arbeka

истерическая любовь
к славе

((Обношения литературу-ведующих (ср. мед-ведь)
с литературу, собственно, делающим,
не всегда бывают любовными.

С тем учетом, что МиМ остался вдове в черновиках,
и кто его дописывал/редактировал, не известно (?),
можно проявить некоторое мило-сердие.
Не на пустом же месте вошел роман в моду?
Или на пустом??))
.............
"Ну и так далее. Для более серьезного сопоставления надо было бы,
конечно, роман не пролистать, как теперь, а перечитать, но об этом
и думать не хочется — столько в нем совершенно диких языковых и
стилевых вывихов. Вроде: «...повесил на грудь Маргариты [скорее все
же „на шею“ !] тяжелое в овальной раме изображение черного пуделя
на тяжелой цепи». К чему, спрашивается, эта удвоенная «тяжесть»?
И кто или что оказывается тут на цепи: пудель или его изображение?
(Кстати о собаках и ясности слога: когда Швондер говорит Преобра
женскому об «общем собрании жильцов нашего дома, на котором
стоял вопрос об уплотнении квартир дома», Преображенский негоду
юще кричит: «Кто на ком стоял? <...> Потрудитесь излагать ваши
мысли яснее».)
Так же обстоит дело с реалиями и терминами: какой-то немыслимый
«бензин» в примусе или позорное для любого мальчишки неразличение
«пистолета» и «револьвера»: «Азазелло вынул второй револьвер» — но
первым-то ведь был «черный автоматический пистолет»! А ведь, каза
лось бы, и примусом, и огнестрельным оружием пользовался — в 1918
году, например: «Однажды, рассказывала Татьяна Николаевна, бросил
в нее горящий примус, в другой раз — целился из браунинга» ( Чуда-
кова М. Жизнеописание..., с. 75).
Пожалуй, не столько даже это злит и мешает «погрузиться», сколько
то, что всюду (у позднего) сквозит какая-то прямо истерическая любовь
к славе, мелочная mania grandiosa и патологическая боязнь, что не
оценят.

https://imwerden.de/pdf/bezrodny_konets_tsytaty_1996_text.pdf