила труб­ку. После этого я больше никогда не предпринимал никаких попыток с ней связаться, исключив ее из числа людей, до­стойных уважения.