![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
arbeka"Когда Валентин брал в руки дорогой инструмент, тётя затыкала уши. Он не выучился играть даже гаммы, а со временем продал ценную мандолину за копейки.
А вот брат Женя с детства полюбил музыку. Много лет спустя Надежда Рогинская, свояченица Ильи Ильфа, восхищалась музыкальными талантами младшего Катаева. По ее словам, Евгений “обладал редким музыкальным дарованием”. Прекрасно и даже “в совершенстве” играл на рояле, “страстно любил музыку и пение”. Ей рассказал Евгений и о мечте своего детства: он всерьез готовился к карьере дирижера.[18]
Мечта не сбудется. Подростком или юношей Евгений перенесет “простуду”, то есть грипп или ОРВИ. Осложнения будут очень тяжелыми. Он потеряет обоняние и станет глухим на одно ухо. Рогинская познакомилась с младшим Катаевым в конце двадцатых, так что частичная глухота и отсутствие обоняния остались на всю жизнь. И понятна тогда фраза Ильи Ильфа, которая относится к лету 1927 года: “Женя всё время сидит ко мне ухом, которое не годится”[19]. Виктор Ардов вспоминает манеру Евгения Петровича “обращать в сторону говорящего правое ухо (на левое ухо он плохо слышал)”[20].
Почти все более или менее достоверные сведения о детстве Жени Катаева мы знаем из мемуарной и художественной прозы его старшего брата.
http://www.flibusta.is/b/855619/read
Сергей Беляков 2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории
А вот брат Женя с детства полюбил музыку. Много лет спустя Надежда Рогинская, свояченица Ильи Ильфа, восхищалась музыкальными талантами младшего Катаева. По ее словам, Евгений “обладал редким музыкальным дарованием”. Прекрасно и даже “в совершенстве” играл на рояле, “страстно любил музыку и пение”. Ей рассказал Евгений и о мечте своего детства: он всерьез готовился к карьере дирижера.[18]
Мечта не сбудется. Подростком или юношей Евгений перенесет “простуду”, то есть грипп или ОРВИ. Осложнения будут очень тяжелыми. Он потеряет обоняние и станет глухим на одно ухо. Рогинская познакомилась с младшим Катаевым в конце двадцатых, так что частичная глухота и отсутствие обоняния остались на всю жизнь. И понятна тогда фраза Ильи Ильфа, которая относится к лету 1927 года: “Женя всё время сидит ко мне ухом, которое не годится”[19]. Виктор Ардов вспоминает манеру Евгения Петровича “обращать в сторону говорящего правое ухо (на левое ухо он плохо слышал)”[20].
Почти все более или менее достоверные сведения о детстве Жени Катаева мы знаем из мемуарной и художественной прозы его старшего брата.
http://www.flibusta.is/b/855619/read
Сергей Беляков 2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории
no subject
Date: 2026-01-11 08:00 pm (UTC)Прототип Пчелкина и Бачея был ранен в верхнюю треть бедра, осколок прошел навылет. Рану будут лечить в тыловом госпитале в Одессе, Валентина Катаева наградят первым офицерским орденом – Святой Анны 4-й степени. Это были финифтяный красный крест в золотом поле (прикреплялся к эфесу сабли), красный темляк и гравировка на эфесе “За храбрость”. Сохранились даже наградные документы: приказ по 4-й армии № 5247 от 5 сентября 1917 года.
Награждение любым офицерским орденом меняло социальный статус человека: он получал личное дворянство. Кроме того, Катаева представили к очередному воинскому званию – подпоручика. Ему полагались и денежные выплаты за ранение – от Красного Креста и от ведомства императрицы Марии Фёдоровны. Удивительная щедрость армейского командования, прежде обходившего Катаева наградами.
Почти во всех биографиях писателя говорится, что Катаев награжден двумя солдатскими Георгиевскими крестами.[143] Но в его послужном списке от 29 июля 1917 года этих наград – нет.[144] Не нашел их и Сергей Шаргунов, когда работал над фундаментальной биографией писателя. В смутное революционное время, предположил Шаргунов, бумаги могли просто потеряться. Наконец, добавляет биограф, “представить к Георгию не всегда означало его дать…”.[145] Последнее весьма вероятно. Если наградные документы и сохранились, их еще предстоит найти. Но, так или иначе, в 1917-м война для Валентина закончилась.
Для России она тоже заканчивалась.
no subject
Date: 2026-01-11 08:12 pm (UTC)Пока Катаев воевал, литературная жизнь Одессы развивалась и усложнялась. Своего толстого журнала не было, но появились литературные альманахи: “Серебряные трубы”, “Авто в облаках”, “Седьмое покрывало”. Обложки к ним под псевдонимом Сандро Фазини рисовал художник Срул Файнзильберг, сын бухгалтера Сибирского банка. Его старший брат Мойше-Арн (русские звали его Михаилом) станет фотографом и художником-графиком. Младший брат, Беньямин Файнзильберг, – инженером. Еще одного брата звали Иехиел-Лейб. Он проживет меньше всех, но обретет бессмертие под псевдонимом Илья Ильф. В это время он уже пробует писать, но в литературном мире Одессы его имя пока неизвестно.
Центром литературной жизни Одессы в конце 1917-го и в 1918-м были два конкурирующих литературных общества – “Бронзовый гонг” и “Зеленая лампа”.[161] Имена участников “Бронзового гонга” известны сейчас лишь одесским краеведам и немногим историкам литературы: Леонид Ласк, Эммануил Бойм, Леонид Кельберт. Другое дело – их конкуренты из общества “Зеленая лампа”: Эдуард Багрицкий, Юрий Олеша, Валентин Катаев, Александр Биск, Семен Кессельман, Анатолий Фиолетов, Аделина Адалис.
Аделине Адалис, “музе Черного моря”, было в начале 1918-го всего семнадцать лет. Кажется, все, кто пишет о “Зеленой лампе”, упоминают ее “египетский профиль” и накрашенные ногти “цвета черной крови”. Через два года Аделина Адалис переедет в Москву, где познакомится с Валерием Брюсовым и Мариной Цветаевой. С Цветаевой они станут приятельницами. Марина Ивановна даже расскажет о ее внешности: “У Адалис <…> лицо было светлое, рассмотрела белым днем в ее светлейшей светелке во Дворце Искусств <…>. Чудесный лоб, чудесные глаза, весь верх из света. И стихи хорошие, совсем не брюсовские, скорее мандельштамовские, явно-петербургские”.[162]
Валентин Катаев приходил на собрания “Зеленой лампы” в офицерском френче, “весело щурил монгольские глаза, походя острил и сыпал экспромтами. Всегда шумливый, категоричный, приподнятый, он любил читать свои стихи, тоже приподнятые, патетические. И когда начинал читать, глаза его расширялись, голос звучал сочно и глубоко”[163], – вспоминал критик Ершов.
no subject
Date: 2026-01-11 08:23 pm (UTC)Судьба Одессы сложилась иначе. Здесь ход истории ненадолго изменили четыре человека.
Первый – бывший депутат бывшей Государственной думы, один из лидеров фракции русских националистов Василий Шульгин, идеолог Белого движения, особа, приближенная к генералу Деникину. Маленький, с усами опереточного комика или циркового борца, он один стоил тысяч царских офицеров, что безропотно подчинились большевикам.
Второй – генерал-майор Алексей Гришин-Алмазов, один из организаторов белой гвардии в Сибири, бывший командующий Сибирской армией. Он покинул Омск, чтобы принять участие в совещании лидеров Белого движения и представителей союзников по Антанте в румынских Яссах. В Одессу попал на обратном пути.
Третий – французский дипломатический чиновник и офицер французской разведки Эмиль Энно. Энергичный и смелый, он заметно превысил свои полномочия и действовал не столько во имя интересов Франции, сколько ради своих русских друзей-белогвардейцев.
Четвертый, точнее, четвертая – секретарша, а позднее жена Эмиля Энно Евгения Марковна Погребинская. Крещеная еврейка, она оказалась убежденной русской патриоткой и оказывала на мужа такое влияние, что превратила его в настоящего русофила.
Шульгин и Гришин-Алмазов были людьми дела. В отличие от героев Булгакова, они не болтали о том, как плох Скоропадский, как ужасен Петлюра и как не нравятся им украинские националисты. Они – действовали.
no subject
Date: 2026-01-11 08:27 pm (UTC)no subject
Date: 2026-01-11 08:34 pm (UTC)4 (по другим данным – 6) апреля атаман Григорьев въехал в Одессу на белом коне (по другим источникам, на автомобиле).
По словам Шульгина, большевики удивили идеальным порядком. Он ожидал увидеть орды дикарей и грабителей, а в город вступили русские солдаты – Шульгин, как русский националист-имперец, считал русскими всех украинцев. Но “…красноармейцы отряда Григорьева были украинцами”[191], – писал Валентин Катаев – и был прав: Григорьев набирал своих хлопцев в больших и богатых украинских селах.
Войска Григорьева шли молчаливо, только колыхались бесконечные ряды штыков. Затем полковые музыканты заиграли “Интернационал”. Гимн большевиков вполне соответствовал событию: помимо украинцев и атамана Григорьева, в Одессу вошли и китайцы, и матросы-черноморцы, среди которых хватало и русских, и тех же украинцев.
Опустел порт. Ушли почти все иностранные пароходы. Уличные мальчишки вместо “Одесского листка” продавали “Известия Совета рабочих и солдатских депутатов”. На улицах появились милиционеры, “очень похожие на прежних городовых”[192]. На перекрестках начали проверять документы.
Порядок продержался недолго. Уже 2 мая грянул еврейский погром, которых не было и при белогвардейцах.
“Еврейский погром на Большом Фонтане, учиненный одесскими красноармейцами, – записывает Бунин. – <…> убито 14 комиссаров и человек 30 простых евреев[193]. Разгромлено много лавочек. Врывались ночью, стаскивали с кроватей и убивали кого попало. Люди бежали в степь, бросались в море, а за ними гонялись и стреляли, – шла настоящая охота. <…> Убит Моисей Гутман, биндюжник, прошлой осенью перевозивший нас с дачи, очень милый человек”.[194]
no subject
Date: 2026-01-11 08:38 pm (UTC)Скоро, однако, Катаев вполне освоился в новой реальности.
no subject
Date: 2026-01-11 08:40 pm (UTC)Из дневника Веры Муромцевой-Буниной: “Народу было много. Просили председательствовать Яна. Он отказался. Обратились к Овсянико-Куликовскому, отказался и он. Согласился Кугель. Группа молодых поэтов и писателей, Катаев, Иркутов, с острым лицом и преступным видом, Олеша, Багрицкий и прочие держали себя последними подлецами, кричали, что они готовы умереть за советскую платформу, что нужно профильтровать собрание, заткнуть рты буржуазным, обветшалым писателям. Держали себя они нагло, цинично и, сделав скандал, ушли. Волошин побежал за ними и долго объяснялся с ними. Говорят, подоплека этого такова: во-первых, боязнь за собственную шкуру, так как почти все они были добровольцами, а во-вторых, им кто-то дал денег на альманах, и они боятся, что им мало перепадет…”[200]
no subject
Date: 2026-01-13 04:12 am (UTC)no subject
Date: 2026-01-13 04:21 am (UTC)Борис Георгиевич Вершинин сделает в советской стране блестящую карьеру. Будет военным атташе в Великобритании, потом – в Германии, генерал-инспектором автобронетанковых войск, получит два ордена Ленина. Валентина Катаева он со временем найдет и постарается выяснить: что же произошло на самом деле с его батареей в июне 1919-го?
В июне 1919-го Катаева в белую армию то ли не взяли, то ли он сам не захотел тогда к ней присоединиться. Его, очевидно, просто отпустили на все четыре стороны. Катаев решил вернуться в Одессу. На обратном пути заехал в Полтаву, о чем мы знаем благодаря неуемной энергии Валентина Петровича и его привычке использовать для творчества всякую возможность.
В Полтаве жил Владимир Галактионович Короленко, писатель и публицист. Он был известен всей России как человек исключительной честности и порядочности, образец благородного интеллигента, идеальное воплощение лучших человеческих качеств. Короленко не смели арестовывать ни красные, ни белые, ни германские оккупанты.
Катаев почти напросился на встречу с писателем, никак не ожидая, что Короленко читал его рассказы. В их последнюю встречу Владимир Галактионович спросил, кого из современных литераторов любит Катаев, и одобрил его вкус: “Учитесь у Бунина, он хороший писатель”[204].
тот самый “Очаков”
Date: 2026-01-13 04:22 am (UTC)Летом 1919-го белые развернули широкомасштабное наступление на Украине. В конце августа они начали операцию по взятию Одессы.
22 августа в Одесский залив вошла русско-британская эскадра во главе с флагманом Белого Черноморского флота крейсером “Кагул”. Так назывался теперь “Очаков”, тот самый “Очаков”, на котором в ноябре 1905 года лейтенант Шмидт поднял адмиральский флаг и красное знамя. Теперь крейсер сражался против революции.
no subject
Date: 2026-01-13 04:25 am (UTC)Вооруженными силами красных в районе Одессы командовали Иона Якир и Ян Гамарник, но их положение было отчаянным. С севера наступали петлюровцы. Красная конница ушла на восток – к махновцам, перешла на сторону батьки. Якир во главе остатков большевистских войск оставил Одессу. Власть белых в городе была восстановлена. А Валентин вновь надел погоны Добровольческой армии
no subject
Date: 2026-01-13 12:11 pm (UTC)Неужели Венгржановская тоже разденется на глазах у всех?
…Сначала с усилием снимет через голову тесное гимназическое платье с узкими рукавами, потом рубашку, кружевные панталоны, чулки на еще детских резиновых подвязках. Маленькие груди. Немытое тело. Каштановый пушок. Гусиная кожа…”[243]
Этот образ – составной. Главной “шпионкой” в семье Венгржановских была 23-летняя Анна, но гимназическое платье и чулки на “еще детских” подвязках, скорее всего, носила не она, а ее восемнадцатилетняя сестра Елена. Чекисты расстреляли всю семью
no subject
Date: 2026-01-13 12:29 pm (UTC)no subject
Date: 2026-01-13 12:31 pm (UTC)no subject
Date: 2026-01-13 08:23 pm (UTC)“На Арбате 54 гастр<ономических> магазина: дома извергают продовольствие. Всех гастр<ономических> магаз<инов> за последние три недели 850. На Тверской гастрономия «L’Estomac»[324]. Клянусь! <…> Голодных много, но они где-то по норам и трущобам, видимость – блистательна”, – писала Марина Цветаева Максимилиану Волошину еще в ноябре 1921-го.[325] Михаил Булгаков воодушевлен переменами: “Кондитерские на каждом шагу. <…> Полки завалены белым хлебом, калачами, французскими булками. Пирожные бесчисленными рядами устилают прилавки. <…> горы коробок с консервами, черная икра, семга, балык, копченая рыба, апельсины”.[326]
А как жила в это время Одесса? Как ни странно, почти так же, как в 1920-м. Даже хуже. В 1921–1922-м засуха и массовое изъятие хлеба во время продразверстки спровоцировали голод. Больше всего пострадали Поволжье и южный Урал, но голодала и немалая часть Украины. В Одессу тянулись “толпы голодающих крестьян”[327], но и одесситам пришлось несладко. По данным одесского губстатбюро, в январе 1922-го в Одессе родился 231 человек, а умерло – 2271. В феврале на 173 рождения – 2825 смертей. В марте на 161 родившегося – 3606 умерших. В апреле 1922-го родилось всего 69 человек, умерло – 749[328]. “Я переступал через трупы умерших от голода людей”[329], – вспомнит много лет спустя Евгений Петров.
В Одесском зверинце (зоопарке) умерли почти все животные. Выжили, несмотря на голод и холод, только два медведя, лиса, орел и попугай.[330]
no subject
Date: 2026-01-13 08:27 pm (UTC)Впрочем, перед отъездом Катаев-младший еще колебался. Судя по письмам его тети, Елизаветы Бачей, они обсуждали вопрос или переезда Евгения в Полтаву (но сама тетя отговаривала от этого шага), либо возвращения Елизаветы в Одессу. Отъезд любимого племянника в Москву станет для нее сюрпризом, причем неприятным: “Твое письмо от 19 IX – меня крайне удивило: как после такой заботливой переписки, настоятельной подготовки к моему переезду в Одессу, сознательной необходимости в нашей совместной жизни, ты при первом представившемся случае забыл всё и отмоторил в Москву! Если бы ты не был такой длинной жердью – я сказала бы, что ты большой поросенок”[340].
no subject
Date: 2026-01-15 03:42 am (UTC)Поездки за границу, большие тиражи, слава – всё это пока для Катаева в мечтах. Мир принадлежит Эренбургу, а не ему. 27 июля 1924 года Валентин пишет Анне Коваленко: “Я сделался, не заметив этого, мелкой газетно-журнальной сошкой. Я за последний год – ничего не написал настоящего. Меня это так мучит, что нельзя передать <…>. Максимум, что я могу зарабатывать в месяц, – это 150 рублей – и это при невероятном напряжении (и отчаянной халтурой!)”.[377]
no subject
Date: 2026-01-15 03:44 am (UTC)Труд и энергия Катаева были вознаграждены.
Ненадолго задержавшись у Андрея Соболя, он вскоре нашел квартиру.
До революции в Москве была удобная система сдачи жилья, которая позволяла не тратить лишних денег даже на газетные объявления. На дверях подъездов висели квадратные наклейки: красные – сдается квартира, зеленые – сдается комната[378]. Военный коммунизм убил этот бизнес, в первые месяцы нэпа он только-только начал оживать.
Катаев снял не комнату, а целую небольшую квартиру в Мыльниковом переулке[379], дом 4, на первом этаже. Это на Чистых прудах. Первый московский адрес Валентина Петровича, и воистину легендарный.
no subject
Date: 2026-01-15 03:48 am (UTC)Оборванец с живыми, веселыми глазами остался в прошлом. На фотографиях середины двадцатых Катаев одет в элегантный костюм, приличное пальто. На голове давно уже не феска, не гимназическая фуражка. Теперь он носит или шляпу интеллигента, или кепку, тоже вполне приличную.
И обедал Катаев неплохо, даже по столичным меркам. Домработницу посылал в “Елисеевский”, лучший магазин столицы, и она покупала для Катаева и его друзей икру, ветчину, колбасу, сардинки, свежие батоны, а также тарань, козий сыр, соленые огурцы.[388] Специально для Михаила Булгакова, с которым Катаев познакомился в редакции газеты “Гудок”, припасали сыр “Чеддер”, пили настоящий португальский портвейн. Видел бы отец, приучавший сыновей к трезвости и с трудом согласившийся купить портвейн даже по рекомендации доктора![389]
Денег хватало не только на хорошую квартиру, хороший стол, дорогие вина, на девушек, о чем речь впереди. В Москве эпохи нэпа снова заработало казино – и Катаев стал игроком, что подтверждается не только его мемуарной прозой.
no subject
Date: 2026-01-15 03:49 am (UTC)Давно ли он приехал в Москву с корзинкой рукописей, что запиралась вместо замочка карандашом!
no subject
Date: 2026-01-15 03:52 am (UTC)“Наши юные подруги были малоразговорчивы, ненавязчиво нежны, нетребовательны, уступчивы и не раздражали нас покушениями на более глубокое чувство, о существовании которого, возможно, даже и не подозревали.
Иногда они приходили к нам в Мыльников переулок, никогда не опаздывая, и ровно в назначенный час обе появлялись в начале переулка – беленькие и нарядные. <…>
Однажды, посмотрев в окно на садящееся за крыши солнце, он (ключик-Олеша. – С. Б.) сказал:
– Сейчас придут флаконы.
Так они у нас и оставались на всю жизнь под кодовым названием флаконы, с маленькой буквы”.[
no subject
Date: 2026-01-15 04:04 am (UTC)“– Ты что же это? Рассчитываешь сидеть у меня на шее со своим нищенским жалованьем?
Мой брат побледнел от оскорбления, потом покраснел, но сдержался и, еще сильнее стиснув зубы, процедил, с ненавистью глядя на меня:
– Хорошо. Я напишу. Говори, что писать.
– Напиши про Гуся и доски.
– Сколько страниц? – спросил он бесстрастно.
– Шесть, – сказал я, подумав.
Он сел за мой письменный столик между двух окон, придвинул к себе бумагу, обмакнул перо в чернильницу и стал писать – не быстро, но и не медленно, как автомат, ни на минуту не отрываясь от писания, с яростно-неподвижным лицом, на котором я без труда прочел покорность и отвращение.
Примерно через час, не сделав ни одной помарки и ни разу не передохнув, он исписал от начала до конца ровно шесть страниц и, не глядя на меня, подал свою рукопись через плечо.
– Подавись! – тихо сказал он.
У него оказался четкий, красивый, мелкий почерк, унаследованный от папы. Я пробежал написанные им шесть страниц и с удивлением понял, что он совсем недурно владеет пером. Получился отличный очерк, полный юмора и наблюдательности.
Я тотчас отвез его на трамвае А в редакцию «Накануне», дал секретарю, причем сказал:
– Если это вам даже не понравится, то всё равно это надо напечатать. Вы понимаете – надо! От этого зависит судьба человека”.[410]
Рукопись из московской редакции “Накануне” отправили на “юнкерсе” в Берлин. Рассказ под названием “Гусь и украденные доски” напечатали в рубрике “Уездные очерки” 9 марта 1924 года. Выплатили автору солидный гонорар – три червонца, которые в то время свободно обменивались на золото.
Однако это был вовсе не первый опубликованный рассказ Евгения.
Хотя о первых шагах в литературе Катаев-младший написал совсем мало, но даже сохранившиеся несколько строчек позволяют уточнить и заметно дополнить рассказ Катаева-старшего: “Мой брат Валя. <…> Мы выходим в город. Валя водит меня по редакциям. <…> Знакомства первого дня. Зозуля. Марцелл Рабинович[411]. «Огонек», театральный журнал, «Крокодил», «Накануне»”.[412]
Ефим Зозуля – журналист и прозаик, заведующий редакцией журнала “Огонек”, друг и соратник Михаила Кольцова, гения советской пропаганды. Вместе с Кольцовым Зозуля воссоздал этот журнал весной 1923 года. Долгая и славная история “Крокодила” только начиналась, и Евгений Петров сыграет в ней свою роль, как и в истории журнала “Огонек”. А тогда, осенью 1923-го, Катаев только-только привел брата к “оазисам, где брызжут светлые ключи гонорара под широколиственной сенью”[413] журналов и газет с хорошим финансированием.
no subject
Date: 2026-01-15 04:08 am (UTC)Материальный успех придет позже, в 1927–1928-м. В 1924–1925-м жить на гонорары Петров еще не мог. Он оставался в квартире брата, чем, конечно, стеснял молодоженов. “Неужели же живете втроем в одной комнате? Для меня лично такое трио с молодой женщиной кажется довольно неудобным”[419], – ужасалась тетя Лиля. Она уже не надеялась увидеть своих племянников, но братья Катаевы как-то устроили ее приезд из Полтавы в Москву.
no subject
Date: 2026-01-15 04:11 am (UTC)“Тамару и Женю надо ликвидировать, – писал Катаев жене, уехавшей в Одессу. – Я их очень люблю, но тебя и себя я люблю больше. Тут ничего не поделаешь. Ах, если бы ты знала, как мне хочется, чтобы мы с тобой были одни. Ты понимаешь, как это чудесно. А то мы любим друг друга, как мыши. <…> никаких компромиссов тут быть не может. Я измучился, измотался. Я не могу даже читать. А ведь время идет и возвратить его нельзя. Ведь ты не хочешь, чтобы я сделался злым, желчным, грубым «отцом семьи», вытягивающим на своей шее много народу? Я предлагаю такую вещь: при первых же крупных деньгах Тамару – в Одессу, а Женю – в Полтаву. Тут нельзя сентиментальничать… Я ни Жене, ни Тамаре об этом не говорил, и мне трудно заговорить об этом. Пока буду молчать. А потом, когда будут деньги, – само устроится. Это категорическое мое решение”.[420]
Катаева можно понять. Он безумно влюблен в молодую жену, а влюбленный всё оценивает иначе. Любимая женщина вытесняет из души и долг перед родными, и привязанность к близким. Брат Женя и рад бы переехать, только летом 1924-го такой возможности не было. Начинается расцвет, или, как тогда говорили, “угар” нэпа, но для писателей это время оказалось не самым счастливым. Госфинансирование литературы на минимуме, а читатели не готовы расстаться с кровными червонцами ради имен, которых они прежде не слышали. “Везде мечутся писатели, у которых абсолютно нет монеты. Жалкое зрелище”, – писал Катаев-старший жене 5 июня 1924 года.
Если даже старшему было нелегко, то младшему тем более. Впрочем, Валентин Катаев так и не решился отправить брата в Полтаву.
no subject
Date: 2026-01-15 04:13 am (UTC)В 1924 году Катаев-младший начал работать в редакции иллюстрированного сатирического журнала “Красный перец”. Это было приложение к газете “Рабочая Москва”. Тираж сравнительно небольшой для тех лет – 30 000.
Для “Красного перца” писал не только мало кому известный Михаил Булгаков, но и Владимир Маяковский, звезда советской литературы. Печатались в “Красном перце” Юрий Олеша и Валентин Катаев – он даже работал в “Перце” некоторое время. Видимо, старший брат и здесь помог младшему. А Петров, в свою очередь, пригласил в журнал своего одесского приятеля Александра Козачинского. Отсидев в 1925 году свой срок, тот приехал в Москву и скоро уже работал в редакции “Красного перца”. Иногда они с Катаевым-Петровым даже писали вместе.[421] Позднее Козачинский подружится с Ильёй Ильфом, который посоветует Козачинскому писать прозу.[422] Но свою знаменитую повесть “Зеленый фургон” он напишет уже после смерти Ильфа.
“Я вспоминаю теперь Петрова только секретарем редакции журнала «Красный перец» в 25-м году, где долгое время работал и Валентин Петрович Катаев, – писал Виктор Ардов. – В «Красном перце» Петров уже не производил впечатления растерявшегося провинциала. Наоборот, необыкновенно быстро он стал отличным организатором. И техникой общения с типографией, и редакционной правкой, и вообще всем обиходом журнальной жизни он овладел очень быстро…”[423]