Отец навсегда запомнил его.

[arbeka]

"люди лучше учреждений" Кропоткин

Перекличка

"Даже из тех же таможенников попался один очень славный тип. К нему мы должны были явиться за несколько дней до отъезда для досмотра отправляемых за границу книг и личного архива. Он напомнил нам симпатичного чеховского чиновника — очки, бородка, китель внакидку. Книги он просмотрел быстро, приговаривая: "О-хо-хо… Каждый везет, что надо по своей профессии. Вот вы — книги, сапожник…" Он задумался. Я подсказал: "Колодки". — "М-да, колодки…" Архив наш состоял из груды фотографий. Насчет фотографий были свои идиотские запрещения: вывозить можно было только фото близкой родни. Симпатичный таможенник брал в руки очередную фотографию, и мы с Ниной говорили: "Брат… тетя… дядя… брат…". Эти фотографии он откладывал в разрешенные, налево. Но иметь по сотне дядь и теть было невероятно, и время от времени мы признавались: "Друг". Тогда он со вздохом откладывал снимок направо, в не разрешенные к вывозу. Постепенно слева выросла большая куча, но и справа порядочная. Тут наш таможенник потянулся и сказал, многозначительно взглянув на нас из-под очков: "Мне тут выйти надо на минуту…" И вышел. Нина быстро сгребла фотографии из правой кучи в левую, оставив справа полдюжины каких-то малосущественных знакомых. Вернувшись, таможенник еще поохал немного и сделал вид, что ничего не заметил."
.....................
"Герои отца — не те красивые, бесстрашные парни, каких мы то и дело видели в тогдашних фильмах: этот образ он как раз и старался разрушить в своих военных рассказах. Из всей армии его больше всего восхищал один безымянный сержант, который сделал то, что надо, попросту потому, что так было надо. Рядовой Сэлинджер подал прошение в Школу офицеров и ждал перевода в корпус военных переводчиков и контрразведки. Однажды в пятницу, уже под вечер, пришел приказ. Отца направляли для прохождения службы в ремонтно-механическую часть. Он знал, что тут какая-то ошибка (вся наша семья трепетала каждый раз, когда папа хотя бы касался какого-нибудь инструмента; мы знали: он что-то обязательно сломает, скорее всего, себе — несколько ребер, палец и так далее), и пошел к дежурному сержанту, который ведал такими делами. День уже заканчивался, и тот парень, как папа его описывает — я вижу его так ясно, будто сама там была, — смазал волосы бриллиантином, зачесал их назад (папа проводит рукой по голове, рассказывая эту историю), вычистил ботинки — приготовился ехать в город на вечер. Дело было в армии, в Европе шла война, мы должны были вскоре в нее вступить, и парень назначил в городе свидание. Рядовой Сэлинджер показал ему свои бумаги, заявил, что вышла какая-то ошибка, и парень спокойно снял пальто, сел за стол и больше часа старательно разбирался в этом деле, не ради признательности или выгоды, а просто потому, что так было надо. Пока он искал ошибку и исправлял ее, ушел его поезд. Отец навсегда запомнил его."

Comments

иное мнение

[belkafoto.livejournal.com]

"Из ее конкретных страхов один нам казался парадоксальным, хотя говорили о нем и другие интеллектуалы. Она боялась народа. Когда она впервые сказала об этом, я спросил: в каком смысле? Она отодвинула занавеску, показала на улицу и сказала: “Ихтам”. Она имела в виду обыкновенных людей России. После всего пережитого она пришла к мысли, что, если будет дан нужный сигнал, в людях снова проснется кровожадность и любой прохожий будет способен уничтожить ее и ей подобных – евреев и интеллигентов. “Они нас ненавидят, – сказала она, – за то, что у нас есть”. Если бы не власть, сказала Н. М., они с удовольствием убивали бы таких, как она. Парадоксально, заметила она, но в данном случае именно власть – защитница интеллигенции. Низшие классы имеют гораздо меньше, чем “богатые” интеллигенты, и поэтому ненавидят их."

[belkafoto.livejournal.com]

Летом 1941 года итальянский писатель и журналист Курцио Малапарти в качестве военного корреспондента освещал события, происходящие на Восточном фронте. Он рассказывал о том, как проводилась подготовка солдат к боям, описывал самые жестокие сражения, представлял бытовую сторону жизни солдата и страдания мирного жителя, в дом которого ворвалась война. Свидетельства автора были настолько честны и непредвзяты, что его обвиняли в симпатиях к коммунистической России. А Малапарти, по его собственному признанию, своими репортажами стремился лишь представить объективную панораму фронтовой жизни, показывая весь ужас и абсурдность войны, что, впрочем, не мешало ему давать личную оценку событиям, происходящим на его глазах.

[belkafoto.livejournal.com]

«Речи палача» представляют собой уникальный в своем роде документ — на сегодняшний день это единственное свидетельство, опубликованное французским экзекутором прижизненно. Читатель найдет в конце произведения послесловие, в котором рассказано об истории происхождения этой книги, описаны различные этапы ее создания, а также размышления Жан-Мишеля Бессета, вызванные долгим сотрудничеством с Фернаном Мейссонье.

[belkafoto.livejournal.com]

Я родился в городе Алжире, на улице Бастид, 14 июня 1931 года, в воскресенье в 5 часов утра. Может быть, поэтому я вижу жизнь с лучшей стороны. В детстве, ребенком, в пять или шесть лет, я часто с отцом ходил к дяде Рошу.[3] Он был моим крестным. У него был дом на улице Блеза Паскаля. А я жил на улице Лаперлье. Это в одной автобусной остановке от улицы Паскаля. На самом деле большую часть времени дядя Рош жил в ведомственном жилье, государственном, в доме рядом с тюрьмой Барберусс, на вершине Казба д’Алжер. И там, у себя дома, он хранил гильотину. Да, в то время гильотина хранилась в полуподвале, в гараже. Я помню, что в девять-десять лет, когда я, поднимаясь на первый этаж, проходил мимо двери того гаража, где была гильотина, я немного боялся, но при этом хотел ее видеть. Я проходил быстро. И я помню, что он мне показал… он говорил папе — моему отцу — «а ну, посмотри»; он сказал нам: «Смотрите, это лезвие гильотины, которая казнила короля». Он говорил о Людовике XVI. Оно было завернуто в тряпки и лежало в большой закрытой коробке. А еще, в коробке поменьше, я помню, чуть рыжеватые, седеющие волосы. «Это волосы Людовика XVI», — сказал он нам. В то время это меня не так поразило, потому что для меня все это — Людовик XVI, гильотина и все такое — ну, я не очень-то понимал, что это, я был еще мальчишкой…

https://e-libra.ru/read/430658-rechi-palacha.html

[belkafoto.livejournal.com]

Дядя Рош был невысоким. Невысоким, немного сутулым. Он производил на меня сильное впечатление. Помню, я сидел рядом с ним — ему было семьдесят пять лет — и помню, у него были такие… да уж, можно сказать, вправду большие уши! Вдвое больше обычных. Эти уши… они меня восхищали. Такие большие, плоские. Видели бы вы эти уши! Голубые глаза, красивого такого голубого цвета, очень милое, очень мягкое лицо. Да, помню, ребенком — когда мне было восемь-десять лет — я пытался заглянуть в его глаза, угадать в них какие-нибудь впечатления, какой-то отблеск… тех казней, которые он видел. Иногда во взгляде можно прочесть мысль человека. Вот я и смотрел в глаза дяде Рошу, в эти голубые глаза, чтобы узнать, что он мог видеть. Я пытался догадаться. И не смел спрашивать. Я говорил себе, что он видел последние мгновения человека, который вскоре после этого умирал. Это меня поражало. Да, и еще, помню, я смотрел на его руки. Я пытался увидеть: может, у него осталась кровь на руках — под ногтями или еще где?.. Конечно, это глупо. Руки ведь можно отмыть!

[belkafoto.livejournal.com]

«История — это не наука, и она не должна многого ожидать от наук; она не объясняет, и у нее нет метода (…). Так чем же является история? Чем на самом деле занимаются историки, от Фукидида до Макса Вебера или Марка Блоха, когда отходят от своих документов и переходят к «синтезу»? (…) Ответ на этот вопрос не изменился за две тысячи сто лет, истекшие с тех пор, как его нашли последователи Аристотеля: историки рассказывают об истинных событиях, в которых действующим лицом является человек; история — это роман об правде[82]».

Именно в этом значении я старался написать роман о правде.

[belkafoto.livejournal.com]

Далее процитирую записки А.Т. Болотова: «Как около тогдашнего времени случилось нашим государям иметь войну с крымскими татарами, и все дворянство по тогдашнему обыкновению имело в том участие, то принужден был и помянутый Еремей, оставив жену и дочь в девках, идти на оную с обоими своими сыновьями и лучшими людьми. Но сия война была ему крайне злополучна. При глазах его поражены были оба его сыновья и пали мертвы к ногам своего родителя. Сие так тронуло сего несчастного старика, что он в беспамятстве почти бросался на неприятелей, желая отмстить за смерть детей своих, но тем лишь только свое несчастье усугубил. Будучи отхвачен от своих, хотя и долго оборонялся он от окруживших его неприятелей, но наконец принужден был уступить силе и дать себя взять в плен и отвесть в жестокую неволю…

Со всем тем он был жив и претерпевал все суровости плена; слишком двадцать лет принужден он был, удаленным от отечества, от дома и родных своих, стонать под игом жесточайшей неволи, быть рабом у многих переменных и немилосердных господ, и отправлять все должности раба и невольника. Многажды покушался он уйтить, но все его покушения былин тщетны и произвели только то, что содержать его стали жесточее, а для отвращения от побега, по варварскому своему обыкновению, взрезали ему пяты, и насыпав рубленных лошадиных волос, зарастили оные в них, дабы не способен был к долговременной ходьбе».
(Болотов А.Т. Записки Андрея Тимофеевича Болотова 1737-1796. Тула, 1988. Т.1. С.15)