Обитаемый остров

[arbeka]

/все уже написано до нас/

"Зеф, выкатив голубые глазки, стоял по стойке смирно.

Господин же ротмистр находился в очевидном замешательстве. Гай хорошо понимал его. Случай был важный, государственный. (Вдруг этот дикарь все-таки шпион). А господин штаб-врач Зогу, конечно, прекрасный гвардеец, блестящий гвардеец, но всего лишь штаб-врач. В то время как рыжее хайло Зеф, до того как впасть в преступление, здорово знал свое дело и даже был большой знаменитостью. Но его тоже можно понять. Каждому, даже преступнику, даже преступнику, осознавшему свое преступление, хочется все-таки жить. А закон к смертникам беспощаден: малейшее нарушение — и смертная казнь. На месте. Иначе нельзя, такое уж время, когда милосердие оборачивается жестокостью, и только в жестокости заключено истинное милосердие. Закон беспощаден, но мудр.
....................
Гай щелкнул каблуками и вытянулся.
— Слушаю, господин ротмистр!
— Прежде чем явиться на новое место службы в нашей столице, доставите задержанного по адресу, означенному на этом листке. По исполнении приказания листок сдать дежурному офицеру на новом месте службы. Адрес забыть. Это ваше последнее задание, Гаал, и вы конечно выполните его, как подобает молодцу-гвардейцу.
— Будет исполнено! — прокричал Гай, охваченный неописуемым восторгом. Волна радости, гордости, счастья, горячая волна упоения преданностью захлестнула его, подхватила, понесла к небу. О, эти сладостные минуты восторга, незабываемые минуты, сотрясающие все существо, минуты, когда вырастают крылья, минуты ласкового презрения ко всему грубому, материальному, телесному… минуты, когда хочешь огня и приказа, когда жаждешь, чтобы приказ соединил тебя с огнем, швырнул тебя в огонь, на тысячи врагов, на разверстые жерла, навстречу миллионам пуль… и это еще не все, будет еще слаще, восторг ослепит и сожжет… О огонь! О слава! Приказ, приказ! И вот оно, вот оно!.. Он встает, этот рослый сильный красавец, гордость бригады, наш капрал Варибобу, как огненный факел, как статуя славы и верности, и он запевает, а мы все подхватим, все как один…

Боевая Гвардия тяжелыми шагами
Идет, сметая крепости, с огнем в очах,
Сверкая боевыми орденами,
Как капли свежей крови сверкают на мечах…
.....................
«Обита́емый о́стров» — фантастическая повесть братьев Аркадия и Бориса Стругацких, написанная в 1969 году. Повесть является первой частью «Трилогии Каммерера», в которую, помимо неё, входят повести «Жук в муравейнике» и «Волны гасят ветер». Произведение выдержало 24 издания в 13 странах мира[1].

Comments

Комиссию Галактической Безопасности

[belkafoto.livejournal.com]

Сама идея написать роман родилась 12 июня 1967 года, когда в рабочем дневнике Бориса Стругацкого появляется запись: «Надобно сочинить заявку на оптимистическую повесть о контакте». Это было тяжёлое для писателей время, когда «Сказка о Тройке» была отвергнута «Детгизом» и «Молодой гвардией»[2]. Роман был написан в течение полугода.

В романе жители Саракша из-за плотной атмосферы и сильной рефракции считают, что живут в шаровидной полости внутри тверди и ходят головами к центру шара. По словам Бориса Стругацкого, авторов вдохновила идея полой планеты, описанная Владимиром Обручевым в романе «Плутония»[3].

Теория полой Земли — очень старая теория. Мы читали о ней задолго до Павеля и Бержье (которых тоже читали). Самый известный в России пример — «Плутония» Обручева. К Саракшу мы эту теорию применили исключительно из соображений сюжетного удобства: чтобы исключить саму возможность «инопланетного» объяснения аборигенами происхождения нашего Мака.
— Борис Стругацкий, OFF-LINE интервью[4]

Идея анонимности власти («Неизвестные Отцы») была заимствована из романа Станислава Лема «Эдем».[5][6]

По воспоминаниям Бориса Стругацкого «Обитаемый остров» подвергся жёсткой цензуре:

В «Неве» требовали: сократить; выбросить слова типа «родина», «патриот», «отечество»; нельзя, чтобы Мак забыл, как звали Гитлера; уточнить роль Странника; подчеркнуть наличие социального неравенства в Стране Отцов; заменить Комиссию Галактической Безопасности другим термином (аббревиатура!)…

[belkafoto.livejournal.com]

В Детгизе (поначалу) требовали: сократить; убрать натурализм в описании войны; уточнить роль Странника; затуманить социальное устройство Страны Отцов; решительно исключить само понятие «Гвардия» (скажем, заменить на «Легион»); решительно заменить само понятие «Неизвестные Отцы»; убрать слова типа «социал-демократы», «коммунисты» и т. д.

«Что есть телеграфный столб? Это хорошо отредактированная сосна». До состояния столба «Обитаемый остров» довести не удалось, более того, сосна так и осталась сосной, несмотря на все ухищрения сучкорубов в штатском, но дров-таки оказалось наломано предостаточно, и ещё больше оказалось испорчено авторской крови и потрепано авторских нервов. И длилась эта изнурительная борьба за окончательную и безукоризненную идеологическую дезинфекцию без малого два года.
— Борис Стругацкий, «Комментарии к пройденному»[7]

[belkafoto.livejournal.com]

После выхода журнального варианта в «Неве» посыпались доносы и прямые обвинения в антисоветчине[8]. 13 июня 1969 года рукопись в Детгизе была изъята.

Суть претензий цензуры сводилась к требованию убрать все намёки на реалии отечественной жизни и прежде всего — русские имена. Таким образом Максим Ростиславский стал Максимом Каммерером, Павел Григорьевич превратился в Рудольфа Сикорски, Неизвестные Отцы, Папа, Свёкор и Шурин были переименованы в Огненосных Творцов, Канцлера, Графа и Барона. И так далее, включая исчезновение «портянок» и замену «танков» на «панцервагены»[11].

В общей сложности, по подсчётам Юрия Флейшмана,[12] авторы были вынуждены изменить в произведении 896 мест в угоду советской цензуре. Через 5 месяцев после сдачи рукописи с исправлениями в цензурное управление Главлита было получено разрешение на издание. Книга вышла из печати в январе 1971 года. После этой публикации выход книжных изданий Стругацких был почти прекращён на целое десятилетие.

В изданиях, которые начали выходить после 1991 года, большинство этих изменённых мест было восстановлено в первоначальном виде. Были, однако, и исключения: имена Каммерера и Сикорски (в случае их исправления пришлось бы делать это и в текстах вышедших позднее книг), а также признанные удачными замены: воспитуемые (вместо первоначальных заключённых), ротмистр Чачу (вместо капитана) и т. п.[

[belkafoto.livejournal.com]

«Обитаемый остров» просто поверг меня в изумление. Страной на планете Саракш правит небольшая группа политиков. Население страны питает к ним самые теплые чувства, которые поддерживаются особым психическим полем, распространяемым с помощью мощных излучателей, расположенных на башнях, сеть которых покрывает всю страну. Это же излучение поддерживает в людях лютую ненависть к врагам, внешним и внутренним. Но есть особая категория людей, выродки-диссиденты, на которых поле не действует. У них от этого психического воздействия только голова болит, и никакого идеологического эффекта. В конце книги оказывается, что Центр, откуда и распространяется это поле — это Центральное телевидение. А тесная группа правителей называется «неизвестные отцы». Они люто грызутся друг с другом, но внешне сохраняют товарищеские отношения, и даже именуют друг друга прозвищами — Странник, Пузырь и тому подобное. И все это напечатано в советском журнале! Не «тамиздат»! Дальше — больше. В отдельном издании «неизвестные отцы» журнального варианта были заменены «огненосными творцами». Это явно была не авторская, а редакторская правка. Значит, редактор понимал, какую реальность описали авторы! Как же так — понимают, а печатают! В довершение, мне кто-то сказал, что у членов Политбюро принято давать друг другу прозвища. Демичева, например, называли Химиком. Интересно, кого называли Пузырем? Словом, оказалось, что Стругацкие — это не научная фантастика, а реализм самой высшей, оруэлловской, пробы.
— Николай Каверин, Полит.ру 19 мая 2008[13]

[belkafoto.livejournal.com]

А на моё мировоззрение сильнее всего повлиял именно «Обитаемый остров». Как его пропустили? Цензора надо было просто расстрелять немедленно. Но спасла фантастика и детская литература.
— Егор Гайдар[15]

[belkafoto.livejournal.com]

Литературные особенности и восприятие

По мнению некоторых критиков, в романе использован ряд эвфемизмов и аллюзий при описании тоталитарного режима. Примеры:

«Воспитуемый» — подразумевается заключённый-смертник. В частности, в Китае во времена «культурной революции» применялся термин «школы перевоспитания».[6]
«Выродок» — мыслящий и способный усомниться в достоверности официальной информации человек. Эвфемизм для диссидента.[6]
«Дворец, Отцы, телеграф и телефон, вокзалы» — аллюзия на захват власти большевиками в 1917 году в России — порядок захвата важнейших объектов.[6]
«Бессонные ночи и мучительные раздумья» — описание «заботы» властей о своём народе (известно, что в Советском Союзе распространялись слухи, что Сталин работает по ночам).[6]
«Делать то же, что делают все, и так же, как делают все» — требование нивелирования поведения в авторитарной системе.[6]
«Идеальный солдат» — человек, который, не раздумывая, точно выполняет приказы и инструкции высшего начальства.[6]
«Излучение» — воздействие на сознание, которое заставляет человека верить начальству, выполнять приказы и не размышлять. Обеспечивает управляемость общества. Эвфемизм государственной пропаганды средствами радио и телевидения[11].
«Неизвестные Отцы» — анонимная власть на Саракше. В подцензурной версии — «Огненосные Творцы». Аллюзия на «отца народов» И. В. Сталина и его окружение[6]
«И если твоё дитя ослушается тебя, сотри его с лица мира» — стилизация под Ветхий Завет и Гоголя (Тарас Бульба)[11].

[belkafoto.livejournal.com]

В рукописи романа Гай не погиб на войне, а Максим и Рада жили вместе, когда Максим работал на Странника.
В романе не до конца прояснён вопрос кто был «агентом 202», предававшим подпольщиков. На вопрос читателя, не являлся ли им Аллу Зеф, Борис Стругацкий сначала ответил, что это был Вепрь, а затем поправился — «Мемо Грамену предатель! Копыто Смерти!»[4][39].
Ставшее крылатым словом ругательство «массаракш» было придумано авторами. Затем для него был придуман «дословный перевод» «мир наизнанку», из которого уже родилось название планеты — Саракш[4][11].
Система имён-названий в романе «базируется» на венгерском[11] и албанском языках[40].

[klausnick.livejournal.com]

Портянка сразу выдает советское происхождение.

Портянка сразу выдает советское происхождение.

[belkafoto.livejournal.com]

Да, растут сталинские ушки.

[belkafoto.livejournal.com]

Душный мир. Неблагоприятный, болезненный мир. Весь он какой-то неуютный и тоскливый, как то казенное помещение, где люди со светлыми пуговицами и плохими зубами вдруг ни с того, ни с сего принялись вопить, надсаживаясь до хрипа, и Гай, такой симпатичный, красивый парень, совершенно неожиданно принялся избивать в кровь рыжебородого Зефа, а тот даже не сопротивлялся… Неблагополучный мир…

[belkafoto.livejournal.com]

Очень много злости, очень много страха, очень много раздражения… Они все здесь раздражены и подавлены, то раздражены, то подавлены. Гай, явно же добрый симпатичный человек, иногда вдруг приходил в необъяснимую ярость, принимался бешено ссориться с соседями по купе, глядел на меня зверем, а потом так же внезапно впадал в глубокую прострацию. И все в вагоне вели себя не лучше. Часами они сидели и лежали вполне мирно, негромко беседуя, даже пересмеиваясь, и вдруг кто-нибудь начинал сварливо ворчать на соседа, сосед нервно огрызался, окружающие вместо того, чтобы успокоить их, ввязывались в ссору, скандал ширился, захватывал весь вагон, и вот уже все орут друг на друга, грозятся, толкаются, и кто-то лезет через головы, размахивая кулаками, и кого-то держат за шиворот, во весь голос плачут детишки, им раздраженно обрывают уши, а потом все постепенно стихает, все дуются друг на друга, разговаривают нехотя, отворачиваются… а иногда скандал превращается в нечто совершенно уж непристойное: глаза вылезают из орбит, лица идут красными пятнами, голоса поднимаются до истошного визга, и кто-то истерически хохочет, кто-то поет, кто-то молится, воздев над головой трясущиеся руки… Сумасшедший дом… А мимо окон меланхолично проплывают безрадостные серые поля, закопченные станции, убогие поселки, какие-то неубранные развалины, и тощие оборванные женщины провожают поезд запавшими тоскливыми глазами…

[belkafoto.livejournal.com]

Рыба, — сказал Максим по-русски. Собственно, ее звали Нолу, но Максим с самого начала окрестил е" Рыбой — за общее выражение лица и невозмутимость.
Она обернулась и посмотрела на него немигающими глазами. Затем, уже в который раз, приложила палец к кончику носа и сказала: "Женщина", потом ткнула в Максима пальцем: "Мужчина", потом — в сторону осточертевшего балахона, висящего на спинке стула: "Одежда. Надо!". Не могла она почему-то видеть мужчину просто в шортах. Надо было ей зачем-то, чтобы мужчина закутывался с ног до шеи.

люди со светлыми пуговицами

[belkafoto.livejournal.com]

За такое предположение говорила оперативность, с которой люди со светлыми пуговицами, явно не специалисты, разобрались в ситуации и без всяких ахов и охов направили пришельца прямо по назначению.

не знала промышленности красоты

[belkafoto.livejournal.com]

Рыба шла впереди широким мужским шагом, прямая, как палка, и Максиму вдруг стало очень жалко ее. Эта страна, видимо, еще не знала промышленности красоты, и бедная Рыба была предоставлена сама себе. С этими жидкими бесцветными волосами, торчащими из-под белой шапочки; с этими огромными, выпирающими под халатом лопатками, с безобразно тощими ножками совершенно невозможно было, наверное, чувствовать себя на высоте — разве что с инопланетными существами, да и то с негуманоидными.

[belkafoto.livejournal.com]

С историей дело обстояло неважно. Гай имел из нее только отрывочные сведения, а серьезных книг у него не было. В городской библиотеке серьезных книг не оказалось тоже. Но можно было понять, что приютившая Максима страна вплоть до последней разрушительной войны была значительно обширней и управлялась кучкой бездарных финансистов и выродившихся аристократов, которые вогнали народ в нищету, разложили государственный аппарат коррупцией и в конце-концов влезли в большую колониальную войну, развязанную соседями. Война эта охватила весь мир, погибли миллионы и миллионы, были разрушены тысячи городов, десятки малых государств оказались сметены с лица земли, в мире и в стране воцарился хаос. Наступили дни жестокого голода и эпидемий. Попытки народных восстаний кучка эксплуататоров подавляла ядерными снарядами. Страна и мир шли к гибели. Положение было спасено Неизвестными Отцами. Судя по всему, это была анонимная группа молодых офицеров генерального штаба, которые в один прекрасный день, располагая всего двумя дивизиями, очень недовольными тем, что их направляют в атомную мясорубку, организовали путч и захватили власть. Это случилось двадцать четыре года назад. С тех пор положение в значительной степени стабилизировалось, и война утихла как-то сама собой, хотя мира никто ни с кем не заключал. Энергичные анонимные правители навели относительный порядок, жесткими мерами упорядочили экономику — по крайней мере, в центральных районах — и сделали страну такой, какова она сейчас. Уровень жизни повысился весьма значительно, быт вошел в мирную колею, общественная мораль поднялась до небывалой в истории высоты, и в общем все стало хорошо. Максим понял, что политическое устройство страны весьма далеко от идеального и представляет собой некую разновидность военной диктатуры. Однако ясно было, что популярность Неизвестных Отцов чрезвычайно велика, причем во всех слоях общества. Экономическая основа этой популярности осталась Максиму непонятна: как ни говори, а пол-страны еще лежит в развалинах, военные расходы огромны, подавляющее большинство населения живет более чем скромно… Но дело было, очевидно, в том, что военная верхушка сумела укротить аппетиты промышленников, чем завоевала популярность у рабочих, и привела в подчинение рабочих, чем завоевала популярность у промышленников. Впрочем, это были только догадки. Гаю, например, такая постановка вопроса вообще казалась диковинной: общество было для него единым организмом, противоречий между социальными группами он представить себе не мог…

[belkafoto.livejournal.com]

Максим слушал Раду, ее спокойные и страшные рассказы о том, как мать получила известие о гибели отца (отец, врач-эпидемиолог, отказался покинуть зачумленный район, а у государства в то время не было ни времени, ни возможностей бороться с чумой регулярными средствами, и на район была просто сброшена бомба); о том, как десять лет назад к столице подступили мятежники, началась эвакуация, в толпе, штурмующей поезд, затоптали бабушку, мать отца, а через десять дней умер от дизентерии младший братишка; о том, как после смерти матери она, чтобы прокормить маленького Гая и совершенно беспомощного дядюшку Каана, по восемнадцать часов в сутки работала судомойкой на пересылочном пункте, потом уборщицей в роскошном притоне для спекулянтов, потом выступала в "женских бегах с тотализатором", потом сидела в тюрьме, правда — недолго, но из-за этой тюрьмы осталась без работы и несколько месяцев просила милостыню…
Максим слушал дядюшку Каана, когда-то крупного ученого, как в первый же год войны упразднили Академию Наук, составили Его Императорского Величества Академии батальон; как во время голода сошел с ума и повесился создатель эволюционной теории; как варили похлебку из клея, соскобленного с обоев; как голодная толпа разгромила зоологический музей и захватила в пищу заспиртованные препараты…

[belkafoto.livejournal.com]

— Раше Мусаи, — сказал адъютант железной табуретке.
— Раше Мусаи, — повторил Панди в открытую дверь.
Раше Мусаи оказался худым, совершенно замученным человечком в потрепанном домашнем халате и в одной туфле. Едва он сел, как бригадир, налившись кровью, заорал: "Скрываешься, мерзавец?", на что Раше Мусаи принялся многословно и путано объяснять, что он совсем не скрывается, что у него больная жена и трое детей, что у него за квартиру не плочено, что его уже два раза задерживали и отпускали, что работает он на фабрике, мебельщик, что ни в чем не виноват, и Максим уже ожидал, что его выпустят, но бригадир вдруг встал и объявил, что Раше Мусаи, сорока двух лет, женатый, рабочий, имеющий два задержания, нарушивший постановление о высылке, приговаривается согласно закону о профилактике к семи годам каторжных работ с последующим запрещением жительства в центральных районах. Примерно минуту Раше Мусаи осмысливал этот приговор, а затем разыгралась ужасная сцена. Несчастный мебельщик плакал, несвязно умолял о прощении, пытался падать на колени и продолжал кричать и плакать, пока Панди выволакивал его в коридор. И Максим снова поймал на себе пристальный взгляд ротмистра Чачу.

[belkafoto.livejournal.com]

Номер семьдесят три-тринадцать, — сказал адъютант.
Номер семьдесят три-тринадцать вошел и сел на табурет. Он тоже был в наручниках, хотя одна рука у него была искусственная — сухой жилистый человек с болезненно-толстыми, распухшими от прокусов губами.
— Ваше имя? — спросил бригадир.
— Которое? — весело спросил однорукий. Максим даже вздрогнул: он был уверен, что однорукий будет молчать.
— У вас их много? Тогда назовите настоящее.
— Настоящее мое имя — номер семьдесят три-тринадцать.
— Та-ак… Что вы делали в квартире Кетшефа?
— Лежал в обмороке. К вашему сведению, я это очень хорошо умею. Хотите, покажу?
— Не трудитесь, — сказал человек в штатском. Он был очень зол. — Вам еще понадобится это умение.
Однорукий вдруг захохотал. Он смеялся громко, звонко, как молодой, и Максим с ужасом понял, что он смеется искренне. Люди за столом молча, словно окаменев, слушали этот смех.
— Массаракш! — сказал, наконец, однорукий, вытирая слезы плечом. — Ну и угроза!.. Впрочем, вы еще молодой человек… Все архивы после переворота сожгли, и вы даже не знаете, до чего вы все измельчали… Это была большая ошибка — уничтожать старые кадры: они бы научили вас относиться к своим обязанностям спокойно. Вы слишком эмоциональны. Вы слишком ненавидите. А вашу работу нужно делать по возможности сухо, казенно — за деньги. Это производит на подследственного огромное впечатление. Ужасно, когда тебя пытает не враг, а чиновник. Вот посмотрите на мою левую руку. Мне ее отпилили в доброй довоенной охранке, в три приема, и каждый акт сопровождался обширной перепиской… Палачи выполняли тяжелую, неблагодарную работу, им было скучно, они пилили мою руку и ругали нищенские оклады. И мне было страшно. Только очень большим усилием воли я удержался тогда от болтовни. А сейчас… Я же вижу, как вы меня ненавидите. Вы — меня, я — вас. Прекрасно!.. Но вы меня ненавидите меньше двадцати лет, а я вас — больше тридцати. Вы тогда еще пешком под стол ходили и мучили кошек, молодой человек…
— Ясно, — сказал штатский. — Старая ворона. Лучший друг рабочих. Я думал, вас уже всех перебили.
— И не надейтесь, — возразил однорукий. — Надо все-таки разбираться в мире, где вы живете… а то вы все воображаете, будто старую историю отменили и начали новую… Ужасное невежество, разговаривать с вами не о чем…
— По-моему, достаточно, — сказал бригадир, обращаясь к штатскому.
Тот быстро написал что-то на журнале и дал бригадиру прочесть. Бригадир очень удивился, побарабанил пальцами по подбородку и с сомнением поглядел на штатского. Штатский улыбался. Тогда бригадир пожал плечами, подумал и обратился к ротмистру:
— Свидетель Чачу, как вел себя обвиняемый при аресте?
— Валялся, откинув копыта, — мрачно ответил ротмистр.

[belkafoto.livejournal.com]

Адъютант, все еще кашляя, раскрыл папку, покопался в бумагах и произнес сдавленным голосом:
— Орди Тадер.
И вошла женщина, такая же белая и почти прозрачная, как и вчера, словно она все еще была в обмороке, но когда Панди по обыкновению протянул руку, чтобы взять ее за локоть и усадить, она резко отстранилась как от гадины, и Максиму почудилось, что она сейчас ударит. Она не ударила, у нее были скованы руки, она только отчетливо произнесла: "Не тронь, холуй!", обошла Панди и села на табурет.
Бригадир задал ей обычные вопросы. Она не ответила. Штатский напомнил ей о ребенке, о муже, и ему она тоже не ответила. Она сидела, выпрямившись, Максим не видел ее лица, видел только напряженную худую шею под растрепанными светлыми волосами. Потом она вдруг сказала спокойным низким голосом:
— Вы, все, оболваненные болваны. Убийцы. Вы все умрете. Ты, бригадир, я тебя не знаю, я тебя вижу в первый и последний раз. Ты умрешь скверной смертью. Не от моей руки, к сожалению, но очень, очень скверной смертью. И ты, сволочь из охранки. Двоих таких как ты я прикончила сама. Я бы сейчас убила тебя, я бы до тебя добралась, если бы не эти холуи у меня за спиной… — Она перевела дыхание. — И ты, черномордый, пушечное мясо, палач, ты еще попадешься к нам в руки. Но ты умрешь просто. Гэл промахнулся, но я знаю людей, которые не промахнутся. Вы все здесь сдохнете еще задолго до того, как мы сшибем ваши проклятые башни, и это хорошо, я молю бога, чтобы вы не пережили своих башен, а то ведь вы поумнеете, и тем, кто будет после, будет жалко убивать вас.
Они не перебивали ее, они внимательно слушали. Можно было подумать, что они готовы слушать ее часами, а она вдруг поднялась и шагнула к столу, но Панди поймал ее за плечо и бросил обратно на табурет. Тогда она плюнула изо всех сил, но плевок не долетел до стола, и она вдруг обмякла и заплакала. Некоторое время они смотрели, как она плачет. Потом бригадир встал и приговорил ее к уничтожению в сорок восемь часов, и Панди взял ее за локоть и вышвырнул за дверь, а штатский сильно потер руки, улыбнулся и сказал бригадиру: "Это удача. Отличное прикрытие!" А бригадир ответил ему: "Благодари ротмистра". А ротмистр Чачу сказал только: "Языки!", и все замолчали.

[belkafoto.livejournal.com]

По дороге не разговаривали. Господин ротмистр гнал машину на безумной скорости — видимо, хотел все кончить до сумерек, да и чего медлить… Мак все время глядел на женщину, словно ловил ее взгляд, а Гай все ловил взгляд Мака. Приговоренные, цепляясь друг за друга, ерзали по полу, толстяк попытался было заговорить с бабой, но Гай прикрикнул на него. Машина выскочила за город, миновала южную заставу и сразу же свернула на заброшенный проселок, знакомый, очень знакомый проселок, ведущий к Розовым Пещерам. Машина подпрыгивала всеми четырьмя колесами, держаться было неудобно, Мак не желал поднимать глаз, а тут еще эти полупокойники все время хватались за колени, спасаясь от немилосердной тряски. Гай, наконец, не вытерпел и треснул толстого гада сапогом под ребра, но это не помогло, — тот все равно продолжал хвататься. Господин ротмистр еще раз повернул, резко притормозил, и машина медленно, осторожно съехала в карьер. Господин ротмистр выключил двигатель и скомандовал: "Выходи!"
Было уже около девятнадцати часов, в карьере собирался легкий вечерний туман, выветрившиеся каменные стены отсвечивали розовым. Когда-то здесь добывали мрамор, а кому он сейчас нужен, этот мрамор?..
Дело подходило к развязке. Мак по-прежнему держался, как идеальный солдат: ни одного лишнего движения, лицо равнодушно-деревянное, глаза в ожидании приказа уставлены на начальство. Толстяк вел себя хорошо, с достоинством. С ним хлопот, по-видимому, не будет. А вот баба под конец расклеилась. Она судорожно стискивала кулаки, прижимала их к груди и снова опускала, и Гай решил, что истерика будет, но волочить ее на руках к месту казни все-таки, кажется, не придется.
Господин ротмистр закурил, посмотрел на небо и сказал Маку:
— Веди их по этой тропинке. Дойдешь до пещер — сам увидишь, где их ставить. Когда закончишь, обязательно проверь и при необходимости добей контрольным выстрелом. Что такое контрольный выстрел — знаешь?
— Так точно, — произнес Мак деревянным голосом.
— Врешь, не знаешь. Это — в голову. Действуй, кандидат. Сюда ты вернешься уже действительным рядовым.
Женщина вдруг сказала:
— Если среди вас есть хоть один человек… сообщите моей матери… Поселок Утки, дом два… это рядом… Ее зовут…
— Не унижайся, — басом произнес грузный.
— Ее зовут Илли Тадер…

[belkafoto.livejournal.com]

Задавайте, — сказал широкоплечий. — А вы, Доктор, будете отвечать. А мы послушаем.
— Кто такие Неизвестные Отцы и чего они хотят? — начал Максим.
Все зашевелились, очевидно, этого вопроса они не ждали.
— Неизвестные Отцы, — сказал Доктор, — это анонимная группа наиболее опытных интриганов, остатки партии путчистов, сохранившиеся после двадцатилетней борьбы за власть между военными, финансистами и политиками. У них две цели, одна — главная, другая — основная. Главная — удержаться у власти. Основная — получить от этой власти максимум удовлетворения. Среди них есть и незлые люди, они получают удовлетворение от сознания того, что они — благодетели народа. Но в большинстве своем это хапуги, сибариты, садисты, и все они властолюбивы… Вы удовлетворены?
— Нет, — сказал Максим. — Вы мне просто сказали, что они — тираны. Это я и так подозревал… Их экономическая программа? Их идеология? Их база, на которую они опираются?..
Все опять переглянулись. Лесник, раскрыв рот, смотрел на Максима.
— Экономическая программа… — сказал Доктор. — Вы слишком много от нас хотите. Мы не теоретики, мы — практики… Вот на кого они опираются, это я могу вам сказать. На штыки. На невежество. На усталость нации. Справедливого общества они не построят, они и думать об этом не желают… Да нет у них никакой экономической программы, ничего у них нет, кроме штыков, и ничего они не хотят, кроме власти… Для нас важнее всего то, что они хотят нас уничтожить. Собственно говоря, мы боремся за свою жизнь… — Он стал раздраженно набивать трубку.
— Я не хотел никого обидеть, — сказал Максим. — Я просто хочу разобраться. Тирания, властолюбие… Само по себе это еще мало что значит. — Он бы с удовольствием изложил Доктору основы теории исторических последовательностей, но у него не хватало слов. И без того ему временами приходилось переходить на русский. — Ладно. Но вот вы сказали — справедливое общество. Это что такое? И чего хотите вы? К чему вы стремитесь, кроме сохранения жизни? И кто вы?
Трубка Доктора шуршала и трещала, тяжелый смрад распространялся от нее по подвалу.