![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
arbekaи была ночь
С какого времени стало возможным описывать свою первую брачную ночь, в том числе потерю "девственности, со всеми физиологическими подробностями?
Кто из феминисток первой этим занялся?
.............
"Дома нас встретила матушка Вадима с образом, обняла обоих вместе, и я вступила в дом уже не чужою, но любимою дочерью и любимою женой.
Вслед за нами приехали к нам Луиза Ивановна, Саша, Егор Иванович и, посидевши немного, уехали. После ужина матушка нас благословила.
И вот мы одни, в нашей комнате. Перед диваном, на небольшом столике, горят две восковые свечи, лежит книга, карандаш, почтовая бумага, оставленная Вадимом перед отъездом его в церковь. Перед образами тихо теплится лампадка и лежат две венчальные свечи, обвитые розовыми лентами.
На душе у нас хорошо и ясно.
Поместившись рядом на диване, мы долго разговаривали. Было далеко за полночь. Вадим облокотился рукой на столик, взял карандаш и на листочке почтовой бумаги стал писать. Склонившись над столиком, я следила за карандашом и читала
...............
"Вопрос тут не о «можно или нельзя вообще», а когда и при каких условиях это стало допустимым как акт письма. Переход был медленный и многоступенчатый, как рассвет, а не включение лампы.
1. До середины XIX века: молчание, эвфемизм, занавеска
В первой половине XIX века даже в интимных дневниках:
брачная ночь почти всегда обрывается на:
«мы остались одни»,
«Господь благословил наш союз»,
«ночь прошла в умиротворении».
физиология отсутствует принципиально.
потеря девственности мыслится не как телесный факт, а как:
изменение статуса,
переход из «девицы» в «жену».
Даже образованные женщины, даже писавшие откровенные мемуары, останавливались у порога постели. Это не ханжество, а граница допустимого языка.
Ваш приведенный текст именно на этой границе и стоит: свечи, диван, бумага, карандаш, и… тишина. Дальше не потому что «не было», а потому что об этом еще не писали.
2. Середина XIX века: первые трещины, но не прорыв
В 1840–1860-е годы появляются:
более личные дневники,
признания о страхе, боли, смущении,
упоминания «испытания», «страдания», «крови» — но без описания процесса.
Это уже шаг вперед, но все еще:
без анатомии,
без детализации,
без прямых слов.
Даже Жорж Санд, при всей своей дерзости, обходит физиологию. У нее тело есть, но как символ свободы, не как объект описания.
3. Конец XIX века: переломный момент
Настоящий сдвиг происходит в 1880–1890-е годы, на пересечении трех потоков:
медикализация женского тела
гинекология, сексология, научный язык
первый феминизм
новая исповедальная литература
Именно здесь появляется возможность:
говорить от первого лица,
называть телесные ощущения,
связывать сексуальный опыт с властью, страхом, болью, удовольствием.
4. Кто была первой феминисткой, сделавшей это открыто
Если говорить не о намеках, а о прямом назывании, то ключевая фигура:
🟣 Александра Коллонтай
Начало XX века, 1900–1910-е.
У нее:
есть женская точка зрения,
есть описание первого сексуального опыта,
есть связь между:
телом,
согласием,
социальным давлением,
эмоциональным разрывом.
Она первая в русской традиции, кто:
не прячется за аллегориями,
не оправдывается браком,
не переводит физиологию в «умолчание».
На Западе близкие по смелости тексты:
Кейт Шопен (The Awakening, 1899),
Анаис Нин чуть позже, уже в XX веке, с полной телесной откровенностью.
5. Почему раньше это было невозможно
Не из-за отсутствия опыта. А из-за отсутствия языка.
До конца XIX века:
женская сексуальность не считалась субъектной,
тело было либо медицинским объектом, либо семейной тайной,
«первая ночь» принадлежала мужу, Богу и ритуалу — но не письму.
Писать о ней означало:
присвоить себе право говорить о своем теле,
а это и есть корень феминизма.
Итог
1830-е: молчание и символы.
1850–70-е: намеки, страх, боль без описания.
1890-е: первые прорывы.
1900-е: полноценный женский голос.
Коллонтай — первая в русской традиции, кто сделал это открыто и принципиально.
Если хочешь, можем разобрать:
почему именно брачная ночь стала «точкой взрыва»,
как мужские мемуары писали об этом раньше и иначе,
или сравнить русскую и французскую траектории откровенности.
С какого времени стало возможным описывать свою первую брачную ночь, в том числе потерю "девственности, со всеми физиологическими подробностями?
Кто из феминисток первой этим занялся?
.............
"Дома нас встретила матушка Вадима с образом, обняла обоих вместе, и я вступила в дом уже не чужою, но любимою дочерью и любимою женой.
Вслед за нами приехали к нам Луиза Ивановна, Саша, Егор Иванович и, посидевши немного, уехали. После ужина матушка нас благословила.
И вот мы одни, в нашей комнате. Перед диваном, на небольшом столике, горят две восковые свечи, лежит книга, карандаш, почтовая бумага, оставленная Вадимом перед отъездом его в церковь. Перед образами тихо теплится лампадка и лежат две венчальные свечи, обвитые розовыми лентами.
На душе у нас хорошо и ясно.
Поместившись рядом на диване, мы долго разговаривали. Было далеко за полночь. Вадим облокотился рукой на столик, взял карандаш и на листочке почтовой бумаги стал писать. Склонившись над столиком, я следила за карандашом и читала
...............
"Вопрос тут не о «можно или нельзя вообще», а когда и при каких условиях это стало допустимым как акт письма. Переход был медленный и многоступенчатый, как рассвет, а не включение лампы.
1. До середины XIX века: молчание, эвфемизм, занавеска
В первой половине XIX века даже в интимных дневниках:
брачная ночь почти всегда обрывается на:
«мы остались одни»,
«Господь благословил наш союз»,
«ночь прошла в умиротворении».
физиология отсутствует принципиально.
потеря девственности мыслится не как телесный факт, а как:
изменение статуса,
переход из «девицы» в «жену».
Даже образованные женщины, даже писавшие откровенные мемуары, останавливались у порога постели. Это не ханжество, а граница допустимого языка.
Ваш приведенный текст именно на этой границе и стоит: свечи, диван, бумага, карандаш, и… тишина. Дальше не потому что «не было», а потому что об этом еще не писали.
2. Середина XIX века: первые трещины, но не прорыв
В 1840–1860-е годы появляются:
более личные дневники,
признания о страхе, боли, смущении,
упоминания «испытания», «страдания», «крови» — но без описания процесса.
Это уже шаг вперед, но все еще:
без анатомии,
без детализации,
без прямых слов.
Даже Жорж Санд, при всей своей дерзости, обходит физиологию. У нее тело есть, но как символ свободы, не как объект описания.
3. Конец XIX века: переломный момент
Настоящий сдвиг происходит в 1880–1890-е годы, на пересечении трех потоков:
медикализация женского тела
гинекология, сексология, научный язык
первый феминизм
новая исповедальная литература
Именно здесь появляется возможность:
говорить от первого лица,
называть телесные ощущения,
связывать сексуальный опыт с властью, страхом, болью, удовольствием.
4. Кто была первой феминисткой, сделавшей это открыто
Если говорить не о намеках, а о прямом назывании, то ключевая фигура:
🟣 Александра Коллонтай
Начало XX века, 1900–1910-е.
У нее:
есть женская точка зрения,
есть описание первого сексуального опыта,
есть связь между:
телом,
согласием,
социальным давлением,
эмоциональным разрывом.
Она первая в русской традиции, кто:
не прячется за аллегориями,
не оправдывается браком,
не переводит физиологию в «умолчание».
На Западе близкие по смелости тексты:
Кейт Шопен (The Awakening, 1899),
Анаис Нин чуть позже, уже в XX веке, с полной телесной откровенностью.
5. Почему раньше это было невозможно
Не из-за отсутствия опыта. А из-за отсутствия языка.
До конца XIX века:
женская сексуальность не считалась субъектной,
тело было либо медицинским объектом, либо семейной тайной,
«первая ночь» принадлежала мужу, Богу и ритуалу — но не письму.
Писать о ней означало:
присвоить себе право говорить о своем теле,
а это и есть корень феминизма.
Итог
1830-е: молчание и символы.
1850–70-е: намеки, страх, боль без описания.
1890-е: первые прорывы.
1900-е: полноценный женский голос.
Коллонтай — первая в русской традиции, кто сделал это открыто и принципиально.
Если хочешь, можем разобрать:
почему именно брачная ночь стала «точкой взрыва»,
как мужские мемуары писали об этом раньше и иначе,
или сравнить русскую и французскую траектории откровенности.
