ИЛЬ ТЫ ПРИСНИЛАСЬ МНЕ?

[arbeka]

https://manma.livejournal.com/582085.html

Папины мемуары. часть 1

Прошло семь лет с года смерти папы и мамы, и я наконец нашла в себе силы сесть за сведЕние папиных мемуаров с фотографиями. Всё время, что мама лежала в коме, папа надиктовывал мне свои записи разных лет. Он шел к оформлению воспоминаний многие годы, делал записи, а стал сводить их воедино только перед лицом ужасной трагедии, поразившей нашу семью. И эта работа удерживала папу живым полтора последних года.

Я буду издавать папину книгу, а сейчас начну просто с того, что выложу в сети проиллюстрированные фотографиями главы, убрав опечатки и совсем слегка поправив текст. Править там практически нечего, так хорошо это было написано папой
Александр Людвигович Дроздовский.
"ЖИЗНЬ МОЯ, ИЛЬ ТЫ ПРИСНИЛАСЬ МНЕ?
СЛОВНО Я ВЕСЕННЕЙ ГУЛКОЙ РАНЬЮ
ПРОСКАКАЛ НА РОЗОВОМ КОНЕ...

Этими словами любимого мною Есенина я и хочу начать описание своей ничем не выдающейся, но по-своему интересной жизни. Я, кстати, глубоко уверен, что неинтересных жизней не бывает – может быть, насыщенность необычными событиями не у всех одинакова, но человеческая жизнь – штука долгая, и каждый может чем-то да похвастаться. Ну а я жил (да и живу) в очень интересное время и оказался свидетелем и даже непосредственным участником величайших событий ХХ века: Великой Отечественной войны, оккупации, строительства в Советском Союзе развитого социализма, перестройки и развала СССР…
Довелось мне жить и при новом укладе в самостийной Украине, когда товарищи стали господами (панами). И хотя уровень жизни у большинства таких «господ» снизился до нищенского, зато свободы привалило, сколько хошь!
Начиная со студенческих лет, все последующие годы я прожил в столицах: Москве, Минске, Киеве. А ведь не секрет, что жизнь в столицах бурлит, то есть, проходит более активно, чем в провинции, и подкидывает множество интересных событий.
Суровые, грозные годы,
Но разве всего описать?

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Всего, конечно, не опишешь, для этого нужно родиться писателем. А вот «проскакать» по жизни да еще «на розовом коне», мне, по-моему, удалось. Правда, не могу сказать, что мои детские годы, вернее, воспоминания о них, были розовыми. Отнюдь. Скорее наоборот: детство мое было наиболее суровым и поэтому самым мрачным периодом моей жизни, так как проходило в тяжелые военные и послевоенные годы в бедной и неблагополучной семье.
Почему же я считаю, что мне удалось по жизни «проскакать на розовом коне»? Да потому что жил я счастливо, вернее, меня практически всю жизнь (исключая тяжелые детские годы) сопровождала удача. Я окончил школу с серебряной медалью, не будучи прилежным учеником. Потом поступил в Московский Краснознаменный институт стали имени Сталина без экзамена, да еще мне дали место в общежитии. По окончании института я был направлен на работу в Минск на завод, в котором был литейный цех. И хотя его, к сожалению, через год закрыли, и с работой в столице Белоруссии не сложилось, взамен я получил новое назначение. Первое Главное управление Министерства дорожного, строительного и коммунального машиностроения направило меня на работу в стольный град Киев! В столице Украины я как молодой специалист в течение трех лет был обеспечен квартирой, а со временем обзавелся еще и двумя дачами под Киевом.
И в семейном плане я оказался на коне: женился по любви, жена родила мне двух дочерей, которые подарили мне двух внучек, одна из которых уже осчастливила меня правнучкой (уже не киевлянкой, а москвичкой). Жена к тому же добилась больших успехов в науке, стала доктором геолого-минералогических наук и академиком Международной академии в области биоэнергетики.
Разве этого всего можно добиться, если трястись по жизни на обычной кляче, вроде описанной Есениным в «Анне Снегиной»:
И вот запрягли мне клячу,
В оглоблях – мосластая шкеть.
Таких отдают с придачей,
Чтоб только самим не иметь.
Итак, взнуздаем розового коня и поскачем! Начнем с первого счастливого эпизода в моей жизни. Война еще не окончена, но Белоруссия уже освобождена от оккупации. Как-то вечером я бегу за водой (у нас не говорят «по воду», наверное, потому, что воду брали не из реки, где вода бежит, а из кринички, расположенной рядом на берегу), в одной руке вёдра, в другой коромысло. А надо сказать, что воду я начал носить сызмальства, чуть ли не с пяти лет. Сначала по полведра, а затем – полными вёдрами, да по двое судов (два ведра за раз) ежедневно. Так что к двенадцати годам я уже стал асом–водоносом: мог принести на одном плече два ведра, полные, как глаз, не придерживая коромысло руками. А отец мой, не смотря на возрастной опыт и всевозможные ухищрения, типа разных крестиков-поплавков или плавающих фанерок, терял за дорогу за счет выплескивания гораздо больше воды, чем я без всяких приспособлений. Отец объяснял этот феномен исключительно вмешательством нечистой силы.

[belkafoto.livejournal.com]

И вот бегу я по спуску горы к реке за водой, помахивая вёдрами, посвистывая, и вдруг, надо мною пролетает У-2, или, как тогда говорили, кукурузник. Самолет шел на посадку. В то время аэропорта в городе не было, и самолеты садились прямо на лугу, возле реки. Что вдруг на меня нахлынуло, не знаю, но какая-то сила мне приказала: «Беги, это твоя Синяя Птица счастья!»
К черту я снимаю
Свой костюм английский,
что в переводе с есенинского языка означало: «На кой ляд мне эти вёдра с коромыслом, если меня зовет небо?!» Всё бросив, я побежал в сторону идущего на посадку самолета, по принципу «не догоню, так хоть согреюсь» (а было тогда очень прохладно). Пробежав с километр по лугу, я оказался рядом с совершившим посадку самолетом, из которого на землю спрыгивал летчик, снимая на ходу большие кожаные рукавицы.
- А у меня два брата, и оба лётчики! – похвастался я вместо приветствия.
- Наверное, и ты хочешь быть летчиком? - спросил посланец неба.
- Очень!
- Ну, тогда давай совершим твой первый полет. Разворачивай самолёт! – скомандовал летчик.
- Как это?
- Берись за край крыла и толкай от себя.
Мне показалось, что дядя шутит: как я, такой маленький, могу повернуть такую махину? Но к моему удивлению, самолет легко повернулся вокруг оси после приложения моих мальчишеских сил к краю крыла.
- Теперь подойди к пропеллеру, возьмись за край лопасти и по моей команде дёрни за винт!
Увы, дважды я дёргал за винт, но он не совершал полного оборота! Я еле доставал до него, поэтому не мог эффективно приложить свои силёнки. Надо мной нависла угроза потери еще не свершившегося счастья. Но видно боги придали мне в одно мгновение и рост, и силу… Полный отчаяния, я рванул и… О радость, двигатель заработал.
- Садись в кабину позади меня! – крикнул летчик.
И вот мы в воздухе – кружим над городом, яко (ако) птицы! Ощущению свободного птичьего полета способствовала открытость кабины. А лететь, когда тебя обдувает ветер, совсем не то, что в закрытой кабине, - это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Я пытаюсь отыскать глазами свой дом – тщетно! Сверху абсолютно непривычно выглядит то, на что смотришь, находясь на земле. И всё равно восторг распирает всего так, что чувствуешь себя не просто на небе, а на СЕДЬМОМ небе! И как только выдержало моё бедное сердце так внезапно свалившееся на меня в буквальном смысле сверху невероятное счастье? Я испытал верх блаженства – в полном смысле этого выражения.
Совершив круг над городом, мы благополучно приземлились на том же лугу. Я вылез из самолета и еле стоял на дрожащих в коленках ногах.
- Ну как, будущий летчик, страшно было?
- Неа! Вот только колени почему-то уж очень дрожат.
- Это от волнения! А держался ты молодцом.
Вот так, побывав на седьмом небе, я вернулся к своим ведрам. Набрал воды, принес её домой и зажил обычной будничной жизнью. Сейчас, размышляя об этом празднике детства, я всё больше прихожу к мысли, что кто-то меня всё-таки ведет по жизни и опекает. Ну кого еще из мальчишек вот так за здоров живешь прокатили бы - не на лошади! и даже не в автомобиле! – а в настоящем самолете? Это уникальный случай. И, наверное, можно понять тех, кто не поверил моим рассказам о совершившемся со мной чуде. Вот только обидно, что даже родная мать мне не поверила. Мало того, после моего радостного сообщения, она даже зло подшутила: «То-то я смотрю: какие-то какашки с неба падают! Это, наверное, ты пролетал над домом».
Ну и пускай не верят. Но это было! Было! Было!


фотографии тут:
https://www.facebook.com/manma.papina/posts/4875726805820159?notif_id=1643127809848847¬if_t=feedback_reaction_generic&ref=notif

[belkafoto.livejournal.com]

Помню я себя с четырех лет. Одно из первых воспоминаний: сижу на крылечке и леплю бабки (опрокидываю формочки с песком). Родители на работе, я один дома.Мимо проходит соседка, мамина подружка Татьяна Тимофеевна Медведёва, которую вся улица зовет Медведихой. Увидев меня в платочке, который мне повязала мать, чтобы не продуло ушки, она поинтересовалась:
- Чья это девочка играет в песочек?
- Я не девочка, - отвечаю я серьезно, - я Шулик с гэтай (этой) хаты!
Букву «р» я не выговаривал вплоть до седьмого класса. И как бы мне ни было жарко, у меня всё равно получалось жалко

[belkafoto.livejournal.com]

Семья.
Трудно даже представить себе более люмпен-пролетарское происхождение, чем моё. Мать родилась в деревне в очень бедной крестьянской семье, настолько бедной, что в хате даже не было деревянного пола. И проработала она всю свою «творческую» жизнь санитаркой родильного отделения городской больницы. Отец тоже находился на самой низкой ступени социальной лестницы, был разнорабочим с трехклассным образованием. Всю жизнь он проработал с лопатой и тачкой. Происхождение не более знатное, чем у матери: он был незаконнорожденным сыном прачки и солдата-шорника, стоявшим у нее на постое, по фамилии Александров. На этом знание моего генеалогического древа обрывается, но из вышеприведенных сведений предстает весьма красочная картина нашей «знатности». И продолжал бы наш род копаться в навозе и земле (как говорил в анекдоте червяк сыну: «родину не выбирают!»), если бы не советская власть, которая, хоть и не сделала нас богатыми (отец, по его рассказам, при царе жил гораздо лучше), но меня в люди вывела. Особенно хорошие жизненные перспективы были у старшего брата Михаила. Он окончил аэроклуб, учился на морского летчика, участвовал добровольцем в боях с белофиннами, но, к сожалению, погиб под Сталинградом в 1943 году. Средний брат Аркадий прослужил в армии 25 лет (тоже в ВС – военно-воздушных силах) и вышел в запас в звании майора. Как он говорил, «добился права на салют при похоронах». Я же переплюнул всех: получил высшее научно-техническое образование. Конечно, большая заслуга принадлежит матери, которая поддержала моё желание учиться в институте. Отец же был категорически против, мотивируя тем, что сам он пошел работать после трех классов, и «мы не комиссары, чтобы учиться в институтах!» Да и средств у него не было, чтобы мне помогать. Но мать сказала:
- Ты не будешь помогать, а я буду! Пусть учится на инженера, может, лучше нас будет жить.

[belkafoto.livejournal.com]

Я ей очень признателен. И хоть богатым я не стал, да к этому никогда и не стремился, но жизнь прожил интересную. Чего только стоили пять лет студенческой жизни в Москве! Помогал мне и брат Аркадий, особенно последние два года учебы - я ежемесячно получал от него по 200 рублей, а это треть моей тогдашней стипендии.

[belkafoto.livejournal.com]

Моя мать, Мария Леонтьевна Дроздовская, девичья фамилия Зенькович, родилась в 1899 году в деревне Галковичи Мстиславского уезда Могилевской губернии в бедной крестьянской семье. Кроме неё в семье было два брата – Якуб и Василий, и сестра Анна. Василий женился на женщине по имени Соня, старше себя на 15 лет, и перебрался жить в село Бояры в 20 км от Мстиславля. Там он зажил припеваючи и почти каждый день выпиваючи, чему я стал свидетелем, прожив там лето 1942 года. Несмотря на свой молодой возраст, дядя Вася умер раньше своей супруги. Будучи председателем колхоза он часто на застолье приглашал к себе разных людей из города. Кто-то донес на него, что он у немцев был переводчиком. А куда ему было деваться, если проболтался, что знает немецкий язык еще с 1914 года? Он тогда, в Первую мировую войну, был в плену у немцев. Вдобавок к этому, во Вторую мировую он убежал от партизан. Да, так оно и было: партизаны напали на немцев и захватили переводчика, которого хотели расстрелять за службу на неприятеля. Спасая свою шкуру, дядя Вася и совершил побег. Ему тогда было уже 60 лет. Ну, убежал – так помалкивай, а он всем хвастался:
- Я и у немцев был, я и у красных был!
Тоже мне, колобок выискался… Вот и докатился до каторги, где вскоре и умер. Воистину, «язык мой – враг мой».
Якуб жил поскромнее: всю жизнь свою он был колхозным конюхом. Только раз он попытался изменить свой образ жизни и перебрался в город, даже дом выстроил на нашей улице. Но быстро зачах и вновь вернулся в родные пенаты, а точнее, в Галковичи - к колхозным лошадям. Рожденный ползать летать не хочет.

[belkafoto.livejournal.com]

Из всей материнской родни больше всего мне нравилась тетя Анна, мы её звали «тетка Анька». Не смотря на свою бедность, она была невероятно жизнелюбива и никогда не унывала. Её глаза всегда излучали доброту и ласку, хотя жизнь у нее была далеко не сладкой: прожить свои 94 года в таких каторжных условиях и не потерять веру в людей и добро ох как нелегко! Я не жил при крепостном праве, но мне почему-то кажется, что даже тогда крестьяне жили лучше, чем семья тетки Аньки в наше советское время. Потому что хуже жить на своей земле просто невозможно. Взять хотя бы халупу, в которой жила её семья. Это был старый деревянный сруб, покрытый соломой, с глиняным полом, утрамбованным босыми ногами нескольких поколений. Мебели, как таковой, не было. Не назовешь же мебелью длинный, сколоченный из досок стол, стоявший в углу под божницей, и простые скамейки вдоль стен. Вместо гардероба – сундук, стоявший в углу у стола. Спали все молодые на полатях, тетка и старшая дочь Манька – на печи. И никто не жаловался, все были довольны. Стены были украшены фотокарточками многочисленных детей, были также и наши фото, городских родственников. К хате примыкали сенцы – помещение без окон, тоже с глиняным полом и тоже крытое соломой. Порог из сенцев был высокий, но никаких ступенек не было, вместо них лежала колода. Дверь никогда не закрывалась на замок. А зачем? Воистину, как у Есенина:
Здесь нечего, видно, стеречь,
У каждого хата гнилая,
А в хате ухваты да печь…

110 рублей

[belkafoto.livejournal.com]

Вот в таких условиях и жила семья тети Ани, весело и дружно. Эта неунывающая атмосфера здоровья и веселья (я не помню, чтобы там кто-то болел или жаловался на жизнь) привлекала меня и частенько выманивала из города. Даже расстояние в 7 км меня не пугало. Работали там все, кроме меня, конечно. Ведь я был гость, да еще из города! Но больше всех приходилось работать тетке. Я никогда не видел её без дела: каждый божий день она вставала вместе с солнышком, а ложилась при луне. Всё это время, топая босыми нагами у печи, разрываясь на части между скотиной и многочисленным её семейством. Ведь всех надо накормить, да еще надо успеть и в колхозе заработать трудодни. И так изо дня в день, без отпусков, выходных и больничных всю жизнь – 94 года. Каким же надо быть неприхотливым человеком и при этом не терять чувства юмора. Да еще вырасть 13 детей, из которых пятеро погибли на фронте, защищая родину. Причем, растила долгое время без мужа, который тоже погиб на фронте. Разве она не достойна звания матери-героини? А она даже не заикалась об этом. Да что звание! Она даже свою мизерную пенсию не могла себе оформить, так как были утеряны метрики. Как же она была рада, когда я в архиве Колпинской церкви раскопал запись года её рождения! В результате за свой каторжный пожизненный труд ей назначили смехотворную пенсию – 110 рублей. Это в то время, когда моя студенческая стипендия на 1-ом курсе была 450 рублей. Вот так оценила Родина-мать её труд, при этом для своей защиты лишив жизни пятерых её сыновей и мужа в расцвете лет. Какая дикая несправедливость!

другой посуды в доме не было

[belkafoto.livejournal.com]

А семья продолжала трудиться, как в поле, так и за столом. Я любил наблюдать за их «трапезой»: меня поражала скорость исчезновения еды. Не успевала тетка высыпать в таз из большого чугуна бульбу или налить крупени, заправив растопленным салом, и поставить еду на стол, как таз мгновенно опустевал, а едоки облизывали ложки. Я, как зачарованный смотрел на мелькание ложек и исчезновение еды. Но такие «смотрины» оставляли меня голодным. Ну, а голод, как известно, не тетка! Тем более, родная… И мне, как любимому племяшу, она вынуждена была насыпать отдельную миску, которую занимала у соседей, так как другой посуды в доме не было.

[belkafoto.livejournal.com]

Самой сухой из девчат была Галька, она как-то выпадала из общего ансамбля семьи и была некрасивой, мужеподобной, хмурой. И хотя она окончила курсы трактористов (во время учебы с полгода жила у нас в городе), но все же уехала в Москву работать в Метрострое на подземных работах – копать и вывозить грунт. На эту работу ее устроил родной брат Сашка Кошанский, прослуживший много лет в охране Кремля. Там же в Москве она вышла замуж за горбуна-бухгалтера, получила квартиру и вскоре благополучно спилась до смерти.

[belkafoto.livejournal.com]

МАТЬ (продолжение)
Ну, а теперь расскажу, как моя мать из деревни Галковичи да в древний город Мстиславль попала.
Как-то в Галковичи на тройке прикатил из города некий барин – в шубе, в хромовых сапогах, на пальцах золотые кольца.
Слезает барин с саней и делает объявление набежавшему люду, что ищет себе невесту, да такую, чтоб была красивой, работящей и весёлой. Ну, ему говорят, что есть такая – Манька Зенькович, если возьмете, не пожалеете. Привели Маньку на смотрины. Она понравилась. Но Манька заупрямилась: уж больно старый барин, на 11 лет старше. И стали тут её все дружно уговаривать: «Ты что, с ума сошла отказываться? Он же барин! Будешь жить у него в городе, как у бога за пазухой!» Мать и согласилась на свою беду. Жизнь сразу пошла наперекосяк, так как «барин» оказался чернорабочим, а тройку, шубу и всё остальное он взял напрокат у своего знакомого пана Хайновского, питавшего к нему дружеское расположение. Только сапоги у него были свои – отец рассказывал как-то, что у него до революции было три пары сапог, а при Советах он вынужден был ходить в лаптях.
А жизнь у них не сложилась, как я понимаю, не только по вине отца, мать тоже внесла в котел раздора свою весомую лепту. Она постоянно стремилась унизить его достоинство и ударить по самолюбию, что, конечно, вызывало ответную реакцию с батиной стороны. Его можно было покорить только уважением и лаской. Будучи простым человеком, он себе цену знал и ставил себя выше рядового окружения, особенно в сравнении с материнскими родственниками, которых иначе, как «галковской злыдней» не называл. Он гордился, что был католиком, со всеми ксёндзами был «вась-вась» и знал польский язык. Отец любил читать исторические книги, типа «Порт-Артур», «Цусима», любил поговорить о политике. Как-то раз мы втроем сидели на кухне: я готовил уроки, мать чистила картошку, отец читал газету. И мать решила поддеть его и говорит, что, не читая газет, она знает больше него. Отец тогда у нее спрашивает:
- Раз ты такая умная, то скажи, кто такой Адэнауэр.
- Фашист, - отвечает мать.
На что отец возразил:
- Федот, да не тот!
Такой вот политический диспут состоялся

[belkafoto.livejournal.com]

Маму любили все за её веселый нрав, любили слушать ее комические рассказы из серии больничных анекдотов, рассказывать которые она была большая мастерица. К тому же она была еще и красивой женщиной, имела успех у мужчин. Одного из них я хорошо помню, это был высокий красивый мужик по имени Андрей. Помню, как он пришел однажды с конфетами для меня и попросил погулять с часок на кладбище. Я мать не выдал, хотя отец как-то узнал об этой связи, и при первой возможности упрекал её за «связь с хохлом». Дело дошло до разрыва, мать со мной ушла к брату Якубу, благо, тот построил недавно дом внизу нашей улицы. Отец остался один, но жить в одиночестве он не мог, так как не был приспособлен к самостоятельной жизни. Сварить для себя какой-то суп или борщ было для него неразрешимой проблемой. Даже уход за кошкой приводил его в затруднение. Был случай, когда мать решила меня навестить в Москве, но не успела она осмотреться, как получила письмо, в котором отец просил срочно возвращаться, потому что его замучила кошка: «Давай ей мясо, а мяса нет!» Так что без хозяйки он жить не мог, и к самостоятельной жизни был абсолютно неприспособлен. Без матери жизнь его была бы намного короче. Мама и коз держала, и свиней, и курей, и вообще весь быт на ней держался. Это он понимал, поэтому предпринимал все меры, чтобы вернуть мать домой. Теперь уже он приносил мне конфеты! А маме поклялся на коленях, что будет хорошим, не будет её ругать и прочее, и прочее. Мы вернулись, но через месяц всё вернулось на круги своя. Опять слезы, скандалы вплоть до милиции. В этих условиях я был для матери единственной радостью и утешением. Но любовь матери мне дорого стоила, так как она била меня нещадно. Наверное, она хорошо усвоила пословицу «за одного битого двух небитых дают». Причем, била она меня по малейшему поводу, и это было до слез обидно, так как у других били детей только за большие провинности. В минуты отчаяния все чаще приходили мысли убежать, куда глаза глядят, тем более, что такой прецедент в нашей семье уже был: в 1932 году двенадцатилетним убежал из дому мой старший брат Мишка. Он дошел пешком до железнодорожной станции Ходосы, что в 20 км от города, и оттуда зайцем доехал до Ленинграда. Там в милиции сообщил, что он сирота, и его определили в детский дом имени Сталина. Позже он признался, что убежал из дому, так как отец пьянствовал, заставлял ходить в костел и не разрешал вступать в пионерскую организацию. О матери он высказывался хорошо. Не смотря на это, у меня все же появилась мысль, а не от матери ли он сбежал? Так как отец сам по себе не был вредным, неужели он мог по-разному относиться к своим сыновьям? Как-то Валерик Богданович, брат жены Аркадия, записал на магнитофон свой разговор с моим отцом, в котором на вопрос бил ли он меня, тот дословно ответил:
- Я его пальцем не тронул! А вот он меня бил.
Что было, то было – ударил я его, отца родного, один раз.

она выбила из меня и ту любовь

[belkafoto.livejournal.com]

После этого мать меня уже не била, так как не было сил: я вырос, а она ослабела. Но пока была в силе, лупила меня нещадно. И хоть я понимал, что всё, что делала мать, было для моего же блага, но уж слишком я был впечатлительным, и в результате её воспитания битьем, я вступил в самостоятельную жизнь неуверенным, с надломленным характером и болезненным самолюбием. Я уже не мог терпеть никакого диктата, «по жизни скакал, закусив удила», и это часто мне вредило. К тому же она выбила из меня и ту любовь, которую я к ней испытывал с раннего детства. Даже её смерть не заставила меня отдать ей прощальный долг, я так и не поцеловал её в гробу. Правда, к моему приезду в Мстиславль на похороны, она уже начала разлагаться, но другие же целовали…

[belkafoto.livejournal.com]

Мы с матерью часто говорили о боге, и в результате этих споров, её вера пошатнулась. Она высказала даже пожелание, чтобы после отпевания в церкви, на случай, если бога нет, на похоронах звучала траурная музыка. Так и было: после отпевания в церкви Александра Невского, гроб с её телом вынесли на улицу, где её ожидал оркестр, и всю дорогу по центральной Большой Пролетарской улице и далее по Энгельса до самого кладбища звучала траурная музыка. Умерла она совсем неожиданно, будучи на ногах до последней ночи. Ей было 64 года, и жить бы ей да жить

[belkafoto.livejournal.com]

Отец.
Отец мой, Людвиг Антонович Дроздовский, был очень колоритной фигурой в нашем городе, и даже в какой-то степени исторической личностью. Его знали все, и не только за редкое имя Людвиг, но главным образом, за его талант землекопа, который особенно проявлялся при копке могил. Яма, выкопанная им, отличалась красотой и я бы сказал, каким-то изяществом. Недаром старожилы города, чуя свой предсмертный час, высказывали пожелание, чтобы могилу для них копал только Людвиг.Красотой и законченностью отличались и его работы по обкладке могилы дёрном. Но это, так сказать, разовые приработки. В основном же он работал с тачкой и лопатой на разных объектах города, и вид его мощной, немного грузноватой фигуры, толкающей перед собой большую тачку, был привычным для горожан. При этом, если он обнаруживал какой-либо изъян дороги, то тут же его устранял - или засыплет яму, или срежет бугор. Не мог он мириться и с загрязнением улиц города: где бы ни шел, если находил валяющуюся банку, или любой другой предмет, обязательно поднимал и приносил домой. Он никогда не возвращался домой с пустыми руками. Хоть кусок бумажки, но принесет! В результате за нашим домом образовались целые склады банок, бутылок, разных железяк и палок.

[belkafoto.livejournal.com]

Итак, хоть мы истории не пишем, но потомству небезынтересно будет знать, что отец мой родился в 1888 году в нашем славном городе Мстиславле в результате незаконного брака католички Дроздовской и стоявшего у нее на постое армейского шорника (изготовителя хомутов) Антона Александрова, русского по национальности. Но отцу досталась материнская фамилия, в виду его незаконного рождения, и на мой взгляд, она не так уж плоха. А может даже и лучше? Звучит, как генеральская!
Всю свою жизнь отец провел в Мстиславле за исключением того случая, когда однажды поехал в Мариуполь на заработки. Но заработать не получилось, и пришлось ему возвратиться на родину. Здесь он попытался стать пожарником, но, в силу своей медлительности, тоже безуспешно. Были случаи, когда люди уже возвращались с пожара, а он только выезжал на своей бочке. И пришлось ему работать всю жизнь разнорабочим, главным образом, землекопом.
С образованием у него не сложилось. Он окончил то ли три, то ли четыре класса школы, что всё же дало ему возможность некоторое время работать банщиком городской бани и сторожем электростанции. Именно эта работа обеспечила ему под старость пенсию. Конечно, стаж ему натянули за заслуги перед городом, так как собственно на службе он был всего несколько лет.
Помимо всего прочего, отец еще был и сторожем польской части кладбища. Русскую часть сторожил Яша Гинтер, немудрой мужичок, но очень высокого мнения о себе. За оспинки на лице отец его иначе, как Рябой, не называл. Но я не помню, чтобы ему платили за эту работу. Наверно, он обязан был это делать за право жить в кладбищенской сторожке, которая до войны имела очень жалкий вид. Сильно прогнувшаяся прогнившая крыша, покрытая дором (длинной щепой), стены тоже постепенно приходили в негодность. Но отец успевал выдалбливать прогнившие места и заполнять пустоты деревянными брусками или досками, соответственно, подогнав их по размеру. Эта постоянная борьба за дом напоминала мне описание одного японского селения, которое подвергалось песчаным заносам, отчего в крайних домах приходилось постоянно выгребать песок. По-моему, это японский роман «Женщина в песках». Здесь же отец вместо песка постоянно удалял гнилые участки стен, чтобы продлить срок жизни сторожки. Так и прошло мое детство под звуки топора и пилы, в окружении щепок, опилок и прочего мусора

[belkafoto.livejournal.com]

Одними из самых неприятных черт отца были скупость и жадность. Таких скупердяев я в жизни не встречал.
Он годами пилил меня за разбитую чашечку «в полтора стаканчика», с рисунком красного креста и полумесяца, которую приобрел еще в годы первой империалистической войны. И хотя эту чашку разбила мать, но она попросила меня принять грех на себя, иначе он сжил бы её со свету. Как знала! Всякий раз, садясь за стол, он сокрушался:
- Эх, хороша была чашечка… В полтора стаканчика!
То же самое было и с лопатой, которую он «выкупил у хохлов» в годы революции, а её украли у меня, когда я разгружал склеп со спрятанными от фронтовых коллизий вещами. И еще был потрясающий случай с Медведихой, подругой матери. Она зашла и попросила попить воды, а отец негодовал, почему она зашла пить воду к нам, если её хата была рядом. Воду жалел! Жадность толкала его даже на мелкие подлости. Так, однажды, он выкрал деньги, которые мать заработала в больнице и положила на треугольной полочке за часами. Отец инсценировал кражу часов и, естественно, получки. Вскоре этот обман мною был раскрыт - я нашел часы на чердаке. И еще: будучи студентом, я привез домой гостинцы – апельсины. Отец положил их в погреб, а, спустя некоторое время, достал, когда они уже покрылись плесенью. Но выбросить их он не мог органически, так все и съел. Примеров много, но и этих достаточно. Возможно, именно они на всю жизнь отвратили меня от жадности и попытки укрыть или присвоить себе чужое. Хотя, прививка бедностью и нищетой даёт у людей разные побочные результаты

[belkafoto.livejournal.com]

В кино батя ходил очень редко, так как от непривычного шума и музыки его клонило в сон. Даже такой исторический фильм, как «Кутузов», он не смог досмотреть, ушел досрочно – голова разболелась.
Доставляло ему удовольствие давать клички соседям.

[belkafoto.livejournal.com]

И последнее, что я хотел бы отметить, у отца было лошадиное здоровье. Я за всю свою жизнь ни разу не видел его больным, хотя ходил он всегда с раскрытой нараспашку грудью. Но под старость хворь всё-таки его достала: заболел мочевой пузырь. Как-то он упросил Аркадия, чтобы его осмотрели минские врачи. Врачи ввели зонд… Онкология. Вскоре, в 1965 году отец умер. Он сам себе подготовил место на кладбище, рядом с мамой, даже скамейку установил. Говорят, что перед смертью очень мучился и даже кричал от боли на всю больницу, так что судьба его незавидная: и жил тяжело, и умирал в муках

[belkafoto.livejournal.com]

Брат Михаил.
Мишка, Мишка, где твоя улыбка?

Рассказ о жизни моего старшего брата будет небольшим и займет не более трех страниц, так как Михаил прожил очень короткую жизнь, всего лишь 21 год. Из них первые десять лет дома, потом – в Ленинграде и немного в Ейске, последние же два года – на фронте.Прожив до обидного мало, он почти никаких сведений о себе не оставил. Точнее, перед самой войной, в свой последний приезд на родину, Михаил перевёз в родительский дом две толстых папки с надписью «Не трогать», в них хранились его дневники и личные материалы.
Но всё по порядку. Михаил Дроздовский в последние годы своей жизни изменил своё имя на Анатолий, однако для нас он всегда оставался Мишкой. Родился он 2 марта 1920 года и до 1932 года прожил в Мстиславле с родителями. Отношения с отцом у него не складывались, так как тот привлекал его к службе в костеле и, по словам брата, не пускал даже в школу, запрещая вступать в пионерскую организацию. Грозился даже отказаться от сына! Вот и решил 12-летний мальчик устроить свою жизнь самостоятельно - сбежал из семьи в Ленинград. Пройдя пешком до ближайшей станции Ходосы 20 км, он потом зайцем доехал на поезде до Ленинграда. По приезде туда, Мишка обратился в милицию, назвавшись сиротой, и его передали в детский дом. Подробно об этом периоде его жизни можно узнать из чудом сохранившегося документа – Анамнеза, составленного со слов Михаила в детском доме имени Сталина. Документ очень любопытный, так как показывает, с какой ответственностью тогда относились к судьбе ребенка. Это не просто характеристика, составленная по шаблону, а подробнейшее описание характера, привычек, наклонностей и способностей, с рекомендациями коллективу, в котором ему предстояло проживать. Привожу здесь текст этого архивного документа полностью. Итак:

[belkafoto.livejournal.com]

Последнее письмо от него мы получили где-то в июне 1941-го, в котором он сообщал, что училище эвакуируется, так как «сильно пахнет порохом». И всё, больше никаких вестей ни от него, ни о нем мы не получали в течение последующих восьми лет. И куда мы только ни обращались с просьбой сообщить о его судьбе, ничего вразумительного нам не отвечали. Приходили сообщения: «В списках убитых рядового и сержантского состава не числится», или «Ваше письмо направлено туда-то». Словом, отписывались, но не отвечали по существу. А поскольку официальные органы ответа не давали, мать стала обращаться к неофициальным, то есть к бродячим цыганам. Те дружно твердили, что ее сын жив, и эта надежда теплилась у нас до 1949 года. Это был год моего поступления в институт. Оказавшись в Москве на Фрунзенской набережной, я обратился напрямую в Министерство Обороны. Там работали четко, майор из приёмной всего за пятнадцать минут получил необходимые сведения и передал их мне. Вот они: Анатолий (Михаил) Людвигович Дроздовский погиб под Сталинградом в феврале 1943 года, будучи командиром минометной роты в звании старшего лейтенанта. Сообщение о смерти выслано в адрес матери Дроздовской (Зенькович), по месту прописки в Ленинграде.
Мать действительно приезжала к Мишке в Ленинград, и не выписалась после отъезда. О том, что он поменял имя, мы догадывались, так как тот обмолвился однажды, что имя «Михаил» ему не нравится, а вот «Анатолий» по сердцу. Хотя, какая разница, как горшок назовут? Лишь бы в печь не ставили.

[belkafoto.livejournal.com]

Единственным источником, откуда можно было бы узнать что-то о личной жизни Михаила, были его дневники и другие материалы, оставленные нам на хранение, когда он приезжал на пять дней перед началом войны.
Но во время войны мы не уберегли эти папки с надписью «Не трогать». Сейчас, осознавая их ценность, я думаю, что может быть, лучше бы сгорела наша хата, а материалы о Мишке сохранились. Но это сейчас я так думаю, а тогда, в войну, этим записям такого значения не придавали. Когда мы уходили из Мстиславля в деревню Галковичи, чтобы пересидеть там прохождение фронта, то Мишкины дневники я спрятал в сундуке, стоявшем на чердаке. Туда же сложили и все более или менее ценные книги. Когда же мы через неделю вернулись, то сундук оказался пуст: кто-то побывал на чердаке и забрал всё содержимое. И ведь кражу наверняка совершили те, кто жили на нашей улице! Нечеловеческое преступление, зверское. Ну, взяли бы книги, но зачем же забирать папки с домашним архивом? Я был раздавлен этой подлостью - бесценный материал пропал навсегда. А ведь можно было спрятать эти записи в склепе, куда мы, уходя, сгрузили всё барахло. И барахло это, кстати, прекрасно сохранилось. Но поди знай, что всё так печально окончится... И хотя мне тогда было всего десять лет, всё равно казню себя за содеянную глупость: как можно было спасти барахло и не уберечь архив брата - самого прекрасного для меня человека на земле!?
Всю войну мы за него молились, но этого оказалось недостаточно, чтобы он остался живым.

[belkafoto.livejournal.com]

БРАТ АРКАДИЙ

Аркадий, мой средний брат, младше Михаила на семь лет и старше меня на четыре. И хотя на руке он наколол «1926 год», но родился все-таки позже - в 1927 году. Наверное, хотел казаться старше, чтобы успеть повоевать с немецко-фашистскими захватчиками. Поменял он не только год рождения, но и имя, данное ему при рождении: Адольфа на Аркадия.И если тайная причина, по которой Мишка изменил своё имя на «Анатолий», после боя под Сталинградом ушла вместе с ним в могилу, то мотивы Аркадия ясны и понятны: кому же захочется быть тезкой Гитлера! Из всех братьев не менял имени только я, при этом всю жизнь близкие меня звали не Сашей и не Александром, как значилось в паспорте, а Шуркой. Кстати, Аркадия и с новым, и с прежним именем всегда ласково называли Адиком.
Всего отец с матерью родили семерых детей, и все семеро – мальчики. Дошло до того, что когда мать ходила беременная мною, то дала зарок: «Родится мальчик – не подойду к нему!» Так хотела девочку. Но ничего не попишешь, на свет появился я. Из семерых детей выжило только трое, остальных забрали голод и нищета.

[belkafoto.livejournal.com]

Аркадию повезло служить в ГДР, и он там не только сам «прибарахлился», но и меня приодел - прислал мне отрез на пальто. Я наконец-то избавился от своей шинели, тоже, кстати, в своё время подаренной Аркадием. Пошил в ателье на Кузнецком мосту пальто, прикупил фетровую зеленую шляпу и, благодаря брату, стал «как денди лондонский одет»! Адик ежемесячно в течение последних трех курсов моего обучения в институте добавлял 200 рублей к шестистам рублям моей студенческой стипендии. В результате доход у меня стал почти как у настоящего инженера, начальная ставка которого составляла 900 рублей в месяц.
Женился Аркадий на минчанке Зое Богданович. Когда мы с Алей в 1955 году расписались в Ворошиловском ЗАГСе города Минска, именно её семья предоставила нам комнату, в которой мы прожили нашу неделю. Свадьбы, как таковой, мы не устраивали, а просто отметили событие в ресторане медовую «Нёман», куда Аркадий пригласил и наших свидетелей – чемпиона Белоруссии по боксу Стася Наркевича с супругой.

белорусы молодцы

[belkafoto.livejournal.com]

После Германии Аркадий служил в Новоград-Волынском, к тому времени он уже был офицером и преподавал в военном училище. Демобилизовался и вышел в запас в звании майора, квартиру получил в Минске. Всё-таки белорусы молодцы – сколько военных в России и Украине мыкаются после службы без жилья, десятилетиями стоя на очереди. А здесь человеку довольно быстро предоставили прекрасную трехкомнатную квартиру!
Прожил Аркадий, как и наш отец, Людвиг Антонович, 76 лет. Эта цифра казалась мистической и тревожила меня. Но этот рубеж я преодолел - перевалил уже за восемьдесят. И поскольку я пережил всю свою мстиславскую родню, то кому же, как не мне, вспоминать о них...

[belkafoto.livejournal.com]

Война все ближе подкатывала к городу. Стали появляться отдельно бегущие в сторону Смоленска солдаты нашей «непобедимой» армии (тогда они еще назывались «красноармейцами»). Вид у них был довольно жалкий – небритые, в кое-как нахлобученных пилотках, в плохо намотанных обмотках, многие без оружия. Они бежали по нашей улице, которая вела к мосту через реку Вехра. Не отступали, а именно бежали. А где же танки, артиллерия, минометы и прочая военная техника? Напрашивался печальный вывод: к войне мы не были готовы, поэтому так быстро продвигались вражеские войска по Беларуси. После того как пробежали последние безоружные защитники нашей Родины, наступила какая-то зловещая тишина, как в песне у «Песняров»: «Стала ціха-ціха на ўсёй зямлі». И тишина эта ничего хорошего не предвещала, напротив, она даже пугала своей непредсказуемостью.
Через несколько дней по этой же дороге заходили немецкие солдаты, и сердце сжималось от боли за наших. Все немцы были откормленные, передвигались на мотоциклах, в модных шинелях, с закатанными рукавами. За пехотой двигались обозы на добротных повозках, которые тащили лоснящиеся мощные кони - тяжеловозы с подвязанными хвостами. На повозках - кованные, окрашенные в зеленый цвет ящики со снарядами. Словом, никакого сравнения с нашей драпающей армией. Даже отец мой, не любивший советскую власть, расстроился и грустно выдохнул:
- Ну, все, пиздец большевикам.
На что я, воспитанный на ура-патриотических лозунгах, возразил, что мы непременно победим. Ход последующих событий в очередной раз подтвердил, что устами младенца глаголет истина.

[belkafoto.livejournal.com]

Кое-кто из жителей (члены партий, руководство) успели эвакуироваться, вернее, убежать от немцев из-под самого носа. Но народ в основном остался и покорно ждал своей участи, спасаясь в погребах от выстрелов и снарядов. В этом плане наша семья оказалась в лучшем положении, так как отец подготовил для нас индивидуальное бомбоубежище. Для этого он использовал один из нескольких имевшихся на польском кладбище склепов. Входы в них были засыпаны, но отец знал их расположение. Склеп представлял собою надежное подземное сооружение с прочными стенками, арочным сводом и дверями, оббитыми железом. Главное, что эти склепы находились вне построек, так что им не страшны были пожары и завалы. Угроза могла исходить только от прямого попадания бомбы. Но и в этом случае мы были в более выгодном положении, чем другие – хоронить-то нас не надо было, поскольку склеп и так находился возле наших семейных могилок.

[belkafoto.livejournal.com]

«Хозяина» склепа ради удобства остальных пришлось потеснить: его оцинкованный гроб отец подвинул к стене, засыпал землей и положил на него щит, сделанный из досок. Так что можно и сидеть, и лежать. Теперь нам было не страшно, и, как говорится: «В гробу мы видели эту войну»!
Поскольку склеп был просторным, мы пригласили еще две еврейских семьи — наших ближайших соседей, Кагановых и Заранкиных. Так что скучно нам не было. Отсиживались в склепе мы двое или трое суток, пока не услышали чужую, разговорную, какую-то лающую речь. Ужас – над нами немцы. Как быть? За себя мы не очень волновались, больно мы им нужны! А вот как они поступят с евреями, которых больше одной трети в городе? Для выяснения этого вопроса, решено было отправить на разведку меня и Шайку, моего дружка, внешне не похожего на еврея. Выпустили нас тихонько за двери. Поднимаемся по ступенькам и видим: на краю кладбища, на лужайке, расположился небольшой отряд немцев, человек 20-30, с полевой кухней. Немцы обедали, кто-то играл на губной гармошке. Завидев нас, подозвали к себе:
- Киндер, ком хер!
Подходить было страшно – враги ведь. Но немцы улыбались, шутили, накормили даже кашей и угостили галетами, так что ничего звериного мы не обнаружили. Вот только запах у них был какой-то ненашенский. Заграничный какой-то, причем вонючий - запах дешевого одеколона, мыла и прокисшего сукна. После такого дружественного угощения со стороны завоевателей надо было переходить к цели нашей разведки. Но как, если мы в их лающем языке ни в зуб ногой? Пришлось воспользоваться мимикой и жестами - сложить из пальцев пистолет и изобразить стрельбу из него:
— Юде пух-пух? — так я перевел на немецкий язык вопрос, будут ли расстреливать евреев.
К моему удивлению, немец вопрос понял и уверенно ответил:
— Найн, найн!
Значит, стрелять евреев они не собираются. Как выяснилось позднее, действительно – они не стреляли в евреев, эту миссию возложили на местных подонков-полицейских.

[belkafoto.livejournal.com]

И вокруг ни души! Но как только мы начали выискивать на полу пустые бланки для изготовления самодельных блокнотов, как услышали чьи-то приближающиеся шаги. Перед нами вырос немецкий офицер и грозно спросил:
— Юде?
Я тут же выдал себя за поляка в надежде, что при сложившихся обстоятельствах это менее опасно, чем быть русским или белорусом. Арку же и спрашивать не надо было - сразу видно. Немец отвернулся от меня и что-то сказал Арону, описав рукой дугу вокруг шеи. По его жесту я понял, что он грозится его повесить. Вот тут я и увидел, на что способен человек, спасая свою жизнь. Осознав угрозу, Арка бросился на колени, обнимая и целуя начищенные до блеска сапоги немецкого офицера. А тот отшвырнул его ногой и потащил к ближайшему дереву. Я тем временем пытался выбросить из кармана брюк колоду игральных карт, которую случайно прихватил с собой. Мне почему-то казалось, что наличие карт может принести какой-то вред, поэтому нужно поскорее от них избавиться. Я лихорадочно вытряхивал карманы, стараясь делать это незаметно. Немец вывел нас на бульвар, остановился под развесистым деревом и, окинув его взглядом, остался чем-то недоволен. Слава богу, под рукой не оказалось веревки, и казнь была заменена пинком под зад. Мы стремглав, ноги в руки, помчали домой, благодаря судьбу за спасение от смертельной опасности. Уж больно был грозен немецкий офицер.
Объяснить этот эпизод я не могу до сих пор. Похоже, что это был кураж победителя. Но над кем? И что за удовольствие пугать бедного еврейского мальчика?

многие из которых охотно вступали в связь

[belkafoto.livejournal.com]

Так что у оккупантов было достаточно лакеев, чтобы держать народ в узде. Наверное, поэтому немцев в городе я видел не более двух десятков, вели они себя свободно, даже ходили без оружия, ели наше «сало, яйки» и пили «млеко». При этом, никого не трогали, кроме разве что наших девчат, многие из которых охотно вступали в связь с завоевателями, даже рожали от них. Девицы, жившие с немцами, очевидно, ощущали всё-таки свое моральное падение и искали поддержки у соседей. Что удивительно, они её часто получали. Помню разговор у нас на кухне: одна из дочерей нашей соседки Медведихи (а у нее было три дочки и два сына) выспрашивала, не осуждает ли ее моя мать за связь с немцами.
- Нет, пока молода, надо гулять, - ответила мать. - Да и не известно, чем еще война кончится.

меня поразила красота Вильгельма-Виктора

[belkafoto.livejournal.com]

Детям, родившимся от немцев, прилично доставалось от нашей коренной детворы: их дразнили фрицами и бегали за ними, улюлюкая. Был такой «фриц» и на нашей улице, правда, по-настоящему звали его Вильгельмом. Матерью его была Ирка Цыганкова – очень красивая потаскуха, чернобровая, краснощекая, про таких говорят: «кровь с молоком». Она жила в сторожке русского кладбища, в воровской семье. Отец её был осужден на 25 лет за разграбление могил, а брат Лёшка, который постоянно водился с хулиганьём, при немцах стал полицаем. До войны ему чем-то не угодил наш Аркадий, так он пырнул его ножом в спину. Хорошо, что услыхав стоны, мы успели спасти Адика, а то бы хана была братику. Так вот, эта стерва Ирка открыто вступила в связь с красивым немецким офицером-интендантом, от которого и прижила Вилю. Но местная ребятня не давала ему житья, несмотря на то, что его даже Виктором переназвали для улицы. Ирка вынуждена была уехать из нашего города в Ленинград, где подцепила себе в мужья уже советского офицера – майора. Как-то я приехал домой из Москвы на студенческие каникулы и повстречался с нею. Она с сыном шла по нашей улице, и меня поразила красота Вильгельма-Виктора: высокий, статный, голубоглазый ариец.

[belkafoto.livejournal.com]

Все решения магистрата доводились до жителей города через старост. На нашей улице таким старостой был Врублевский, известный своей лютой ненавистью к советскому строю. А его сын - Петр Дмитриевич - был одногодкой моего старшего брата Михаила и впоследствии стал одним из самых уважаемых жителей Мстиславля. Будучи директором детского дома, он фактически спас от голода несколько сотен детей, организовав их эвакуацию. Затем он долго работал воспитателем школы глухонемых и стал заслуженным учителем Белоруссии. К тому же он неплохо рисовал – его декорации к детским постановкам были лучшими в области! Он организовал музей нашего города, так что не зря его избрали почетным гражданином Мстиславля. А вот отец его был зверем: выгонял людей на работы по очистке дорог, а непослушных избивал плёткой. Досталось и моей матери. Она была больна, но он все равно гнал, припоминая ей, что она мать советского офицера, и что ей не удастся уйти от возмездия. Судьба же распорядилась иначе – возмездие настигло его самого. После освобождения города от немцев Врублевского арестовали по доносу его же собственного сына Петра, узнавшего от соседей о зверствах отца. Был суд и ссылка, откуда он уже не вернулся. «Судьбы свершился приговор!»

всю ночь работали попы

[belkafoto.livejournal.com]

часть 18 "Расстрел евреев"
Ну, а теперь подошло время рассказать о самой большой трагедии, которую мне довелось увидеть своими глазами – о массовом расстреле евреев. Немцы их поначалу не трогали (почти год), правда, выходить в город им разрешалось только при наличии желтой повязки на рукаве. И вот молва донесла о начавшихся в соседних районах репрессиях против евреев. Чтобы спасти их, с неожиданной инициативой выступил бургомистр Мстиславского магистрата Купчин.
Он предложил перекрестить евреев в православную веру - мол, они не будут уже иудеями, а на православных у немцев рука не поднимется. Утопающий хватается за соломинку - началась бурная деятельность по крещению евреев: всю ночь работали попы, а жители соседних домов передавали в еврейские семьи свои иконы. Передал свои иконы и мой отец. В результате, к утру ни одного иудея в городе не осталось. Такого, наверное, мировая практика еще не знала. Но, к сожалению, немцев это не остановило, поступил приказ всех евреев от мала до велика расстрелять. Не вняли и просьбе жителей города сохранить жизнь хотя бы 70-летней женщине – врачу-стоматологу, прекрасному специалисту, которая была любима всеми горожанами. Никакие уговоры не действовали, пытались отвести от нее угрозу не мытьём, так катаньем, говорили, что она уже стара, не способна воспроизводить потомство и скоро умрет своей смертью. Немцы были неумолимы: все поголовно евреи были уничтожены

[belkafoto.livejournal.com]

В этот день я лишился своего лучшего друга детства – Шайки Кагана.
А что было с Симой и Рахмиилом? Они спасались по отдельности, каждый в одиночку. Рахмиил пришел к нам, чтобы мы его спрятали в склепе. А Сима скрывалась где-то в ближайшем селе, благо она, так же, как и Шайка, по внешности могла сойти за русскую. Но через две недели она пробралась в свой дом и повесилась. Рахмиил же продолжал прятаться в склепе, куда я ему поздно вечером носил еду и воду. И все было бы хорошо, если бы не собачий нюх одного из полицаев с нашей улицы – Кольки Зеленка. Мой батя, кстати, с детства знал Колькиного отца, и дразнил его Козей. Он рассказывал о любимой шутке Кози: сорвать шляпу с проходившего мимо еврея, пукнуть в нее и вернуть хозяину, который, естественно, отбрасывал её в сторону и убегал. Очевидно, старшее поколение в этой семье передало младшему свои привычки и понятия о добре и зле. Козин сын зачастил к нам по вечерам с требованиями выдать Рахмиила, поскольку за его поимку ему светила награда: к тому, что он уже получил за расстрел, прибавлялась половина имущества пойманного беглеца. Вот он и свирепствовал, выслуживаясь перед немцами. Он наверняка догадывался, что Рахмиил прячется где-то у нас, и постоянно грозил нам смертной казнью за укрывательство евреев - такой приказ действительно был расклеен по городу. Понятно, что мои родители о своем страхе сообщили Рахмиилу, который, оценив обстановку, принял решение уйти к партизанам в лес. Поблагодарил нас за все хорошее и скрылся. Похоже, что навсегда, так как больше мы о нем не слышали.

[belkafoto.livejournal.com]

После еврейской трагедии город наш на время затих и оцепенел... Но вот в опустевший дом Кагана переехала из своей воровской малины Ирка Цыганкова. А дом Заранкиных передали семье поволжских немцев Кольманов - их отец служил у фашистов переводчиком. Жизнь потихоньку начала возвращаться в привычное русло со всеми проблемами оккупационного режима.
Благодаря Кольману была освобождена из полиции моя мать, которую туда забрали по доносу Ирки Цыганковой. А дело было так: мимо нашей хаты конвоировали арестованного, который, поравнявшись с кладбищем, прыгнул в кусты и убежал. Вдогонку ему полицаи открыли стрельбу, чем потревожили Ирку Цыганкову, любовницу немецкого офицера. Та выскочила на порог в неглиже:
- Что за стрельба?
- Да полицаи стреляют по сбежавшему арестанту, - объяснила мать.
На следующий же день Ирка пожаловалась на полицаев: они, мол, покушались на жизнь отдыхавшего у нее немецкого офицера, и это может подтвердить Мария Дроздовская. Мать тут же арестовали, и она трое суток просидела в полиции. Отпустили ее только после того, как мы с батькой обратились к Кольману, и тот вступился за нее.

[belkafoto.livejournal.com]

Кстати, сын Кольмана, Роберт (Робка) тоже был неплохим парнем и любил животных. У него очень хорошо было поставлено кролиководство, даже меня он заразил этим увлечением. Но подаренная им парочка кролей упорно не давала приплода, хотя любовный процесс они имитировали очень энергично. Инструктировал их я, за уши натаскивая одного кролика на другого. Животные активно (даже очень активно) работали на любовном фронте, но приплода почему-то не было. Я даже менял их местами, но результат был всё тот же. Потом только выяснилось, что Робка дал мне двух самочек. И какой же тут мог быть результат? Удивительно только, как искусно эти шельмы имитировали любовь! Артисты…

[belkafoto.livejournal.com]

Несмотря на то, что Кольман был у немцев переводчиком, вся улица относилась к нему хорошо, и он людям отвечал тем же - никогда не отказывал в помощи. К слову, и сами немцы не производили на нас того ужасного впечатления, какое формировали наши пресса и радио. Хотя, время от времени они показывали свои зубы.

я, ребенок, гулял на открытой площадке

[belkafoto.livejournal.com]

Удивительно, но стреляли в меня не только немцы. Однажды я попал под обстрел советского - со звездами! – штурмовика, пролетавшего над оккупированной территорией. Он неожиданно появился надо мной, когда я гулял на лужайке возле огорода. Штурмовик с бреющего полета расстреливал всё живое, что попадало ему на прицел. А ведь я, ребенок, гулял на открытой площадке, где не только немцев, но вообще ни одной живой души не было в радиусе как минимум 200 метров. Завидев красные звезды, я радостно бросился навстречу, раскинув руки. И только когда самолет приблизился ко мне, я увидел два мерцающих огонька - дула стреляющих пулеметов. Какая-то сила (сам я не догадался бы), бросила меня в придорожную канаву. Обхватив голову руками и прижавшись к земле, я слышал, как поют… нет, не дрозды, а самые настоящие пули, градом падающие с неба. «Вжик-вжик-вжик – все на новенького»! Лежа в канаве, я видел, как они впивались в землю рядом с моей головой, но ни одна в меня не попала. Значит, мой ангел-хранитель надежно сработал. Как иначе это объяснить, не знаю.

[belkafoto.livejournal.com]

Понятно, что в тот день до мельницы мы с матерью не доехали. А хлеба катастрофически не хватало, и мать вынуждена была добавлять в муку измельченную кору берез. Поскольку молодая кора не шла в тесто (ее невозможно было растереть), то на терке крошили заскорузлые толстые куски коры старых деревьев. Вкус у такой выпечки был далеко не хлебный, да и съедобным такой хлеб был только свежим. Но с такой добавкой «березовый хлеб» очень быстро черствел.
Слава богу, так продолжалось недолго. Случилось событие, которое неожиданно позволило нам дополнить хлеб другим, более съедобным продуктом, так что интерес к коре мы вскоре утратили.
Батька когда-то был сторожем в костеле, поэтому у него сохранились ключи от входной двери. И захотелось ему как-то заменить в алтаре прохудившуюся доску. Сорвав доску, он обнаружил под ней глубокую яму, заполненную просом. Оно просыпалось туда сквозь щели еще в те довоенные времена, когда костел был превращен из культового сооружения в зернохранилище. Так нам повезло стать владельцами несметного продуктового богатства: в двухметровую яму за много лет насыпалось около двух центнеров проса. Эту находку в костеле отец расценил как дар божий за свою веру.
Правда, пришлось потрудиться, транспортируя этот дар через три улицы к месту нашего жительства. Причем, работать можно было только ночью, чтобы нас никто не увидал. Мне эта переноска очень запомнилась, так как отец насыпал почти полные мешки по своей мерке. Я, десятилетний мальчишка, больше ста метров пронести такой груз не мог: ноги подкашивались, руки отказывались удерживать ношу, и глаза от тяжести чуть не вылезали на лоб. Но, несмотря на трудности, хлебную проблему мы решили. Да и не только хлебную! Часть проса была подпорчена, и мы меняли его на молоко за корм скоту. В результате, голода мы не знали: мать пекла из проса «простаки», заменившие нам хлеб. А вскоре у нас появилось и свое молоко - мы неожиданно стали владельцами коровы, которая отбилась от какого-то стада.

[belkafoto.livejournal.com]

Мяса по-прежнему не хватало, и мать нашла выход. Она упросила своего брата Василия взять меня на лето к себе, в деревню Бояры. Тот согласился при условии, что я буду отрабатывать еду в меру своих сил. Это условие я выполнил, работал почти как взрослый, освоив все виды крестьянских работ, даже косить научился. И мне это пригодилось в дальнейшем: раньше батька нанимал косцов, чтобы косить на польском кладбище, а теперь я смог заменить наемных работников. Косил я хорошо, но медленно, приходилось часто отдыхать, чтобы коса не выпадала из рук - силенок не хватало, поскольку все мясо по-прежнему доставалось батьке.
Приходилось помогать отцу и в земляных работах, при этом я так сдружился с лопатой, что уже старшеклассником начал подрабатывать этим ремеслом и самостоятельно оплатил покупку своих новых штанов!
Так что благодаря судьбе, дяди-Васиной
и божьей помощи (не считая, конечно, нашего тяжелейшего труда, выносливости и смекалки), нам удалось пережить лихое, голодное время оккупации.

[belkafoto.livejournal.com]

Живя в оккупации, мы познакомились и с принципами геббельсовской пропаганды. Немцы понимали значение культурно-массовых мероприятий и регулярно проводили их в жизнь. Неподалеку от нашего дома, на лугу, в конце улицы, они собирали множество людей. Особенно зазывали детей, которые участвовали в различных играх (например, прыжки в мешках), а победителям сам комендант вручал призы. Для оккупированного населения издавались газеты и журналы. Мне запомнился сатирический журнал «Бич», вроде нашего «Крокодила», с изображением Сталина на обложке. Он сидел на томах Маркса и Энгельса, курил трубку и рассказывал сказки о коммунизме на манер пушкинской поэмы «Руслан и Людмила»
:
У Лукоморья дуб спилили,
Златую цепь в торгсин снесли,
Кота в котлеты изрубили,
Русалку паспорта лишили…
……………………………
Было там и про Кагановича, и про советскую жизнь, а заканчивалось это сатирическое произведение словами:
Там чудеса,
Там леший бродит,
Там Сталин сказки говорит!
На первой странице это

[belkafoto.livejournal.com]

И нельзя не отметить хозяйственную жилку у немцев: они построили красивый деревянный мост через Вехру до села Заречье. Этот мост был длиной в километр и перекрывал как новое, так и старое русло реки, при этом учитывалась даже территория весеннего разлива. А ведь раньше в половодье транспортное сообщение в этом направлении полностью прекращалось. Наши власти с этим мирились, а немцы решили эту проблему. Правда, ненадолго: за мостом надо было следить и регулярно производить ремонт, а вот это уже нашим властям казалось лишним. В результате, через пару десятков лет мост разобрали, и мы опять вернулись к разбитому корыту. Кстати, немцы привели в порядок и тротуары центральных улиц. Раньше они были дощатые, постоянно гнили и быстро приходили в негодность – идешь и проваливаешься. Немцы же заменили доски на кирпич, который укладывался на ребро ёлочкой, около метра шириной, и таким образом, проблема грязи в распутицу была решена.
Как ни странно, но все городские школы при немцах оставались открытыми для учебы. Причем, учились мы по нашим учебникам и у наших же учителей. Конечно, если в книжках встречались портреты советских вождей, или рисунки наших героев, то эти иллюстрации заклеивалась бумагой, а соответствующие тексты под ними заштриховывались жирными полосами. Но и таких учебников явно не хватало, так что выдавали их нам по одному экземпляру на десять человек. Тетради тоже были в дефиците, и мы вынуждены были писать между строчек самодельных блокнотов, изготовленных из журналов и газет.
И, конечно же, в программу ввели изучение немецкого языка, начиная с третьего, а не с пятого, как раньше, класса. Но это как раз было неплохо. Уже учась в институте после войны, я знал немецкий лучше однокурсников.

[belkafoto.livejournal.com]

По улицам гнали колонны наших пленных, вид которых был ужасен. Как же больно было смотреть на наших голодных, полураздетых пленных, бросающихся ловить то, что мы кидали им с откоса улицы - они готовы были грызть даже сырую картошку и буряки!
На наших глазах нечеловеческие условия низводили пленных людей до звериного состояния, они выхватывали друг у друга то, что им бросали, и мгновенно съедали. А однажды за рекой, на лугу мы обнаружили стационарный лагерь военнопленных. То, что мы увидали, ошеломляло: немцы свой скот наверняка содержали в лучших условиях. Пленных там содержали под открытым небом, на территории, обнесенной колючей проволокой. Ни кроватей, ни навесов от дождя, ни туалетов, – ничего самого необходимого для жизни человека там не было. Неизвестно, где им варили пищу, и варили ли ее вообще. Но при таком зверском отношении, немцы все же допустили небольшую поблажку: они могли без всякого оформления выпустить из лагеря пленного, если за ним приходил кто-нибудь из родственников. И вот этим проблеском надежды воспользовалась моя мать, предложив подругам-соседкам попытаться спасти из плена хоть кого-нибудь, если удастся обмануть охрану. Не помню как другим, а ей это удалось. Она как-то незаметно подошла к колючей проволоке, подозвала незнакомого парня и договорилась с ним, что назовется его матерью, если он сообщит ей свое имя и фамилию. Потом подошла к часовому с просьбой позвать «своего сына», тот выкрикнул фамилию, и подбежал Коля с криком: «Мама!» Спасательная операция прошла без сучка и задоринки, и в нашей семье появился молодой, веселый, красивый и трудолюбивый Коля. Правда, жил он у нас недолго – по прошествии двух месяцев мы «уступили» его бездетной семье стариков Орловых, которые нуждались в помощнике. После освобождения, смершевцы забрали Колю опять на войну: кровью смывать свой грех пребывания в плену. Больше мы его не видели. Старики Орловы умерли, а в их дом вселились те самые Быковы, которые впоследствии повели с нами войну за спорную землю под огород.

[belkafoto.livejournal.com]

Вскоре за драпающими мотоциклистами появились непонятные войска. Меня смутили погоны, которых раньше у советских солдат не было. Поэтому я так и прокомментировал:
- Наверное, власовцы… Но почему тогда на пилотках красные звездочки? Может быть, это наши?
Ура! Это действительно были наши! Но что ж это за войска такие? Мы не знали о нововведении в советской армии: погоны ввели по приказу Сталина, когда мы были уже в оккупации.
Выбравшись из траншеи, мы бросились обниматься с нашими солдатами, целовать такие родные и усталые лица освободителей. Тут же галковчане стали выносить глечики с молоком и все, что оставалось еще из съестного. Радость у всех была невыразимая, люди плакали от счастья: наконец-то наши с нами! Какой-то солдат отдал мне свою газету «За нашу Советскую Родину» - сколько счастья было просто даже держать ее в своих руках. А какие родные слова! Читаешь и словно впитываешь в себя материнское молоко