arbeka

((Примечательный текст.
Не мальчика, но мужа.))
..........
"В начале сентября, когда мы были в Москве, пошли опя-
та.

Сбор опят был когда-то семейным развлечением. Мы тог-
да ходили в лес вчетвером — вместе с Галей и маленьким Ми-
шей. О том, что пора опят наступила, я узнал легко: началась
торговля опятами с рук на площади у метро «Курская». 9 сен-
тября я с Тилем отправился за грибами, Ира осталась в Москве.
Грибов было много. Я успел вовремя: в будний день грибников
в лесу бывает мало. А опята только появились. Возвращался до-
мой вечером с полной корзиной.
Ира не открыла мне дверь, пришлось воспользоваться клю-
чом. Она стояла на пороге комнаты, закутавшись в плед, ее зно-
било. При нулевом иммунитете, который был вызван химиоте-
рапией, ей нельзя было простужаться. А дни, как назло, стояли
прохладные, и отопление в Москве еще не включали. Как прош-
ла для нее эта ночь, могу только догадываться — в то время мы

уже спали врозь. Утром она иногда рассказывала мне шутя, как
ей не спалось, как она выходила на кухню и заваривала кофей-
ку. А после чашечки кофе сон, вопреки всем принятым пред-
ставлениям, вдруг возвращался. Но в это утро все стало иначе.
У нее начались сильные боли — произошло, видимо, обруше-
ние защитных функций организма. В растерянности я позвонил
на Каширку с просьбой хоть как-то помочь. Но врач, обычно
приветливая и внимательная, ответила подчеркнуто отстранен-
но: «Вызывайте скорую».
Иру доставили в больницу имени Бурденко в Лефортово.
Мы с Мишей сопровождали ее. Осмысливать происходящее
времени не было, нужно было что-то делать. Иру отказывались
принимать. Она лежала в коридоре, пока врачи приемного по-
коя совещались, как с ней быть. Она, едва удерживаясь от кри-
ка, все время просила сделать обезболивающий укол. Я метал-
ся от нее к врачам. Из обезболивающих в российских больницах
имеются, как известно, лишь самые примитивные препараты.
Это, видимо, представляется чиновникам от медицины важным
средством в борьбе с распространением наркотиков.
В приемный покой вызвали заведующего реанимацион-
ным отделением, чтобы поместить Иру туда: только там мож-
но было сделать обезболивающий укол. Я в это время находил-
ся около нее, но Мишу послал послушать, что говорят врачи.
Миша вскоре возвратился и, когда я отвел его в сторону, рас-
сказал, что услышал. Оказывается, заведующий реанимаци-
онным отделением на предложение взять Иру к себе ответил
врачам из премного покоя: «Может быть, вы еще трупы бу-
дете ко мне класть?» А мне, когда я подошел к врачам, он же
с очень сочувственной интонацией, поблескивая очками в мод-
ной оправе, изрек: «Крепитесь!..»
Добившись направления в терапевтическое отделение, я от-
правил Мишу в институт — там уже давно шли занятия
Иру положили в трехместную палату, тесную и душную. Она
стонала от боли, чем вызвала раздражение соседок — двух пожи-
лых простоватых женщин.
«Всем плохо, что ты стонешь!» — выговаривала ей одна
из них.
Ира снова то просила, то требовала сделать обезболивающий
укол.
— Мне больно, — периодически повторяла она.
— Ирочка, ну нет у них морфия, — растерянно бормотал
я в ответ, не зная, что делать.
И вдруг она приподняла голову над подушкой и, отчетливо
разделяя слоги, сказала: «Ты бездарен!» Видимо, таким образом
пытаясь задеть мое самолюбие, она надеялась, что я что-нибудь
придумаю. Я бросился к дежурной сестре, стал объяснять, в ка-
ком положении Ира. Но это было бесполезно, кроме анальгина
у нее ничего обезболивающего не было. Сделали еще один укол
анальгина, который, конечно, не мог помочь.
Ира вдруг вспомнила про какие-то свои таблетки, которы-
ми раньше иногда пользовалась для снятия боли, попросила их
привезти. Я помчался домой, поймав машину у ворот больницы.
Дома я сообразил позвонить Войновичу. Его жена Ира
умерла в Мюнхене два года назад тоже от рака груди. Через
пару дней он прилетел в Москву, и у него собрались друзья,
в том числе мы с Ирой. Я тайком от Иры рассказал ему о ее бо-
лезни. Володя с тех пор не раз предупреждал меня, чтобы я зво-
нил ему, когда будет совсем плохо. У него были дружеские от-
ношения с директором американского хосписа в Москве.
И вот я набрал его номер, не веря в то, что застану дома.
Но он сразу же взял трубку, и я сказал, что «совсем плохо»
наступило. Он обещал помочь. Перезвонил буквально че-
рез две минуты и дал домашний телефон директора хоспи-
са Веры Васильевны Миллионщиковой, сказал, что она ждет
моего звонка. Вера Васильевна, когда я ей позвонил, подтвер-
дила, что готова принять Иру немедленно, но мне необходи-
мо иметь с собой выписку из больницы. Иначе она не сможет
нам помочь.
* * *
Была пятница, конец рабочего дня. Я помчался назад
в больницу. Сказал Ире, что скоро перевезу ее в другое место,
где ей помогут. Но рабочий день уже закончился. Так назы-
ваемый лечащий врач, к которому поступила Ира, уже ушел
домой. Я обратился за выпиской к дежурному врачу, моло-
дой женщине с неприветливым выражением лица. Она отка-
залась что-либо делать: «Уже седьмой час, а меня дома ждет
маленький ребенок! Нужно было думать раньше», — отреза-
ла она. Я вышел в коридор, потом вернулся в ее кабинет, стал
упрашивать, предложил деньги: тысячу, две тысячи. К моему
счастью, в кабинете кроме нее был еще один врач, молодой па-
рень, он взялся написать нужную мне бумажку. Я вышел ожи-
дать в коридоре. Через несколько минут этот врач вынес мне
выписку. Со словами благодарности я протянул ему деньги.
«Ну что вы, что вы», — решительным жестом остановил он
меня. И у меня на глаза навернулись слезы — таким неожи-
данным оказалось простое человеческое сочувствие в этом ка-
зенном заведении.
Кавказского вида санитар на первом этаже больницы (этот
уже совсем не бескорыстно!) вызвался найти перевозку — так на-
зывается машина скорой помощи, используемая для перевозки
больных. Он быстро связался с кем-то по мобильному телефо-
ну, а я побежал к Ире, собирать ее в последнюю дорогу. Я успо-
каивал ее, что осталось совсем немного потерпеть — и придет по-
мощь. Несколько раз пришлось спускаться вниз на лифте, пока
пришла наконец машина. Носилки с Ирой вкатили в машину
через заднюю дверь, и мы поехали.
Я держал в своей руке Ирину руку и все приговаривал: «По-
терпи, потерпи еще немножко». Она лежала с закрытыми гла-
зами, но иногда смотрела в окно, не поднимая головы, пытаясь
понять, где мы едем. В один из таких моментов она вдруг по-
смотрела на меня и с каким-то особым выражением сказала:
«Эх, папаня!» В этом возгласе были и укоризна судьбе, и сожа-
ление о заканчивающейся жизни. Она, конечно, понимала, куда
я ее везу.
А ехали мы знакомыми улицами: на противоположной сто-
роне Комсомольского проспекта остался наш дом, в котором
я прожил с ней 12 лет, а она жила с детства. Проехали больни-
цу у метро «Спортивная», в которой она недолго лежала лет 18
назад с воспалением легких, а я, подкупая охранников советски-
ми трешками или пятерками, пробирался к ней в палату по ве-
черам через подвальные лабиринты больницы. Хоспис оказал-
ся рядом.
Что это совершенно особая территория милосердия, я по-
чувствовал сразу, как только мы подъехали к воротам. Не при-
шлось звонить или стучаться, что-то объяснять, чтобы впусти-
ли. При нашем приближении ворота вдруг открылись, по двору
навстречу уже бежали санитары. За ними торопливо шел дежур-
ный врач. Я передал ему выписку из больницы, заикнулся про
укол, но оказалось, что сестра с морфином уже ждет Иру. Почти
сразу же за входной дверью начинался зимний сад, который мы
миновали. В двухместной палате нас встретила приветливая се-
стра со шприцем в руке. Ире сделали наконец обезболивающий
укол. Соседка по палате, женщина в возрасте, смотрела телеви-
зор, стоящий на ее тумбочке. Когда Иру привезли, она сразу же
приглушила звук.
Врач пригласил меня выйти в коридор.
— Вы понимаете, куда вы привезли жену? — спросил он мягко.
— Понимаю, — ответил я и удивился, что могу говорить
об этом.
До меня еще не дошло, что все кончено: стычки с врачами,
поиски обезболивающего, напряженное ожидание левой пере-
возки, и самое главное — что Ира никогда уже ко мне не вернет-
ся. Я все еще был внутренне мобилизован для борьбы, не мог
расслабиться. Ведь в нашей несчастной России нужно бороть-
ся даже за то, чтобы самый дорогой, самый близкий тебе чело-
век мог умереть в человеческих условиях! Страшно даже поду-
мать о том, как умирают больные раком, у которых нет среди
знакомых Владимира Войновича или Веры Миллионщиковой,
особенно если они живут не в Москве…
— Как долго это может продлиться? — спросил я врача.
— Этого никто не знает, — ответил он, — может, несколько
часов, а может, две недели.
Он попросил номер домашнего телефона — мобильным
я тогда еще не пользовался.
Я вернулся к Ире.
— Больно! — сказала она мне, хотя уже не с той интонацией
страдания, как прежде.
Я нашел врача и сказал ему, что укол подействовал не пол-
ностью.
— Это понятно, — ответил он, — у нее болевой шок, ведь тер-
пела боль целый день!
Через минуту пришла сестра с новым шприцем и сделала
второй укол.
Через какое-то время Ира задремала. Лицо ее приняло уми-
ротворенное выражение. Я поцеловал ее и вышел в коридор.
Было около полуночи. Спросил у сестры, дежурившей в кори-
доре рядом с Ириной палатой, не поздно ли будет позвонить
из дома. Она ответила, что можно звонить сюда в любое время
суток.
Дома был около часа ночи. Рассказал Мише о ситуации. По-
том позвонил в хоспис, узнал, что Ира уснула и спит спокой-
но. Я тоже лег спать и сразу же провалился в тяжелый безра-
достный сон. Разбудил меня телефонный звонок. Я посмотрел
на часы, лежащие рядом. Была половина шестого утра 10 сен-
тября 2005 года. Звонили из хосписа. Дежурный врач выра-
зил мне соболезнования: Ира так и не проснулась после ночной
инъекции…