добровольно

[arbeka]

англ. childless by choice, voluntary childless — добровольно бездетный

Подумалось. Первыми чайлдфри были революционерки 19 века. После монашек средневековья, конечно.
Интересно, есть ли статистика?

Comments

Гильбо на Тенерифе (март 2019)

[belkafoto.livejournal.com]

Гильбо, март 2019 Послушал запись семинара Гильбо на Тенерифе (март 2019). Очень непривычно про деньги.
а) Деньги не всеобщий эквивалент, потому что обмен несимметричный (ценность вещи при покупке и продаже может сильно отличаться, а также меняться во времени). Рыночное равновесие в экономике постулируется, но реально не существует.
б) Для денег не должно быть глобального закона сохранения, только локальные.
Читать дальше...
Свернуть
...Поэтому предприниматели постоянно разоряются. Ещё в 19(?) веке был предложен выход: сделать дворянство праздным классом и раздавать им деньги просто так, чтобы сбалансировать спрос. Тогда эта идея не прошла. Сейчас она де-факто реализована через "некоммерческие организации" (НКО). За год через них "просто так" распределяют $20 триллионов, около 30% мирового ВВП. "Количественные смягчения" в Америке и Европе - из этой же серии, попытки от них отказаться подрывают экономику. Кто именно сейчас "праздный класс" - не вполне ясно, но он есть. В идеале деньги должны создаваться под конкретную цель и распределяться так, чтобы этой цели достичь. ...
в) Распределение денег "просто так" фактически создаёт коммунистический сектор в мировой экономике. Скоро он станет доминирующим. Маркс правильно предсказал приход коммунизма, но неверно представлял себе, как именно это произойдёт.
г) Помимо собственно денег, в экономике циркулирует много эквивалентов, которые фактически не учитываются контролирующими органами. Заметная часть экономики невидима, потому что не знают, куда смотреть.
д) Ведущая часть экономики сейчас - виртуальная. Реальное производство убыточно, поэтому уходит в инфраструктуру и будет дотироваться (поскольку без него нельзя), примерно как железные дороги сегодня. Многие (если не все) производственные и добывающие корпорации - технические банкроты, только слишком многим это невыгодно признавать, идёт финансовая маскировка.
е) Идёт смена классовой структуры общества. Появляется клас постиндустриальных производителей, владеющих высокоавтомаизированным производством или обслуживающих его ("корпоратократия", производители). Их немного (процентов 10?). Остальные превращаются в бюджетников (включая российских олигархов!) и из них будет формироваться класс консьюмериата. У него будет две главные задачи - потребление товаров и сохранение генетического разнообразия общества. Как реально будет устроено такое общество и чем будут эти люди заняты - пока непонятно. Возможно, уже сейчас идут какие-то социальные эксперименты, вроде китайской системы социального рейтинга. Государства отмирают, их основной функцией становится "собес" для консьюмериата. Корпоратократии государства не нужны, она управляет через частные компании, вроде ЧВК.
Надеюсь, сильно не переврал. Если про деньги верно, они не могут служить средством накопления. Точнее, невозможно совместить эту функцию с обслуживанием производства и потребления.
https://palmas1.livejournal.com/84302.html

[belkafoto.livejournal.com]

...окончательное превращение визиря в королеву совершилось только в первой половине XIII века и свидетельствовало о том, что христианизированные шахматные фигуры отныне стали пониматься скорее как королевский двор — и даже как двор небесный, — а не как армия...
...на Западе до середины XIII века на шахматной доске сходились не белые и черные фигуры, как в современной игре, а белые и красные. Эта цветовая оппозиция, кстати сказать, не была заимствована у мусульман. В индийской, а затем и в арабской игре с самого начала — и до сих пор — сталкивались черная и красная армии — два цвета, составлявшие пару противоположностей...
...До конца XII века, если верить литературным текстам, партия — совсем как феодальная война — не обязательно заканчивалась победой или поражением одной из армий: если королю поставлен мат, его перемещают на одну или на несколько клеток, и игра возобновляется..."
Из "Символической истории европейского средневековья" Пастуро

[belkafoto.livejournal.com]

- Нет "украинского диалекта". Есть десятки южнорусских говоров, диалектный континуум. И есть пристёгнутый к ним искусственный "литературный украинский", на котором никто не думает, не читает и не пишет, кроме филологов из МГУ и киевского универа.
- По точно той же логике нет никакого литературного итальянского (смесь на основе тосканского), литературного норвежского (риксмол - фактически датский, а а на лансмоле "никто не думает, не читает и не пишет"), литературного сербскохорватского (или сербского, хорватского, боснийского по отдельности, неважно - искусственная конструкция Вука Караджича, на которой "никто не думает, не читает и не пишет"), да и литературного немецкого - люди, которые с детства говорят на литературном немецком в качестве родного, появились только после второй мировой войны. Излишне говорить, что нет и литературного арабского - есть язык Корана VII века, на котором сейчас, разумеется, никто не говорит и не думает, и есть сделанный на его основе "фусха" - искусственная конструкция, на которой "никто не думает, не читает и не пишет", поскольку все авторы использует свой региональный вариант. Нет, конечно, и литературного испанского - каждый испанец говорит или пишет на языке своей исторической области, а в Латинской Америке много разных "испанских языков". И т.д. до бесконечности ermite_17

[belkafoto.livejournal.com]

у любимого есть всегда свой метафизический возраст. Какой-нибудь запечатленный сердцем момент живет в нем вечно. Так, помню я, одна любящая жена, которую муж ожидал в ресторане, спросила у швейцара:
— Не проходил ли здесь сейчас худенький брюнет с черными усиками?
— Нет, — отвечал швейцар. — Старичок один толстенький сейчас пришел — лысый и бритый. Да вот он сидит.
Она обернулась и узнала своего мужа…"
Н. А. Тэффи. "Тонкие письма"

и все как один заплакали мы

[belkafoto.livejournal.com]

Еду солдаты доставали почти ежедневно и делились с нами своим солдатским хлебом. Через несколько дней остановились в небольшом городе, где по радио передали, что стоянка этапного поезда будет до вечера. Женщина расхрабрилась и пошла на станцию за справками. Вернулась возбужденная, с рассказами, что через несколько часов будет город, где у нее должны жить дальние родственники. Адреса она не помнила, но решила к ним пойти. Затем было прощание, которого я никогда не забуду.

Мать поставила своих ребят на пригорке близ вагона на колени и велела делать то, что делает она. А она перекрестилась, поклонилась до земли нашим солдатам и сказала: «Спасибо, родные, вы просто ангелы с неба, и Бог вас послал. Не будь вас, сгибли бы мы все». Потом, обращаясь к детям: «Дети, смотрите, запомните на всю жизнь – это наши спасители. И кланяйтесь им до земли». Тут женщина заплакала навзрыд, заплакали и дети, и все как один заплакали мы, остающиеся. Даже мои цинготники на нижней полке плакали не стыдясь.

https://e-libra.ru/read/430268-ryadom-s-aley.html

[belkafoto.livejournal.com]

Там меня и нашел мой бывший муж – Сергей Артоболевский. Все пассажиры вагона меня трогательно проводили, желая семейного счастья.

У меня было такое состояние, как будто моя настоящая жизнь кончилась и я стала участницей какого-то театрального действия. Сережа меня обнял, взял мой кустарный деревянный чемоданчик и повел на станцию. Шли рядом молча, боясь взглянуть друг на друга. Только когда мы уже сидели на противоположных скамьях в вагоне пригородного поезда, я робко, украдкой его оглядела. Он почти не изменился, только не было и тени прежней элегантности. Думаю, что он тоже только тогда осмелился меня разглядеть: мои американские рыжие военные сапоги, казенную юбку, застиранную футболку и тюремную телогрейку. Лишь волосы остались прежними – пышными и волнистыми.

Ада Александровна Федерольф-Шкодина

[belkafoto.livejournal.com]

Ада Александровна Федерольф-Шкодина (1901, Санкт-Петербург — 1996, Таруса) — узница ГУЛага и мемуаристка, известная своей многолетней близостью с Ариадной Эфрон, дочерью Марины Цветаевой, и воспоминаниями о ней.

Родилась в семье Александра Федерольфа, профессора медицины, и его жены, пианистки и преподавательницы музыки. Окончила гимназию и поступила на курсы иностранных языков, но в 1922 году вышла замуж за преподавателя-англичанина и уехала с ним в Лондон, где продолжила своё образование. В 1927 году после развода вернулась в СССР и до 1938 г. преподавала английский язык в Промакадемии, Институте красной профессуры, во Втором МГУ, в Институте философии, литературы и истории (ИФЛИ); учившаяся в ИФЛИ Елена Ржевская вспоминала: «Когда она появлялась на своих стройных и крепких спортивных ногах, внося атмосферу энергии, знаний и женского успеха, — вся группа, увлечённо глядя ей в рот, налету хватала пояснения»[1].

4 марта 1938 года Федерольф была арестована и заключена в Лубянскую тюрьму. Особым совещанием при НКВД СССР была осуждена по 58-й статье — ПШ (по подозрению в шпионаже) и приговорена к 8 годам лишения свободы. Отбывая срок на Колыме, вышла замуж за ссыльного Дмитрия Шкодина. В 1947 году получила разрешение выехать с места заключения и поселилась в Рязани, поступив преподавателем в Рязанский педагогический институт.

мой бывший муж – Сергей Артоболевский

[belkafoto.livejournal.com]

Первое, что было проще всего, это набрать воды в ванну и пойти мыться, оттянув, таким образом, разговор с Сережей. А после ванны, когда я в своем рваном халате сидела рядом с ним, он спросил, дошло ли его большое письмо, посланное на адрес дома инвалидов. Это письмо он написал только тогда, когда узнал, что я освободилась и получила паспорт. Он считал, что так будет легче для меня. В письме он писал, что три года боролся за меня, потом во время войны их институт эвакуировали в далекую Сибирь, что он женился и у него маленькая дочь. Молча, со спертым дыханием я все выслушала, сердце билось так сильно, что, казалось, это было слышно. И словно – жизнь оборвалась, меня не стало. Что было потом, я точно не помню.

На следующий день, когда пришел Сережа, я уже говорила в другом тоне, стараясь, чтобы он был только деловым.

Моему мужу Дмитрию Осиповичу Шкодину

[belkafoto.livejournal.com]

Свой паспорт я получила на Колыме. Моему мужу Дмитрию Осиповичу Шкодину, тоже отбывшему срок, предложили быть директором лагерного инвалидного дома в Магадане. С мужем мы были разными людьми, связала нас только общая трудная судьба.

Весной, когда открылась навигация, начальство решило отправить по домам первую, самую слабую партию инвалидов, а сопровождающим решили послать меня. Перед моим отъездом я попросила мужа дать развод. Подумав, он сказал: «Я это сделаю с одним условием: ты в Москве найдешь моего сына».

[belkafoto.livejournal.com]

Перед Алиным освобождением Муля договорился с Ниной Гордон, муж которой в то время жил в Рязани, что он поможет Але в первое время в незнакомом городе.

Иосифа Гордона Аля хорошо знала еще по Парижу. Их судьбы были схожи.

Он также вернулся в Москву, где работал с Алей в Жургазе. Секретарем-машинисткой там была Ниночка П. – хорошенькая, молодая, энергичная женщина. Довольно скоро Гордон и Нина стали мужем и женой. Аля дружила с ними.

В 1939 году Гордона арестовали, он отбывал срок в лагерях на севере. После освобождения, получив паспорт, запрещающий жить в Москве, уехал в Рязань со своей матерью. На выходные дни к нему приезжала Нина.

Когда Аля добралась до Рязани, первым, кто встретился ей в городе, был Юз – Иосиф Гордон. Аля шла по улице к справочному киоску, а навстречу с двумя полными ведрами от колодца – Юз.

Он устроился на работу, а жить ему разрешили «пока что» вместе с матерью в довольно странном полуподвальном помещении.

Встреча с Гордонами была большой радостью. Они, так же как и Аля, были абсолютно одиноки в этом городе. Рассказывая о своих злоключениях, Гордон повел показывать Але жилье. Когда Юз, смеясь, представлял ее матери, на той был изношенный французский халат, перчатки, из которых торчали пальцы в кольцах, а на голове – большой противогаз. Она резала лук и воспользовалась одним из кучи противогазов, которые лежали в углу. Сын с матерью к этому давно уже привыкли, а Аля с трудом удержалась от смеха. А из темного угла с кровати вскочила Нина и бросилась Але на шею.

необычайно привлекательная внешность

[belkafoto.livejournal.com]

В художественное училище Алю действительно приняли. Все было за нее: и специальное образование, и молодость, и необычайно привлекательная внешность. Портила, конечно, политическая сторона дела, но преподаватель был нужен, и с заведующим как-то договорились.

Ариа́дна Серге́евна Эфро́н

[belkafoto.livejournal.com]

Ариа́дна Серге́евна Эфро́н (5 [18] сентября 1912, Москва — 26 июля 1975, Таруса) — переводчица прозы и поэзии, мемуарист, художница, искусствовед, поэтесса (оригинальные стихи, кроме написанных в детстве, при жизни не печатались); дочь Сергея Эфрона и Марины Цветаевой.

27 августа 1939 года была арестована органами НКВД и осуждена по статье 58-6 (шпионаж) Особым совещанием на 8 лет исправительно-трудовых лагерей; под пытками вынуждена была дать показания против отца[5]. О гибели родителей в 1941 г. (мать покончила с собой в эвакуации в Елабуге, отец расстрелян) узнала не сразу.

Весной 1943 году Ариадна Эфрон отказалась сотрудничать с оперотделом лагеря (стать «стукачкой»), и её перевели на лесоповал в штрафной лагпункт Севжелдорлага. Актрисе лагерного театра Тамаре Сланской удалось попросить у кого-то из вольных конверт и написать гражданскому мужу Ариадны, Гуревичу: «Если Вы хотите сохранить Алю, постарайтесь вызволить её с Севера». Как пишет Сланская, «довольно скоро ему удалось добиться её перевода в Мордовию, в Потьму»[6].

После освобождения в 1948 году работала в качестве преподавателя графики в Художественном училище в Рязани[7].

С молодости у Ариадны Сергеевны было больное сердце, она перенесла несколько инфарктов[14].

Скончалась А. С. Эфрон в тарусской больнице от обширного инфаркта 26 июля 1975 года[14].

[belkafoto.livejournal.com]

Я в ту пору уже получила работу преподавателя английского языка в Рязанском пединституте (мне повезло: преподавателя вообще не было), и мне обещали комнату в преподавательском корпусе, так как у меня были муж и сын.

Директор института оказался очень добрым и умным человеком, который не побоялся меня взять на работу, хотя у меня не было почти никаких документов, даже диплом отняли при аресте.

Меня поселили в большой, хорошей комнате на третьем этаже общежития, и оставалось только привезти сюда Дмитрия и Юрочку. Наняла я в Москве грузовик, вещей взяла немного: диван, письменный стол, книжный шкаф, – и мы поехали в Рязань. Во всем этом мне помогал Сергей Артоболевский.

Студенты приняли меня хорошо. Я ничего не говорила о своей биографии, но в дальнейшем оказалось, что они все узнали, а поскольку половина из них имела репрессированных в семье, это не только не повредило их отношению ко мне, но вызвало особую доброжелательность.

Юру я устроила в школу, а Дмитрий нанялся мастером на сыроваренный завод.

[belkafoto.livejournal.com]

Начались репетиции. Дело осложнялось отсутствием декораций (скамейки, забор, кусты и так далее). И вот за всем этим я отправилась к режиссеру Рязанского театра. Режиссер оказался средних лет, привлекательным на вид, одетым просто, но по моде. Встретил он меня хорошо и отвел к себе в кабинет. В кабинете сел за письменный стол, предложив мне кресло. Я рассказала о себе, о работе и зачем пришла к нему:

– Не можете ли вы мне дать на время сценический инвентарь? Только платить мы не можем.

Режиссер молчит.

– Нам необходимы некоторые декорации: кусочек сада с забором, скамейкой и углом дома, крыльцо, выходящее на немощеную улицу с двумя керосиновыми фонарями… И транспорт, чтобы все это привезти.

– И все это даром, – весело сказал режиссер, разглядывая меня смеющимися добрыми глазами. – А еще вам нужно немного моей помощи и консультации.

Я пристально посмотрела на него, и мы оба дружно расхохотались.

– А теперь, – сказал режиссер, – слушайте меня. Увольняйтесь из института и идите ко мне работать. Три года я ищу себе помощника, и вот вы явились.

Я онемела. Всю жизнь я мечтала работать в театре, и вот теперь мне пришлось искать доводы, чтобы отказаться от этого предложения.

– У меня нет опыта, театрального образования, я преподаватель английского языка, и только…

– Все, что мне нужно от вас, вам дано Богом, – серьезно сказал режиссер.

Я с сожалением покачала головой:

– Знаете, что сейчас делают мои студенты? Сидят на подоконниках и ждут моего возвращения. Они верят, что я все устрою.

[belkafoto.livejournal.com]

В приемной тюрьмы меня обыскали, не раздевая догола,

[belkafoto.livejournal.com]

Была у нас маленькая, изящная Цецилия Бриль, жена председателя только что организованного показательного еврейского колхоза в Крыму. Что-то Бриль сделала, что не понравилось партийной организации, и всю семью арестовали. Мальчик, при котором родителей уже раз арестовывали, худенький, нервный, эмоциональный, бросился во время ареста к эмгебешнику и умолял взять и его вместе с матерью, потому что мать слабая, болезненная и отец всегда учил помогать ей. Рыдающего мальчика грубо отогнали, родителей увели. Рассказывая это, Бриль плакала, плакала, конечно, и вся камера. Страшно было, и когда матери получали письма от оставленных детей и читали их вслух камере. Письма эти раздирали душу, и мы часто после этого не могли спать.

[belkafoto.livejournal.com]

Была у нас замечательная, чистенькая и очень добрая Бабка-Лапка, так ее прозвали внуки. Арестовывали и ссылали ее уже дважды, но каждый раз, насушив сухарей, она возвращалась обратно. Прокурор, который ссылал ее в третий раз, просмотрев ее дело, сказал: «Пошлем теперь в такое место, откуда ты и за год домой не прибежишь».

[belkafoto.livejournal.com]

В одном из наших разговоров Аля потихоньку мне призналась, что один из проводивших допросы при ее первом аресте был Андрей Яковлевич Свердлов (сын Я. М. Свердлова), который учился когда-то вместе с Мулей в школе, потом продолжал дружить с ним и явно был в курсе их отношений с Алей. Андрей ее не бил, но был жесток на словах, подозрителен и вместе с тем спокойно равнодушен. «Меня это потрясло, – говорила Аля, – пожалуй, не меньше, чем сам факт ареста, и я до сих пор не понимаю, как это могло быть?! Ведь обвинения были сплошной ложью…»

[belkafoto.livejournal.com]

Я вошла. Кабинет был огромный, светлый, почти пустой, с портретом Сталина на стене и картой СССР. У стены против окна был большой письменный стол с креслом, а напротив, в некотором отдалении, стул для посетителя.

– Садитесь! – А сам начал выдвигать ящики стола и что-то искать. Я рассматривала прокурора. Это был уже полнеющий блондин в новой, хорошо подогнанной форме с погонами и петлицами. Обыкновенное, хорошо выбритое лицо с пустыми равнодушными глазами. Из стола он вынул мое дело, а потом достал из нагрудного кармана зубочистку и, немного рыгая, начал ковырять ею в зубах. Руки были чистые и холеные. Явно только что пообедал…

– На что жалуетесь?

– Я ни на что не жалуюсь, а пришла к вам узнать, в чем меня обвиняют и что меня ждет.

Он полистал мое дело, а потом взглянул на карту на стене.

– Против вас у меня материалов нет! – Немного подумав: – Достаньте справку, что вы не были женой вашего первого мужа – англичанина!

Я чуть не задохнулась от наглого, циничного предложения.

– Я такой справки достать не могу! Он, глядя мимо меня на карту:

– Но вы же интеллигентная, образованная женщина, должны понять, что иначе вам предстоит ехать туда, где очень холодно или очень жарко!

Он нажал звонок под крышкой стола и бросил вошедшему конвоиру:

– Отведите обратно!

[belkafoto.livejournal.com]

Мы вышли через какие-то проходы вместе с конвоиром во двор. Почти у самого выхода стояла глухая черная большая машина вроде автобуса. Конвоир откинул ступеньки и подтолкнул меня вверх. Посредине – железный проход с узкими металлическими шкафами по стенкам. Он открыл запор крайнего шкафа-ящика, похожего на стоячий гроб, чуть освещенного из дверного проема. Я вошла. Конвоир тут же захлопнул за мной дверь. Я осталась одна. Огляделась и ощупала свой гроб. Он был тесный, чуть выше меня, и, вытянув руку, можно было упереться в потолок. Весь железный, гладкий, невероятно узкий. Окна не было, вентиляции тоже, и потому воздух был тяжелый, с запахом железа. Можно было только стоять, вытянув руки вдоль тела, или присесть на корточки, но не садиться, так как ноги было некуда девать…

Так я простояла минут пять, удивленная, что меня посадили в машину, хотя сюда мы пришли из камеры какими-то внутренними переходами минут за пять-шесть. Было тихо – ни звука снаружи. И тут на меня напал страх, какого я еще никогда не испытывала. Сначала я себя успокаивала мыслью, что убить не могут, надо, чтобы был прочитан приговор; перевести в другую тюрьму не могут – не приказали взять вещи… О воле не может быть и речи. Так что же это?! От затылка к ногам пополз, как змея, холод, голова стала тяжелой, ослабели колени. Спина сделалась мокрой и липкой. Сдерживала желание кричать и бить кулаком в стену…

Прошло еще какое-то время – оно мне показалось очень долгим (на самом деле миновало, наверное, десять минут), послышались какие-то приглушенные голоса и движение. Кто-то поднялся в машину – послышалось щелканье новых запоров. Потом все стихло и конвоир замкнул наружную дверцу машины. Когда потихоньку двинулись и пришел ток воздуха, стало легче дышать. Ехали с остановками минут двадцать, кого-то выводили, щелкала дверь, и ехали дальше. Последней была я. Вывели из машины прямо в какой-то служебный вход, где не было решеток и конвоир стоял у стола с графином и стаканом, на полу был половичок, на окне – какой-то растущий зеленый куст. На стене – портрет Ленина.

Эта мирная обстановка довершила мое «выздоровление». «Господи! Почти родной дом!…»

Нашей радостью была Данута

[belkafoto.livejournal.com]

Нашей радостью была Данута, попавшая к нам в угол шестнадцатилетняя девочка из Прибалтики. Чистенькая, аккуратная (несмотря на условия, в которых мы жили), она была вся какая-то вязаная. На ней были вязаный свитер, вязаные тапочки, вязаный колпачок, вязаное одеяло и вязаный мешочек с помпончиками для туалетных принадлежностей. Единственная дочь из очень хозяйственной, трудолюбивой семьи. Ее арестовали как раз в тот момент, когда она несла еду «зеленым братьям». Был суд, и очень скоро ее приговорили к десяти годам лагерей. Дануте в ее шестнадцать лет это казалось чем-то совершенно неправдоподобным. Но, подсчитав, что через десять лет ей будет только двадцать шесть и вполне можно выйти замуж и иметь семью, она успокоилась, была весела и приветлива.

[belkafoto.livejournal.com]

Вот то, что Аля рассказала мне о Муле Гуревиче и его семье.

…Семья Гуревичей в царское время жила в черте оседлости, отец был хорошим инженером, но не имел права работать в крупном городе, и они эмигрировали в Америку. Им повезло. Отец нашел работу по специальности, к тому же хорошо оплачиваемую. Гуревичи сняли подходящую квартиру и своих двух сыновей поместили в хорошую платную школу. Жили благополучно и обеспеченно. Дома говорили по-русски и, не признаваясь в этом друг другу, скучали по России.

После революции отец сразу же решил возвратиться на родину. Мальчики в это время – старший Самуил и младший Александр – были уже школьниками старших классов.

Отец очень скоро получил визу на въезд всей семьи в Москву. Было трудное время, но все же им дали квартиру.

Самуил проявил необычайные языковые способности и уже к моменту приезда в Москву не только блестяще владел английским, но и знал французский. В те годы в Москве было мало людей, знающих английский язык, и потому Муля легко устроился на работу в Жургаз и издательство «Московские новости». Его ум, литературные способности и трудолюбие сразу были отмечены. Ему поручали статьи, обзоры, критические заметки, а главное – всевозможные встречи с иностранцами. Обладая приятной внешностью, веселым нравом, он был общительным человеком, встретил студентку-медичку, на которой довольно легкомысленно и скоропалительно женился. Молодой чете дали в коммунальной квартире комнату, через год родился сын. Затем, прожив некоторое время, муж и жена убедились, что они совершенно разные люди, и каждый стал жить своей жизнью. О разводе в то время как-то не думали, и Самуил поселился в общежитии издательства, оставив жене и сыну комнату.

В 1937 году в это же издательство приняли на работу только что приехавшую из Франции Алю. Она была хороша собой и обращала на себя внимание элегантностью, выделявшей ее среди плоховато одетых советских женщин. Настроение у Али было прекрасное. Все казалось необычайно новым и интересным. Ее посылали на новостройки, спортплощадки, молодежные собрания, о которых она как корреспондент газеты писала остроумные, интересные очерки, снабжая их зарисовками. Работой ее в издательстве были довольны и хорошо оплачивали.

В те годы было принято коллективное обсуждение всех поступков молодых партийцев. Алю это отталкивало, и она предпочитала на таких сборищах не бывать. Но однажды, приехав с новым репортажем, она случайно попала на собрание, где вынесли порицание за какой-то поступок Гуревичу, который сидел смущенный, встревоженный и вскоре вышел. Аля тоже ушла, чтобы отдать привезенную работу, а затем решила зайти в буфет. Буфет был совершенно пуст, если не считать одинокой фигуры понуро сидевшего за крайним столиком человека. Она узнала Гуревича; он даже не поднял головы при ее появлении. Тогда Аля, выпив какого-то морса, купила апельсин, осторожно положила его на столик, за которым сидел Гуревич, и тотчас тихо вышла.

Потом буфетчица рассказывала Але, что Гуревич, схватив апельсин, выскочил на улицу, бегал с ним туда-сюда, но Аля исчезла. Так состоялся первый контакт… Потом знакомство, потом сближение двух одиноких людей. Ходили вместе обедать, а после работы шли сидеть и разговаривать на уединенную скамеечку около Страстного монастыря или на бульваре. Было радостное узнавание друг друга. Встречаться, кроме скамеечки, было негде. Муля ночевал в общежитии, а Аля – на даче в Болшеве, которую Сергею Яковлевичу Эфрону дали после возвращения из Франции.

Вскоре Аля поняла, что это – настоящая, сильная любовь, и была очень счастлива.

они остались друзьями

[belkafoto.livejournal.com]

В дальнейшем Муля узнал ее адрес в Коми. Письма его были всегда полны бодрости и уговоров, что эта трудная полоса должна кончиться, только не надо отчаиваться и падать духом. Надо работать и беречь свое здоровье. В письмах были горячие слова о любви, тоске и страхе за нее. Подпись была всегда: «Твой муж Муля». Писал Муля в лагерь в 1939-м, 40-м, 41-м и 42-м годах. Писать становилось труднее, угрожали отобрать партбилет. В 1943 году письма прекратились. Перед эвакуацией в Елабугу он помогал Марине Цветаевой и какое-то время поддерживал Мура, когда тот остался один. После Алиного освобождения Муля помогал ей, было несколько встреч, но семья не сложилась, они остались друзьями. Уже в туруханскую ссылку от него пришла какая-то открытка. Было это в начале 1950 года. В открытке он говорил Але, чтобы она всегда помнила, что была единственной, всегда им любимой женщиной; что тучи над его головой сгущаются и что вряд ли он сможет написать еще.

Муля был арестован в 1950 году. В 1952 году он был расстрелян.

больше уже выдержать нельзя.

[belkafoto.livejournal.com]

1…В первых числах января 1949 года меня арестовали в третий раз и отвезли сперва в Сумскую внутреннюю тюрьму, затем в Харьковскую пересыльную, а летом я оказалась на пересылке в Куйбышеве. Здесь уже стало абсолютно ясно, что собирают со всего Союза «повторников», т.е. людей, освободившихся из лагерей и где-то поселившихся, за очень редкими исключениями – лишь в «малых городах», поселках или просто селах… (Для государства и это было слишком большой вольностью.) Как огромным неводом, нас вылавливали, арестовывали, опять начинали следствие, пытались найти новую вину. Некоторым – находили. Давали опять «срок». «Таких как вы, – сказал мне следователь, – слишком рано выпустили из лагеря». Теперь посылали на вечное поселение подальше. Главным образом, в широко раскинувшийся Красноярский край.
.........................
И еще была одна договоренность: если почувствуем, что опять начинаются очередные «мероприятия» для «повторников» – сразу даем знать друг другу любым путем и кончаем с собой. Тогда, казалось, больше уже выдержать нельзя. (От ред. – Зоя Марченко. Из неопубликованных воспоминаний.)

[belkafoto.livejournal.com]

при первых же попытках достать какую-нибудь работу.

Мы ходили из конторы в контору, из двери в дверь и просили любую работу. Всюду отказ. Вежливый, категоричный, с настороженным взглядом.

Мы не давали себе отдыха, ходили и просили как заводные, чтобы не потерять решимость, вызванную отчаянием. Помню, как в захудалой маленькой редакции, где был всего один работник – хромой инвалид, Аля, собрав все свое мужество, говорила, что она график, хорошо знает печатное дело, что даже попросит прислать привезенные ею из Парижа клише и инструменты. Я чувствовала, что долго она такой пытки не выдержит, что ей уговаривать и унижаться – горше голода и холода. Она не жаловалась, только еще больше бледнела и замыкалась.

Так прошло дня два-три, после которых я начала действовать как одержимая. Останавливала людей на улице, просила, умоляла, мне казалось, что я стену прошибить могу своими словами – ведь люди все-таки! И наконец я добыла себе работу ночной судомойки в столовой аэропорта, а Аля устроилась уборщицей в школе.