прозаики формируются позже

[arbeka]

прозаики формируются позже, чем поэты

((Вот так, сходу, очень похоже на правду. Но - почему? Это ведь все равно, что сказать "физики/химики/биологи формируются позже математиков." Философы тогда, должны "формироваться" перед самой деменцией... ))
...............

"Признаюсь, к описанию того, что происходило тогда со мной на Лубянке, я приступаю с некоторой робостью. Положим, я тогда еще верил в ее прекрасное романтическое прошлое, попранное Сталиным. Сегодня я слишком много знаю об этом прошлом, да и вообще знаю цену этой романтике.

Люди, с которыми я имел там дело, захотели мне помочь и помогли, когда я был в безвыходном положении. Вероятно, была у них тогда — время-то было еще военное, либеральное — какая-то графа типа «профилактика», по которой они меня и провели, ограничившись «работой» со мной. Графа предоставляла им такую возможность. Но не могло быть графы, обязывающей их это сделать. Этого они — несколько человек, сидевших в одной комнате и составляющих отдел, сектор или Бог его знает что, — должны были сами захотеть. И захотели. И я им благодарен за это.

Да, потом меня все равно арестовали. Но случилось это не в конце 1944 — начале 1945 года, хотя к тому шло, а только в конце 1947-го (20 декабря), и не думаю, чтобы по их вине. Фактически они подарили мне три года нетюремной жизни. Я считаю великим счастьем, что мне не пришлось изначально формироваться в тюрьме и ссылке.

Приводить мне в пример Солженицына не надо. По многим причинам. Но еще и потому, что прозаики вообще формируются обычно позже, чем поэты."

Comments

в военной Москве без документов

[belkafoto.livejournal.com]

В комнате этой (секторе? отделе?) все меня встретили с доброжелательным любопытством. Большое внимание привлек мой фингал. Вызвали медсестру и оказали медицинскую помощь. Пошли разговоры о том о сем. Главным образом, о том, что, смотри, мы побеждаем, а ты вон что пишешь. С тем, что действительность сложна, соглашались и они. Атмосфера была если не интеллектуальная, то близкая к тому — разумеется, соответственно уровню идеологического мышления того времени, которого ведь и я был не выше.

Попутно выяснилось мое положение — что живу без документов, в Литинститут не приняли, да и вид говорил сам за себя. Обещали помочь. Вербовать меня в осведомители не старались, об этом и речи не было. Мне вернули мой сборничек, выразили надежду, что теперь я возьмусь за ум (передаю содержание, точных выражений не помню), и отпустили. На улицу меня вывел Василий Михайлович — опять по своему пропуску. Такая вот рождественская сказка о сером волке.

На этом чудеса не кончились. Однажды, придя в свое общежитие, я обнаружил там записку (именно записку, а не повестку) из военкомата. В ней было сказано буквально следующее (думаю, что я передаю это и словесно точно, но за тональность ручаюсь): «Прошу вас в удобное для вас время зайти в военкомат для оформления военного билета». Дальше — должность, звание и подпись. Все. Между тем до сих пор это оформление казалось военкомату невозможным из-за того, что у меня не было паспорта. А паспорт я не мог получить без военного билета.

Дело усугублялось тем, что документы я потерял в момент, когда я из одного места выписался, а в другом не прописался. И я жил в военной Москве без документов и вообще не знал, когда их получу.

Арий Давыдович

[belkafoto.livejournal.com]

Но и с «живописностью» моей произошли изменения. Мне велели явиться в Литфонд, а там отправили со мной с ордерами и деньгами в магазины всем (но не мне тогда) известного устроителя похорон, а посему героя союзписательских острот и анекдотов Ария Давыдовича. Мне потом рассказывали, что он был высокопорядочным человеком, бесстрашно хранившим автографы и другие материалы репрессированных тогда писателей.

Любопытно начало его карьеры. Она началась с похорон Л. Н. Толстого. Когда тот умер, Арий Давыдович был студентом и большим почитателем его таланта и учения. И как только стало известно, что Толстой умер, Арий Давыдович отправился в Ясную Поляну и прибыл туда раньше многих, даже гроба с телом. Все вокруг были растеряны и не знали, что делать. И как-то само собой получилось, что распоряжаться начал Арий Давыдович, власть его всеми была признана. Это всех устраивало. И когда умер следующий писатель, кто-то в Литфонде вспомнил о студенте, который так толково всем распоряжался. Его разыскали и пригласили — уже за плату. Так и пошло. И вот он послан был в качестве любящего отца покупать мне кой-какую одежду. Знал ли он, следствием какого звонка была наша с ним поездка? И кем он меня считал, если знал? Впрочем, его начальство знало и говорило об этом вполне открыто. О сексотах открыто не звонили и не говорили. И все же…

идеологическое «курирование»

[belkafoto.livejournal.com]

прежде чем рассказать о ней (и о том, как она без малого три года спустя кончилась арестом), мне хотелось бы кончить рассказ о своих «связях с МГБ», а также высказать кое-что по этому поводу. Встречался я с ними еще раза три-четыре. Происходило это так. Петя говорил мне: «Позвони Васе», я звонил Василию Михайловичу, и тот назначал встречу. Зачем? Как я уже говорил, никаких попыток вербовки с их стороны не было. Максимум, что они могли от меня узнать не обо мне, — это к каким молодым поэтам я отношусь серьезно. Я относился серьезно к Платону Набокову. Спросили, не могу ли я принести его стихи. Я в них не видел ничего крамольного и сказал, что спрошу его. О моих «связях» знали все, и я прямо спросил Набокова, согласен ли он дать мне стихи для них. Он подумал и отказался. Больше меня ни о чем не просили. Тогда я считал, что Платон поступает глупо, сегодня в этом не уверен. Просто потому, что, кроме этих людей, там работали и играли более важную другие, которые могли увидеть крамолу в чем угодно. В этом я мог убедиться на собственном опыте довольно скоро, но понял много позже. Вызывали они меня, как я понимаю, просто потому, что перед кем-то за меня поручились и осуществляли идеологическое «курирование».

не тупая?

[belkafoto.livejournal.com]

а его помощница Катя, милая, умная и острая молодая женщина, перепечатывала их на машинке.

[belkafoto.livejournal.com]

Паустовский несколько смутился, крякнул, сказал:

— Читайте еще…

Потом добавил что-то насчет причин своей осторожности — сводилось к тому, что одолевают стихотворцы и стремятся отнять у него время тем, что ему совсем неинтересно. Читал я тогда много. Он расспросил меня о моих делах и, узнав, что я должен поступать в Литинститут, вызвался мне помочь и написал письмо уже ставшему тогда директором Ф. В. Гладкову, в котором рекомендовал меня с наилучшей стороны. Мне это было приятно, но после всего, что со мной было, я считал это излишним — события показали, что я, видимо, ошибался.

Письмо я передал. Но, стоя за дверью, я подслушал разговор на приемной комиссии. Докладывавший рассказал всю мою историю и предложил принять меня на… заочное отделение. Фамилию этого человека я помню, но не назову, ибо сегодня не сужу людей за то, что они боялись — было чего. Но в тот момент я его ненавидел. Я был совершенно обескуражен. Все мои планы опять рушились. Я не получал ни общежития, ни легализации положения — должен был надолго остаться в газете. Но так не случилось.

— А почему на заочное? — спросил Гладков. — Вы ведь говорите, что он талантлив.

— Да, но с ним трудно, — ответил докладывавший.

— С талантливыми всегда трудно, — возразил Гладков. — Что ж нам одних бездарей принимать, чтоб нам легче было?

И я был принят.

Я бы не хотел, чтобы такое поведение Ф. В. Гладкова объясняли только письмом Паустовского.

[belkafoto.livejournal.com]

учил тому, как непросты иной раз простые вещи:

— Что больше? — спрашивал он. — Три года или три дня?

И сам отвечал:

— А это как когда. Сравните: «Я вас целых три года не видел!» И — «Я вас целых три дня не видел…»

[belkafoto.livejournal.com]

Одним из двух был Костя Телегин. О нем я знал, что он подавал заявление в Литинститут, но не прошел «творческого конкурса» (так это называлось, хотя самого конкурса не было, был просто отбор). Но он оказался сыном крупного военного (сам тоже был во время войны летчиком), и на нашу дирекцию стали нажимать. Отец несколько раз являлся к Ф. В. Гладкову в блеске орденов и погонов, но каждый раз натыкался на железную бескомпромиссность Федора Васильевича.

— Ничем не могу помочь! — разводил он руками. — Если бы мы инженеров готовили, тогда — другое дело. Из уважения к заслугам! Из уважения к заслугам писателя сделать нельзя… Нельзя-с!

Гладков говорил чистую правду. Но человек, на глазах которого «делали» и генералов (на него самого грешить не буду — не знаю), в это поверить не мог и продолжал портить жизнь сыну. В конце концов, когда Гладков был в отпуску, его тихо приняли на заочное отделение — ни в общежитии, ни в стипендии он не нуждался. Из его произведений я читал только показания на себя (о чем позже), но тут не поймешь, где его рука, где — оперативника. Что с ним было дальше, не знаю.

Я не считал, что подвожу людей.

[belkafoto.livejournal.com]

Дело в том, что свои стихи я в основном хранил у знакомых. Отнюдь не из соображений конспирации, а ввиду того, что мне негде было их держать. Более упорядоченные товарищи с этим как-то справлялись, а у меня бумаги и тетради валялись по всему общежитию, мялись на кровати, терялись, приходили в негодность. Из этих соображений я и разнес их по друзьям и знакомым. Об этом все знали, все, кто со мной жил и кто меня знал. Я их не прятал — зачем было что-то прятать «своему в доску»? — а только хранил.

И вот представьте мое положение — приходят меня арестовывать за стихи, а стихов нет. Возникает естественное предположение, что я их прячу. Я и сказал, что не прячу, просто храню у знакомых. Вот меня и стали возить по этим знакомым — собирать мои сочинения. А «ночной книголюб» уже при этом рыскал и по их библиотекам, хотя никаких ордеров на обыск не имел. Права у него не было, но кто тогда думал о праве. Однако речь не о нем, а обо мне. Для меня это была возможность избежать путаницы, доказать, что я ничего не скрываю (а то получалось, что я лгун), что действительно после ранее описанных встреч у меня крамольных стихов не было. Старые мне хранить разрешалось, но чтоб больше не читал их публично.

Я не считал, что подвожу людей. И, действительно, не подвел. Но сегодня меня оторопь берет, когда думаю об этом — ибо, как я скоро понял, подвести их или не подвести уже от меня не зависело. Моя открытость в данном случае почему-то сработала, но могла и не сработать

[belkafoto.livejournal.com]

Я уже писал, что следователей ставил в тупик мой «роман с МГБ» — ведь я утверждал, что после этого не писал ничего крамольного. Запугивания на меня не действовали. Не потому, что я был храбр, а потому, что глуп. Я всерьез старался выяснить, что произошло, а этого, во-первых, они сами не знали, а во-вторых, это не имело отношения к их задаче. Но все же разговоры со мной о моей антисоветской деятельности не получались, а вести спор по существу им было не по силам и ни к чему. Конечно, иногда они (а может, не они, а только сотрудники отдела по особо важным делам) испрашивали и получали разрешения на применение «специальных мер воздействия» (избиения и пытки). Но ни к какому сенсационному процессу или просто громкому «делу» (вроде дела Еврейского антифашистского комитета) меня не готовили, и мой случай был для этого слишком мелким и маловажным, рутинным. По их иерархии ценностей, которая в этом застенке, как ни странно, соблюдалась, мне вряд ли такое тогда грозило. Мне вообще кажется, что я был арестован до второй волны массовых репрессий, в пору, когда абсолютное беззаконие придерживалось определенных, ничуть его не стеснявших рамок. Короче, «стали люди искать выхода из безвыходной ситуации» (А. Галич). Был собран целый консилиум из следователей группы. Отличался он от врачебного только одним — решали не как лучше спасти «пациента», а как верней его погубить. Но все было зря — убедить меня так истолковывать свою деятельность, как им хотелось, было невозможно. Но и возражая им, я думал, что они в самом деле хотят разобраться. И вдруг один из них, кстати еврей (это я для тех, кто верит в тотальную еврейскую солидарность), спросил меня:

— А старые, неправильные стихи ты после этих встреч когда-нибудь кому-нибудь читал?

Поскольку я иногда их читал (допустим, для демонстрации пройденного пути), я и сказал, что да, иногда кой-кому читал, но с соответствующими объяснениями. И тут этот шибко находчивый живчик как-то особенно самодовольно подмигнул Бритцову: дескать, что же ты смотришь — разрабатывай жилу, и этим открыл гораздо больше мне, чем кому бы то ни было.

[belkafoto.livejournal.com]

И когда моя мать позвонила ему снизу, из бюро пропусков, он удивился. Дальше его рассказ:

— Я спустился к ней, поздоровался. Она сказала: «Я мать Наума». Я сразу понял, в чем дело, потому что — зачем бы она ко мне пришла? Но спрашиваю: «Что с ним?» Она говорит: «Плохо». И рассказывает, что случилось. Я ей сказал: «Поймите меня правильно. Я тут ничем, ну совсем ничем не могу помочь. Я его знаю, люблю его, ему верю, но ничего не могу сделать».

От себя добавлю, что он говорил чистую правду. К Сталину вхож он не был, а любой другой тут был бессилен. Но вмешалось Провидение.

— Ты будешь, Наум, смеяться, но я не знал, что за нами (работниками МК КПСС. — Н. К ) тоже следят. Однако следили и засекли. На следующий день прихожу я на работу, звонит мне Олимпиада Васильевна Козлова, секретарь МК по пропаганде, у которой я работал помощником. Женщина она была хорошая, образованная и умная, потом она была ректором Инженерно-экономического института им. Орджоникидзе. Так вот звонит она мне и говорит:

— Федор Елисеевич, зайди ко мне, пожалуйста.

Захожу, а она:

— Вот, Федор Елисеевич, товарищ хочет с тобой поговорить.

А товарищ этот — начальник Управления МГБ по Москве и Московской области генерал Горгонов — спрашивает:

— Вы знаете такого — Манделя?

Я отвечаю:

— Да.

— Что вы можете о нем сказать?

— Что он честный, идейный, преданный нашему делу, талантливый человек. В общем, только хорошее.

— Вот как! — говорит Горгонов. — А что вы можете сказать об этом? — и сует мне листок с твоим стихотворением, забыл каким. Я прочел и спрашиваю:

— А конец где?

— Какой конец? — он даже опешил.

— А тут еще конец есть. Не знаете? Сейчас принесу. У меня есть папка с его стихами.

Пошел, принес папку, достаю эти стихи, показываю: «Вот эти стихи полностью, а не урезанные!» Видите! Тот прочел, молчит. Ну, тут я разошелся:

— Что ж это вы делаете! — кричу. — Клеветникам, завистникам всяким, подлецам верите, а талантливого честного человека в тюрьму сажаете. Если так пойдет, кого вы тогда охранять будете? И пошел — возмутило меня это.

— Ну ладно, ладно… Посмотрим… Папочку вашу я заберу с собой…

А я ему:

— Расписку давайте!

— Расписку? Зачем?

— Ну как же. Раз у вас там концы у стихов пропадают.

Тут уж и Козлова вмешалась:

— Ну что ты, Федор Елисеевич, какие расписки.

В общем, расписки он мне, конечно, не дал, а папку унес. Остались мы вдвоем с Олимпиадой Васильевной.

— Никогда не знала, что ты такой, Федор Елисеевич! Здорово ты ему выдал! Но разве можно с ними так разговаривать? Ну, ладно, теперь иди в свой кабинет и самообыщись! Чтоб у тебя ни бумажки сомнительной не осталось.

Дня через два меня встретил в коридоре Горгонов И сказал:

— Ну уж не такой твой Мандель ангел, как ты рисуешь, но в лагерь он не поедет — поедет в ссылку.

Вот и все, что рассказал Ф. Е. Медведев, в прошлом партийный работник и всегда замечательный и достойный человек. Те, кто думает, что в тех условиях они сами легко вели бы себя так же или даже лучше, не понимают, что произошло с нашей страной и, следовательно, в каком мире они живут. А история эта говорит о многом.

[izograf7.livejournal.com]

Вот забавно, Коржавин всегда считался фронтовиком. Никто и не проверял

Коржавин всегда считался фронтовиком.

[belkafoto.livejournal.com]

Он и был фронтовиком (не знаю, нужны ли кавычки). Первый раз пошел добровольцем на Урале в 1942. И докатился до нестроевых частей.
А второй раз, по его глупости, загребли в Москве в 1944. Трудился на заводе.

(Кажется, он почти не видел одним глазом и сердце было слабое. Последнее обстоятельство не помешало дотянуть до очень глубокой старости.)

Re: Коржавин всегда считался фронтовиком.

[izograf7.livejournal.com]

А с чего ты это взял? Вики не пишет, пишет вот что "В армию не попал по причине сильной близорукости"

А с чего ты это взял? Вики не пишет

[belkafoto.livejournal.com]

Наверное, Вика не осилила его 1 том воспоминаний. А я добрался аж до ареста (в Москве).
Вот выдержка о начале его "боевого пути").
Началась и кончилась его военная карьера тем, что его продукты украли свои же. Но осторожности домашнего ребенка это так и не научило.
....................

"Хотя беспорядка и нелепостей хватало.

Последние начались сразу. В назначенное время я явился в военкомат. Там мне, как и всем новобранцам, дали предписание явиться в Челябинский облвоенкомат на следующее утро. Потом составили из нас команду, назначили старшего, снабдили его воинским литером на проезд — одним, общим на всех — и отправили на вокзал. Сесть мы должны были обязательно на тот же пятнадцатый, скорый, с которым у меня уже было так много связано. На следующем мы уже к сроку не поспевали.

Все было расписано по-военному точно. Но, как всегда, забыли про овраги. Перед самым приходом поезда оказалось, что мест для нас в нем нет, а значит — превратить выданный нам общий литер в общий билет — невозможно. Велено было проявить воинскую находчивость и добираться безбилетными. Мне это было не впервой, но, когда поезд подкатил к перрону станции Вавилово, выяснилось, что мой опыт тут не пригодится. У меня оказалось слишком много конкурентов — намного более крепких и ловких — почти вся наша команда. А проводники почему-то отражали атаки будущих защитников родины особенно яростно. Впрочем, они были слишком измучены и вряд ли сознавали, кто есть кто, просто отвечали на особую ярость напора этих безбилетников. Короче, вцепиться в поезд, да еще с «сидором» на спине, мне не удалось. Я остался. Не помню, остался ли кто еще. Но добирался я до Челябинска в одиночку.

На каком поезде я это проделывал — не помню.

Re: А с чего ты это взял? Вики не пишет

[izograf7.livejournal.com]

Ага, как полезно читать первоисточники)

как полезно читать первоисточники)

[belkafoto.livejournal.com]

Жаль, что он жутко многословен, а я нетерпелив. С другой стороны, может появится его биография. Чтобы можно было сравнить, что пишет человек о себе и как воспринимается со стороны.

Я знал его только по имени. Ясное дело: сдернул в 1973, после чего до 1990 не упоминался. А в 90е было столько литературы, что до сих пор разгребать нужно.

Воспоминания понравились вполне здравыми рассуждениями по "еврейскому вопросу". Он ведь был очень ассимилирован, никакого интереса, как понимаю, к израильским делам не имел.

Re: как полезно читать первоисточники)

[izograf7.livejournal.com]

Он вел себя всегда очень прилично, ни в чём плохом не засветился. И поэт был скорее хороший

ни в чём плохом не засветился

[belkafoto.livejournal.com]

Мне кажется очень интересным его "роман с КГБ". У нас настолько привыкли мазать чекистов черным, что любая достоверная инфа, что "органы" иногда людям помогали, выглядит чуть ли не провокационно.

В общем и целом, думается, что были две тенденции.
Одна, конъюнктурная и бюрократическая.
"Дела" были нужны, чтобы получать премии и звездочки. Ничего личного.

Вторая, реальная. Чисто теоретически, органы должны были служить на благо общества и отдельных членов.
Обе тенденции переплетались.
Но те, кто хоть один раз попал в "ежовые рукавицы" могли видеть чекистов только как исчадие ада.

Re: ни в чём плохом не засветился

[izograf7.livejournal.com]

Ну, у меня дед не признался, что японский шпион и его выпустили. А кто признавался, того расстреливали
Упёртый дед оказался)

Ну, у меня дед не признался

[belkafoto.livejournal.com]

Респект и уважуха! Наверное, никто заранее не знает, мог ли выдержать этот прессинг. Я вот очень не уверен, что смог бы устоять.

Re: Ну, у меня дед не признался

[izograf7.livejournal.com]

Он как-то просто рассказывал маме, ну как я мог, Маечка, признаться, что я японский шпион, когда я им не был
Пытали, да, сигаретами прижигали, в ледяной воде заставляли стоять. Но обиды на мучителей, почему-то не было. Надо было просто не признаваться, много таких случаев знаю. Признался - конец

Но обиды на мучителей, почему-то не было.

[belkafoto.livejournal.com]

Ага, это интересно. Я думаю, что это когда взрослый и умный человек оценивает ситуацию, в которую попал.

(Мне рассказывали про очень неприятный случай. Одна женщина, с которой я когда-то работал, пустила в свой домик бывших уголовников. Была она тетка с характером и мало чего боялась. Что они там делали, я не знаю, но знакомые говорили, что дама была в изрядно потрясенном состоянии.)

[izograf7.livejournal.com]

А ты представляешь, я в книге полуангличанина, на которую ты дал ссылку, встретила людей, которых знала полжизни) Он пишет "Мервин случайно познакомился с двумя юношами, которые смело воспользовались атмосферой вседозволенности, допускавшей общение с иностранцами. Один из них — очень красивый еврей, студент театрального училища Валерий Шейн, носивший лихо заломленную шляпу и полосатую рубашку, второй — более скромный, его двоюродный брат Валерий Головицер, на пару лет моложе, страстный балетоман. " Только Шейн Алик, не Валерий. А с Головицером я делала книгу про Васильева-Максимову, балетную пару. Вот Москва тесная

в книге полуангличанина

[belkafoto.livejournal.com]

Я тоже подпрыгиваю, когда речь идет о тех, с кем мог столкнуться или даже пересекался.

У этого "метиса", меня насторожили неточности (?). Я не знаком с методами вербовки КГБ, но мальчик, работающий в английском консульстве, вряд ли мог быть очень наивным. А его коллеги не задумываться, куда это он исчезает надолго, если выезд из Москвы без разрешения был запрещен.
..................
Насчет мамы его.
То, что она поступила в МГУ на истфак, я могу понять: дева занималась, инвалид, сирота. Возможно, была разнарядка.
А вот то, что - если верить тексту - сестра вылетела в Солекамск за мальчиком и СЛУЧАЙНО наткнулась на свою сестру, вызывает некоторые сомнения.
Я бы объяснил тем, что сестры были подготовлены к встрече.

Re: в книге полуангличанина

[izograf7.livejournal.com]

Там много передёргиваний. Пишет про невкусную еду в ресторанах. В Москве была тогда потрясающая еда в ресторанах. Меня родители с детства таскали, потом муж у меня любил это дело. Притом, плохих ресторанов не было

Там много передёргиваний.

[belkafoto.livejournal.com]

Автор журналист... и достаточно молод. Чем больше живешь, тем больше видишь пустыни своего незнания.

Я даже не уверен, что он маму-папу описывает достоверно. Хотя "портрет" бабки вышел выразительным. Насколько он точен, другой вопрос.
(Описывается женщина психически больная, и тут уже может быть, что угодно.)

Пишет про невкусную еду в ресторанах.

[belkafoto.livejournal.com]

Для испанцев было бы смешно. Здесь считается, что английская кухня - ниже плинтуса.

Re: Пишет про невкусную еду в ресторанах.

[izograf7.livejournal.com]

Вот да))

про невкусную еду

[belkafoto.livejournal.com]

Тема, естественно с ответвлениями. С одной стороны, когда голоден - все съешь (даже не вспоминая блокаду Ленинграда).
С другой стороны, по молодости, чего только желудок не выдерживает. Народ и 2-3 года в сов. армии терпел (а временами уплетал так, что за ушами трещало).

А еще, есть люди совершенно не требовательные к пище и те, у кого с этим "пунктик". Я уж не говорю про тех, у кого хронические проблемы с желудком.

Re: про невкусную еду

[izograf7.livejournal.com]

Не-не, в московских ресторанах была реально прекрасная кухня

реально прекрасная кухня

[belkafoto.livejournal.com]

Охотно верю.