по требованию КГБ и обкома

[arbeka]

по требованию КГБ и обкома

((Еще несколько лет назад, я бы отнесся к афере Оксмана с одобрением.
Молодец, чувак! Гласность - это наше все.

Но, старею.
И уже не уверен, что был большой смысл в последние 7 годиков, что осталось жить,
грохнуть на доносчиков, текст о которых, сейчас и в сети-то не найдешь.))
............
"Летом 1963 года Оксман анонимно опубликовал на Западе статью «Доносчики и предатели среди советских писателей и учёных». В августе 1963 года, после того как одно из писем за рубеж было конфисковано пограничниками, органы КГБ провели у Оксмана обыск (изъяты дневники, часть переписки и самиздат). Было начато следствие, продолжавшееся до конца года (проверялась версия, что Оксман печатается за рубежом под псевдонимом Абрам Терц, который на самом деле принадлежал Андрею Синявскому). Дело против Оксмана было прекращено, а материалы о его контактах с эмигрантами были переданы в Союз писателей и ИМЛИ для принятия «мер общественного воздействия». Оксмана исключили из Союза писателей (октябрь 1964), вынудили уйти из ИМЛИ на пенсию, вывели из состава редколлегии «Краткой литературной энциклопедии», одним из инициаторов издания которой он был, из «Литературного наследства» и сектора классики издательства «Художественная литература».

Последние годы жизни

В 1965—1968 годах Оксман работал профессором-консультантом кафедр истории СССР и истории русской литературы в Горьковском университете, был уволен оттуда по требованию КГБ и обкома КПСС в связи со студенческими волнениями в университете весной 1968 года[10]. Работы Оксмана либо не выходили в свет, либо печатались под псевдонимами. Подготовил научное издание книги Н. А. Добролюбова «Русские классики» (серия «Литературные памятники», 1970).

Сообщение о его смерти не было помещено в советской печати (единственный отечественный некролог Оксмана опубликовала «Хроника текущих событий», № 16).
.............
Юлиа́н Григо́рьевич О́ксман (30 декабря 1894 (11 января 1895), Вознесенск — 15 сентября 1970, Москва) — советский литературовед, историк, пушкинист. Доктор филологических наук, профессор.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Оксман Ю.Г. Доносчики и предатели среди советских писателей и учёных
После анонимной публикации в 1963 году в парижском журнале "Социалистический вестник" письма Юлиана Григорьевича Оксмана на него обрушилась вся государственническая мощь советского литературного истеблишмента.

Необходимо сказать, что сами публикации письма и на Западе, и в современной России производят странное впечатление.
В журнале "Социалистический вестник" (Париж, 1963. № 5/6. С. 74-76) публикация преподносится как перепечатка на русском языке из июльского номера лондонского журнала "Encounter". Архив лондонского журнала доступен в сети. Однако, в июльском номере за 1963 год, равно как и в ближайших номерах до и после, письма "Доносчики и предатели..." найти не удалось. Само письмо обрамляется обширным предисловием и примечанием-послесловием.

https://trout.livejournal.com/136589.html

[belkafoto.livejournal.com]

Не будем здесь вскрывать причины повышенной скромности публикаторов. Текста письма мне в сети найти не удалось. Попробую восполнить этот пробел и приведу его здесь в информационных целях, начав сразу с "иглы в яйце", то есть с самого письма, а многочисленные "обрамления" приведу после его текста.
Фамилии доносчиков и предателей выделю красным цветом. В информационных целях.

[belkafoto.livejournal.com]

Доносчики и предатели среди советских писателей и ученых

После разоблачения Якова Эльсберга литературная и научная общественность рассчитывала, что будут дезавуированы и исключены из Союза писателей и другие разоблаченные после XXII съезда клеветники, виновники гибели в 1937—1952 гг. сотен советских поэтов, прозаиков, ученых. Однако эти надежды не оправдались. По прямому распоряжению Ф. Козлова (секретарь ЦК КПСС) и его помощника Дмитрия Поликарпова, заведующего Отделом литературы и искусства при ЦК, были прекращены все «дела», даже самых общеизвестных предателей, клеветников и палачей.
Так, остался на своем посту Н. В. Лесючевский, директор издательства «Советский писатель», распределяющий и деньги и бумагу, отпускаемые всем московским и ленинградским писателям на житье-бытье. На основании ложных доносов Лесючевского были расстреляны в 1937 году поэты Борис Корнилов (первый муж поэтессы Ольги Берггольц) и Бенедикт Лившиц, и осуждена на многолетнее тюремное заключение писательница Елена Михайловна Тагер, автор талантливой книги повестей «Зимний берег». По клеветническому заявлению Лесючевского в Ленинградское отделение НКВД был осужден на восемь лет лагерей Николай Алексеевич Заболоцкий, преждевременно скончавшийся в 1958 году от туберкулеза, нажитого им от истязаний на допросах и издевательств и голода в лагерях.
Вместе с Лесючевским, главным литературным лидером борьбы с ревизионизмом после венгерских событий, продолжают оставаться на руководящих ролях и другие клеветники и предатели, залитые кровью русских писателей и ученых. Таков прежде всего Владимир Васильевич Ермилов, сделавший карьеру как основной свидетель обвинения в троцкизме своих товарищей по Российской Ассоциации пролетарских писателей (РАПП) — Авербаха, Киршона, Селивановского, Макарьева и других. Именно его Сталин сделал главным редактором «Литературной газеты», на страницах которой в течение многих лет шла травля лучших советских писателей и прославление бездарных популяризаторов культа личности. Именно Ермилов опубликовал к 70-летию Сталина знаменитую статью «Сталин — это гуманизм».

[belkafoto.livejournal.com]

Вместе с Ермиловым подвизается на руководящих ролях в Институте мировой литературы и в Московском университете профессор Роман Михайлович Самарин, автор самых невежественных официальных учебников по западноевропейской литературе, вышедших в свет в пору культа личности и ныне изъятых из обращения по требованию всей научной и литературной общественности (как сборники «скверных анекдотов», бездарные и невежественные). Именно Роман Самарин явился инициатором репрессирования в 1949—1952 гг. профессоров и преподавателей Московского университета. В числе жертв его был и талантливый молодой ученый А. И. Старцев, автор единственной советской «Истории северо-американской литературы». Роман Самарин, будучи деканом историко-филологического факультета МГУ и проводя известную чистку Московского университета от «космополитов», объявил книгу Старцева об американской литературе «диверсионным актом». Вторая же большая работа Старцева под названием «Процесс Радищева», находившаяся в типографии в момент ареста автора, вышла в свет под именем Б.С. Бабкина, секретаря партийной организации Института русской литературы в Ленинграде. Самое забавное, что эту книгу Бабкин представил как свою докторскую диссертацию. Защита не состоялась, так как умер Сталин и возвратился из лагерей Старцев. Но до сих пор Старцев не возвращен к научной работе, а Самарин и Бабкин процветают.

[belkafoto.livejournal.com]

Продолжает оставаться в числе руководителей «борьбы за мир» и главным редактором журнала «Огонек» известный своей бездарностью драматург Анатолий Софронов. Но не менее известен Софронов и как инициатор гибели в тюрьмах и лагерях многих молодых и старых писателей. Будучи председателем комиссии по приему в Союз писателей новых членов, он результаты своих наблюдений немедленно сообщал в МГБ. Особенно трагически закончилась биография детской писательницы, ученицы и сотрудницы С. Я. Маршака — Надежды Августовны Надеждиной. Отправленная в лагеря на восемь лет по письму Софронова, установившего в 1950 году, что она была в 1925 году исключена из комсомола за сомнения в гениальности Сталина, Надеждина вернулась из лагеря искалеченным инвалидом.
Для того, чтобы лучше понять, почему оказались под защитой высших партийных чиновников, вопреки директивам Хрущева, самые отвратительные гангстеры-сталинисты, следует указать, что заведующий Отделом литературы и искусства ЦК КПСС Д. А. Поликарпов является вместе с Юрием Ждановым (зятем Сталина, бывшим начальником Отдела науки при ЦК КПСС, а ныне ректором Ростовского университета) одним из вдохновителей и организаторов послевоенного антисемитского правительственного курса в области литературы и науки. По инициативе Поликарпова была начата в 1958 году травля Бориса Пастернака. Он же является ближайшим другом самых реакционных и бездарных лидеров Союза писателей — Всеволода Кочетова, Николая Грибачева и Анатолия Софронова.

[belkafoto.livejournal.com]

Наряду с Поликарповым выдвигается сейчас на первые роли среди сталинцев А. Романов, который до недавнего времени ведал делами кинематографии при Совете министров СССР. Романов в прошлом был ставленником Лаврентия Берии и во время войны, в чине генерал-майора госбезопасности, работая в прифронтовой газете, исполнял функции надзирателя над благонадежностью писателей. Он пользовался репутацией ярого националиста, антисемита и вообще ненавистника меньшинственных народностей. Он постоянно обвинял представителей национальных меньшинств в нелояльности и заботился о том, чтобы их отправляли на самые опасные позиции. Таким образом он многих послал на верную смерть. Романов был также прямым виновником ареста и осуждения А. И. Солженицына — после того как в его руки попало письмо Солженицына к жене, в котором тот высказывал подозрение, что Сталину должно быть известно о всех ошибках и преступлениях, которые совершаются на фронте. Это письмо явилось единственным поводом для постигшей Солженицына кары. В связи с предстоящим «идеологическим пленумом» Романова называют возможным кандидатом на возглавление нового министерства по идеологическим делам, если таковое будет создано. Говорят, что за кулисами он играет сейчас большую роль и имеет больше влияния, чем Ильичев.
N. N.

[При форматировании текста для поста исчезла редакционная пометка в инициалах Б. С. Бабкина. Должно быть так: Б.С. Бабкина. - trout]

[belkafoto.livejournal.com]

Предисловие от журнала "Социалистический вестник"

В июльском номере лондонского журнала «Encounter» напечатан полученный редакцией из Советского Союза документ, изобличающий преступления различных «сталинистов», продолжающих и сейчас играть видную роль в литературной и общественной жизни. Документу этому предпослана следующая вступительная заметка:
«В результате последовавших на 22-м съезде КПСС новых разоблачений свирепствовавшего в конце 30-х годов и в период между 1946 и 1952 годами — особенно на "культурном фронте" — сталинского террора, у многих в советской писательской и академической среде явилась надежда, что заслуженная кара скоро постигнет тех работников литературы и науки, которые заведомо были причастны к арестам, ссылке, а иногда и физической гибели многих своих коллег и тем не менее оставались на своих постах и продолжали играть видную роль в литературной и академической жизни.
Действительно, в начале 1962 года из Союза советских писателей был исключен один человек, относительно которого было хорошо известно, что при Сталине он доносил ГПУ и НКВД на своих коллег. Исключению этому предшествовала долгая и упорная борьба. Речь шла о Якове Эльсберге, который когда-то был личным секретарем Л. Б. Каменева. В 1936 году он вступил на путь доносов — очевидно, для того, чтобы смыть с себя клеймо близости к такому отъявленному "врагу народа". Впоследствии Эльсберг приобрел репутацию видного литературоведа и критика как автор книг и статей о Герцене, о Салтыкове-Щедрине и о других писателях 19-го века. В послесталинский период он играл крупную роль в дискуссии о реализме, которая предшествовала созыву Международного съезда славистов в Москве в 1958 году.
Исключение Эльсберга из Союза не получило огласки в печати, но в литературных кругах оно не было ни для кого тайной. К ноябрю 1962 года имя Эльсберга исчезло из списка членов редакционной коллегии журнала "Вопросы литературы", в котором в предшествующие годы было напечатано много его статей. Он продолжал, однако, возглавлять критическую секцию в Институте мировой литературы имени М. Горького, печататься в различных сборниках и даже выпускать книги. Случай Эльсберга явился примером неполноты "десталинизации" на культурном фронте, натыкавшейся на различные препятствия. Во всяком случае Эльсберг оказался единственным козлом отпущения: за его исключением не последовало никаких других, и даже были попытки добиться обратного приема его в Союз.

[belkafoto.livejournal.com]

Печатаемый нами ниже документ был составлен в начале этого года одним известным советским литератором и доставлен нам через Варшаву с просьбой предать его огласке в свободном мире. При этом отчасти имелась в виду необходимость осведомить западных ученых и литераторов, участвующих в различных международных съездах и совещаниях и других проявлениях "культурного сосуществования", о том, что собой представляют некоторые советские представители, с которыми им приходится "сосуществовать". Еще существеннее то, что этот документ бросает свет на более глубокие причины ведущейся сейчас в Советском Союзе кампании против либерализации в области умственной жизни: слишком многие люди, связанные со сталинским порядком вещей, продолжают посейчас занимать видное и влиятельное положение, и поэтому, пока не будет произведена коренная чистка личного состава, невозможна настоящая борьба с "последствиями культа личности". Наметившаяся сейчас в Советском Союзе культурная реакция является в значительной мере реваншем этих людей за опубликование по вести А. И. Солженицына "Один день Ивана Денисовича" — опубликование, представившее прямую угрозу для этих людей и занимаемого ими положения. Опубликование это отстаивали перед престолом либеральные, реформистские элементы советской интеллигенции, те люди, которые часто были друзьями жертв, а иногда и сами жертвами тех, о ком идет речь в этом документе. Хотя мы не имеем возможности назвать имя автора печатаемого ниже документа, мы можем ручаться за подлинность этого последнего».
Вот доставленный нам русский текст напечатанного в «Encounter» документа:

[belkafoto.livejournal.com]

римечание-послесловие от журнала "Социалистический вестник"

Редакция «Encounter» сделала еще следующее примечание к напечатанному ею документу:

«В Москве известно, что формальные требования об исключении Лесючевского и Софронова из Союза советских писателей были предъявлены родственниками их жертв тогда же, когда обсуждался вопрос об исключении Эльсберга. Но власти (иными словами, Поликарпов и его Отдел в ЦК) сочли, что, жертвуя Эльсбергом, наименее заметным из всех обвиняемых и единственным среди них беспартийным, они делают достаточную уступку либералам. У Лесючевского и Софронова были слишком большие связи на партийных верхах, и их устранение поставило бы в затруднительное положение — и даже под угрозу — тех из их друзей, у которых рыльце тоже в пушку. Вот почему аппаратчики не могли предоставить их своей судьбе».

[belkafoto.livejournal.com]

Примечание от журнала "Русская литература"

Эту тему, затронутую ранее бегло в письме к П. Н. Беркову от 19 декабря 1961 года (см. п. 159), Оксман через десять дней после комментируемого письма подробнее развил в письме к Г. П. Струве от 21 декабря 1962 года (см.: Флейшман Л. Из архива Гуверовского института: Письма Ю. Г. Оксмана к Г. П. Струве. Р. 37), затронул еще раз в письме ему же от 31 мая 1963 года (Там же. С. 58) и в то же время оформил в виде статьи, которую переслал тому же адресату, немедленно ее напечатавшему в журнале «Социалистический вестник» (1963. № 5/6. С. 74—76); ниже она воспроизводится по этому источнику как памятник ранней диссидентской публицистики (публ. В. Д. Рака; электронная копия любезно предоставлена А. А. Долининым).


Отрывок из письма Ю. Г. Оксмана к Е. М. Тагер от 10 декабря 1962 года, к которому относится это примечание

...Работы до конца года уйма, тяжелая и скучная история с публикацией Солженицына похожа на шантаж — предлог, чтобы не печатать больше острого и волнующего. Поликарпов остается, Лесючевские и другие в прежних позициях.

[belkafoto.livejournal.com]

Фрол Рома́нович Козло́в (5 (18) августа 1908, дер. Лощинино, Касимовский уезд, Рязанская губерния — 30 января 1965, Москва) — советский

Участие в расстреле в Новочеркасске (1962)

Принимал участие в организации Новочеркасского расстрела 1962 года. По данным уполномоченного следователя, расследовавшего трагедию после распада СССР, отдавал приказ о растреле протестующих.[источник не указан 53 дня]
Преждевременная отставка

11 апреля 1963 года Ф. Козлов провёл заседание Президиума ЦК КПСС и в конце напряжённого рабочего дня уехал к себе на дачу. Во время прогулки по территории дачи неожиданно потерял сознание. Срочно вызванные на дачу врачи поставили диагноз: геморрагический инсульт правого полушария головного мозга с левосторонним параличом. Причинами кровоизлияния явились гипертоническая болезнь, которой он страдал длительное время, а также распространённый атеросклероз, поразивший, в том числе, сосуды мозга (многие годы Ф. Р. Козлов страдал сильными головными болями, ещё в 1940-е годы в период работы вторым секретарём Куйбышевского обкома ВКП(б) у него «отнималась» рука). К лечению были подключены светила советской медицины: невропатолог, член-корреспондент АМН СССР, профессор Е. В. Шмидт, невропатолог, доцент Р. А. Ткачёв, академики АМН СССР, профессора: кардиолог П. Е. Лукомский и терапевт В. Х. Василенко. В связи с угрожающим жизни состоянием врачи приняли решение не транспортировать Козлова в больницу, а организовать проведение необходимых медицинских мероприятий на месте — даче[29].

Поначалу Хрущёв надеялся, что Ф. Козлов со временем вернётся к исполнению обязанностей второго секретаря ЦК КПСС. Однако сделанное в конце 1963 года заключение врачей о состоянии его здоровья не оставило на это никаких шансов. Информируя членов ЦК КПСС на декабрьском (1963 года) Пленуме о состоянии здоровья Козлова, Хрущёв сообщил, что к своим обязанностям он вернуться больше не сможет, но в то же время заявил, что вопрос о его освобождении от занимаемых должностей не ставится по гуманным соображениям, с тем, чтобы не нанести больному дополнительный удар. Поэтому формально тот оставался членом Президиума и секретарём ЦК КПСС.

Тяжёлое заболевание Ф. Козлова кардинальным образом изменило расклад сил в ближайшем окружении Хрущёва и в Президиуме ЦК КПСС в целом. Пытаясь найти ему замену, Хрущёв на первые позиции в руководстве выдвинул Л. Брежнева и Н. Подгорного. Обязанности второго секретаря ЦК КПСС с июня 1963 года исполнял Брежнев. После перенесённого инсульта Ф. Козлов к работе не возвращался. В январе 1964 года перенёс обширный инфаркт миокарда[30]. В заседаниях Президиума ЦК КПСС и Пленума ЦК КПСС в октябре 1964 года, на которых Н. С. Хрущёв был отправлен в отставку, участия не принимал[31].

Через месяц после отставки Н. С. Хрущёва, на ноябрьском Пленуме 1964 года, Ф. Р. Козлов был освобождён от обязанностей члена Президиума и секретаря ЦК КПСС «в связи с тяжёлой болезнью, требующей длительного лечения»[32]. С ноября 1964 года Ф. Р. Козлов — персональный пенсионер союзного значения.

Скоропостижно скончался от острой сердечной недостаточности 30 января 1965 года. Урна с прахом захоронена

[belkafoto.livejournal.com]

Дми́трий Алексе́евич Полика́рпов (21 мая 1905, деревня Княжево[уточнить], Новгородская губерния, Российская империя — 1 ноября 1965, Москва) — советский

В 1965 г. — заведующий Отделом культуры ЦК КПСС.

Член РКП(б) с 1924 г. Член Центральной ревизионной комиссии КПСС (1956—1961). Кандидат в члены ЦК КПСС (1961—1965). Депутат Верховного Совета СССР 5-го и 6-го созывов.

Похоронен в Москве

из комментов

[belkafoto.livejournal.com]

"Интересно, что поименованы не доносчики, а штатные гонители, не скрывавшие своих позиций и поэтому никого не предававшие. Частичное исключение - Лесючевский, который и открыто гнобил, и тайно стучал. А вот известных стукачей, которых Ю.Г. несомненно знавал в достаточном количестве, он не тронул. Напр., Эльсберга, мерзейшего стукавилу (из благодарности - тот Оксману работку подбрасывал после возвращения из лагерей).

Re: из комментов

[belkafoto.livejournal.com]

Бабкин - Дмитрий Семенович. История о плагиате весьма сомнительна. В моем распоряжении есть книга Бабкина с пометами Старцева. Старцев, сколько мне известно, никогда не предъявлял претензий к исследовательской части "Процесса Радищева"; он полагал, что Бабкиным были использованы найденные им документы - вопрос очень неоднозначный.

Re: из комментов

[belkafoto.livejournal.com]

Книга Старцева была подписана в печать несомненно. Она называлась не "Процесс Радищева", а "Дело Радищева". Дело о плагиате рассматривалось в комиссии по этике (примерное название) Союза писателей; протокол хранится в РГАЛИ, но доступа к нему без разрешения наследников (а Старцев умер совсем недавно) нет. В книге Бабкина из библиотеки Старцева, имеющейся у меня на руках, помет в исследовательском тексте нет; ими обильно снабжен раздел публикации. Характер помет (и последующие печатные замечания Старцева) говорят, что его не устраивал орфографический режим Бабкина, а также тот факт, что он располагал документы в хронологии, а не в порядке дела, как это делал Старцев. Собственно, претензии Старцева сводились к тому, что Бабкиным было использовано найденное Старцевым дело уголовной палаты без указания на приоритет находки. Не исключаю, что Бабкин мог делать публикацию по гранкам Старцева (сохранились в фонде Бонч-Бруевича в РГБ; пока что я их не смотрел); хотя не исключено и то, что после находок Старцева, о которых сообщалось в центральной печати, Бабкин сам до них добрался - сколько я понимаю, именно он отвечал за предполагавшуюся публикацию материалов дела в неизданном в 1949 г. из-за ареста Гуковского собрании сочинений Радищева. Во всяком случае, могу с уверенностью говорить, что Бабкин исправно ходил в архивы - до сих пор мне не встречалось почти ни одного радищевского дела в центральных архивах, где его имя не значилось бы (зачастую - по нескольку раз) в листах использования. Во всяком случае, одно из обвинений, делаемых Старцевым Бабкину - чтение фамилии наборщика Пугина как "Путного" свидетельствует, что публикация сделана по рукописи, а не по печатному тексту. Таким образом, единственное, в чем можно было бы обвинять Бабкина - это в том, что в 1952 г. он не упомянул имени исследователя, арестованного и отбывавшего срок в лагерях. Обвинение такое легко выдвигалось в 1958 г. (когда Старцев опубликовал заметку о плагиате в "Московском литераторе"), легко его повторить и сейчас, но насколько оно соответствует реалиям 1952 года - вопрос отдельный.

[belkafoto.livejournal.com]

"Предложение было принято единогласно, иначе у нас не бывает..." (окончание истории Ю.Г.Оксмана)
... В числе прочего Оксман передавал на Запад не опубликованные в СССР тексты поэтов «серебряного века» — Николая Гумилёва, Осипа Мандельштама, Анны Ахматовой — и свои воспоминания о них. Благодаря ему у Глеба Струве в том числе знаменитое стихотворение Мандельштама о Сталине 1934 года, написанное на половинке телеграфного бланка и пересланное Струве с оказией, записанное по памяти Оксманом, как ему это передала Надежда Яковлевна Мандельштам. Именно Оксман был именно тем человеком, который переслал Струве текст «Реквиема» Ахматовой, который был выпущен Струве в 1963 году. Многие из материалов, сообщенных Оксманом, вошли в зарубежное собрание сочинений Осипа Мандельштама и собрание сочинений Анны Ахматовой.

https://naiwen.livejournal.com/1360883.html

[belkafoto.livejournal.com]

"В 1964 году у Оксмана происходит обыск. Сам он пишет об этом в следующем письме к Струве, посланном нелегально: «Обыск у меня в связи с глупейшими стенографическими записями, то есть ничего не значащими, в записной книжке Катрин Фойер (...) Произошел 5 августа 1964 года, следствие велось до начала декабря того же года без каких бы то ни было неприятных результатов для меня. Материалов для предания меня суду не оказалось, а административная расправа с людьми моего положения считается неудобной, как дискредитирующая режим. Однако 7 октября 1964 года за 10 дней до свержения Хрущева меня вызвали в секретариат Союза писателей, где прочитана была бумага Комитета госбезопасности о том, что хотя в распоряжении властей нет данных для предания меня суду, но вся линия моего общественно-политического поведения в последние два-три года свидетельствует о моих ревизионистских настроениях и нарушениях существующих в советском государстве правил общения с иностранцами, особенно с гражданами Соединенных Штатов. Я в самой резкой форме отверг эти обвинения как голословные, тем более, что следственные органы сами признались, что книги и биобиблиографические материалы, полученные мною помимо органов контроля, мне необходимы были для научно- исследовательской работы, особенно в редакции Литературной энциклопедии. Снято было с меня в процессе следствия и обвинение в участии в составлении статьи, порочащей некоторых деятелей советской литературы и науки, хотя я и признал, что с большей частью обвинений, выдвинутых против Лесючевских, Софроновых и Ермиловых, я согласен... Самым резким образом я отверг и обвинение в написании двух заметок в «Русской мысли» под псевдонимом XYZ” (На самом деле XYZ – это был традиционный псевдоним Струве, когда он публиковал спорные заметки или вызывающие статьи в «Русской мысли» и других газетах и журналах).

[belkafoto.livejournal.com]

«После того, как я отверг еще раз подозрения в некорректности своего общественно-политического поведения, секретарь Союза Марков огласил заранее подготовленное предложение об исключении меня из Союза советских писателей. Предложение было принято единогласно, иначе у нас не бывает. Отсутствующий на заседании Константин Федин прислал письмо на имя Маркова о том, что он вынужден согласиться с исключением меня из ССП, хотя он и считает меня одним из самых замечательных советских литературоведов, которого он лично глубоко чтил более 40 лет и рекомендовал много раз в члены-корреспонденты и академики. Через три недели я был снят с работы в Институте мировой литературы и выведен из редакции Литературной энциклопедии, Литературного наследства, из сектора классиков Гослитиздата, серии Литературные материалы и тому подобное. Еще через неделю секретный циркуляр из Комитета по делам печати СССР предложил не допускать упоминания моего имени даже в ссылках на специальную литературу».

[belkafoto.livejournal.com]

"В 1969 году в списках появилось письмо без подписи по поводу похорон Корнея Чуковского, оно было включено сборник «Политический дневник», редактируемый братьями Жоресом и Роем Медведевыми. У Медведевых имя автора письма не приводилось, однако впоследствии было установлено, что автором письма тоже был Оксман.
"«Умер последний человек, которого еще сколько-нибудь стеснялись. В комнате почетного президиума за сценой в ЦДЛ - многолюдная очередь. Стоим в ожидании, когда нас выведут в почетный караул к стоящему на сцене гробу. В основном тут - незнатные. Лишь незадолго до конца прощания появляются те, кто по традиции завершает ритуал, кто попадает потом на ленты кино и фото хроники: Полевой, Федин. Говорят, Лидия Корнеевна Чуковская заранее передала в Правление московского отделения Союза писателей список тех, кого ее отец просил не приглашать на похороны. Вероятно, поэтому не видно Арк. Васильева и других черносотенцев от литературы. Прощаться пришло очень мало москвичей: в газетах не было ни строки о предстоящей панихиде. Людей мало, но, как на похоронах Эренбурга, Паустовского, милиции - тьма. Кроме мундирных, множество "мальчиков" в штатском, с угрюмыми, презрительными физиономиями. Мальчики начали с того, что оцепили кресла в зале, не дают никому задержаться, присесть. Пришел тяжело больной Шостакович. В вестибюле ему не «позволил снять пальто. В зале запретили садиться в кресло. Дошло до скандала».

[belkafoto.livejournal.com]

Итак, в 1930-е годы Оксман был заместителем директора Института русской литературы (Пушкинского дома) и как председатель Пушкинской комиссии, активно участвовал в подготовке юбилейного Полного академического собрания сочинений Пушкина. Кроме этого, он занимал и другие административные должности, был членом Президиума Ленсовета, вел активную научную и публикаторскую деятельность.
В ночь с 5 на 6 ноября 1936 года Оксман был арестован по ложному доносу сотрудницы Пушкинского дома Е.В.Михайловой (ему инкриминировались, в числе прочего, «попытки срыва юбилея Пушкина, путем торможения работы над юбилейным собранием сочинений»).
Вскоре эта сотрудница была привлечена к суду за клевету на кого-то, но на судьбе Юлиана Григорьевича это никак не отразилось.

https://naiwen.livejournal.com/1358746.html

апельсины в Сибири??

[belkafoto.livejournal.com]

Сохранился такой документ о том, как в Омске его временно сняли с этапа, направлявшего на Колыму

Акт сдачи больного в пути следования
10 июля 1937 г. Омск (через 25 дней после вынесения приговора -РД)

Мы, нижеподписавшиеся, нач. эшелона ст. лейтенант Лабин, врач эшелона Радионова, зав. медпунктом г. Омска (пропуск фамилии) составили настоящий акт в том, что осужденный Оксман Юлиан Григорьевич, значащийся по эшелонному списку под № 48, следующий в адрес: г. Бухта Нагаева Севвостлаг от ст. Москва в виду его болезненного состояния — геморогический (так!) энтероколит затянувшего характера — снят с эшелона и принят зав. медпунктом (пропуск).
По данным эшелонного списка личного дела значится, что лишенный свободы Оксман Юлиан Григорьевич осужден Особым совещанием при НКВД на 5 лет, род. в 1895 г., проживает по адресу г. Ленинград, проспект К. Либкнехта д. 62 кв. 46.
По выздоровлению больного я, зав. медпунктом, обязуюсь через Омский домзак дослать осужденного по месту назначения на ст. Бухта Нагаева Севвостлаг.

В другой раз в дороге Оксман заболел тифом, положение его было критическим. Его сняли с этапа и поместили в морг. Он пролежал там несколько дней в беспамятстве. В какой-то момент женщина-врач увидела, что он жив, и настояла на том, чтобы его перевели в больницу. Для того, чтобы поддержать его силы, она приносила апельсины, выдавливала из них сок и этим соком отпаивала его.

[belkafoto.livejournal.com]

В дальнейшем Оксман отбывал срок на Колыме (Севвостлаг), где на первых порах он был отправлен на общие, совершенно непосильные для него работы (лесоповал, погрузка угля, укладка дорог). К.Богаевская вспоминала рассказ Оксмана о том, что в 1941 году "в лагерь приехала комиссия, во главе которой стоял какой-то деятель, знавший его по Ленинграду. Он отнесся с сочувствием к заключенному "профессору", перевел его на лучшее место - в прачечную, где Ю.Г. получил крошечную собственную комнатку. "Такое было блаженство, свой угол". Впоследствии Юлиану Григорьевичу приходилось работать также сапожником и банщиком, что в условиях, грозящих ему смертельной опасностью, было настоящим спасением.

[belkafoto.livejournal.com]

В 1939 году началась волна чистой в НКВД и в связи с этим - пересмотр дел ряда политзаключенных.
Сохранилась авторизованная машинописная копия письма Оксмана к Сталину, где он просит о расследовании и пересмотре его дела; письмо было передано Оксманом из лагеря в Уральское отделение Северо-восточных лагерей 16 марта 1939 года на имя Л.Берии с пометой: "...прилагая при сем свое письмо на имя И. В. Сталина". Вот отрывки из этого письма, из которого можно также понять, что в числе прочего Оксман "обвинялся" в ... покупке для Пушкинского Дома архива фельдмаршала М.И.Кутузова

[belkafoto.livejournal.com]

"...Для людей моего склада вопрос об извращении их биографии представляется далеко не безразличным делом даже в посмертном плане (...) За время своего пребывания в заключении я прошел через несколько десятков многочасовых допросов, производимых несколькими следователями и уполномоченными НКВД. Вся моя сознательная жизнь, каждый шаг моей работы подвергнуты были всестороннему просвечиванию и прощупыванию. Последние годы я работал в Академии Наук СССР, где было выявлено и разгромлено несколько гнезд врагов народа. Никак не могу поэтому возражатьпротив суровых методов, какими проверялись мои личные и служебные связи со всем академическим руководством. Однако, когда результаты детальной проверки всех моих действий, связей и отношений опровергли все подозрения следственных органов, я освобожден не был. Вместо реабилитации мне было предложено "придумать" хоть что-нибудь самому на том основании, что арест мой наделал много шуму и освободить меня уже "все равно нельзя без компрометации Ленинградского представительства НКВД", если же я взведу на себя хоть какое-нибудь обвинение, разъяснял следователь, то "дело" мое будет быстро оформлено, режим будет для меня максимально смягчен и через год, полтора я возвращен буду на прежнюю работу.
Как ни доказывал я, что престиж Ленинградского Отделения НКВД ничего общего не имеет с ошибками и злоупотреблениями тех или иных его сотрудников, а тем более с фабрикацией ложных дел, дезориентирующих Партию и Правительство, мой отказ от принятия сделанных мне предложений (понятых мною как провокационные) необычайно обострил мои взаимоотношения со следственным аппаратом. Дважды (письменно в декабре 1936 года и устно в январе 1937 года) я обращался к прокурору по наблюдению за работой органов НКВД в Ленинграде с протестом против действий следственного аппарата (вымогание ложных показаний, тяжелый карцерный режим из-за отказа подписать протоколы с фантастическими и элементарно-неграмотными якобы моими признаниями и мн. др.). Прокурор обещал обратить внимание на эти правонарушения, прежние следователи заменены были на время новыми, но "дело" и после этого не продвинулось ни на шаг за отсутствием обвинительного материала. В конце февраля 1937 г. я был переведен в Москву. Перед самой моей отправкой из Ленинграда следователем Драницыным спешно был составлен протокол допроса, в котором впервые сформулированы новые обвинения взамен прежних, отпавших в процессе следствия. Правда, лейтенант Драницын и сам не скрывал своего несерьезного отношения к этим "обвинениям", которые он откровенно мотивировал тем, что "даже такой чепухой приходится компенсировать отсутствие других обвинительных данных на тот случай, если я и впредь останусь "несговорчивым". Мне предложено было на этот раз признать себя виновным в материальной поддержке "классово-чуждых и контрреволюционных элементов". Это неожиданное обвинение, мною, разумеется, резко отвергнутое, оказалось построенным на следующих данных:

[belkafoto.livejournal.com]

1) В 1934 г. Институт Литературы приобрел по специальному постановлению Президиума Академии Наук несколько Архивных фондов, принадлежащих частным лицам. В числе этих архивов были два богатейшие собрания рукописей русских, украинских и белорусских писателей, принадлежавших литератору Клейнборту, сотруднику дореволюционных меньшевистских изданий, и архив известного полководца 1812 г. фельдмаршала Кутузова, первостепенный исторический интерес которого также не вызвал сомнений. Архивы приобретены были на основании актов двух авторитетных экспертных комиссий, примерно за 10, 000 р., т.е. за сумму в 4 - 5 раз меньшую их реальной стоимости. В моей санкции эта покупка не нуждалась, но я, разумеется, и не возражал против этого ценнейшего пополнения коллекций Пушкинского Дома, хотя учитывал классовую чуждость и потомков фельдмаршала Кутузова и мелкобуржуазного журналиста Клейнборта. (...)

Таким образом, и по существу предъявленное мне (единственное формально закрепленное в протоколе) обвинение не выдерживало никакой критики и формально оно же не могло бы быть вменено мне в вину, поскольку распоряжения, квалифицированные как "контрреволюционные", исходили не от меня, сделаны были помимо моего участия, вышестоящими органами с ведома и согласия НКВД. Не могу не отметить, что предъявленное мне в 1937 г. обвинение было мне хорошо знакомо уже около двух лет, ибо еще в начале 1935 г. с ним было связано специальное расследование, вызванное заявлением двух сотрудников Института, снятых по моему предложению с работы за научную безграмотность, вредительство и шантаж (...)

[belkafoto.livejournal.com]

В конце февраля 1937 г. я был привезен из Ленинграда в Москву. Как заявил мне на Лубянке уполномоченный НКВД, все мое "дело" подлежало пересмотру по существу в связи с ненормальными условиями следствия в Ленинграде. Мне предложено было успокоиться и вооружиться терпением, учитывая перегруженность следственного аппарата и особенности политической обстановки. Оба эти условия оказались, однако, настолько для меня неблагоприятными, что первый мой допрос в Москве оказался единственным и последним. Через 4 месяца напряженного ожидания беспристрастного пересмотра моего дела и реабилитации, я вызван был в июне 1937 г. не к следователю или в суд, а прямо в этап, получив выписку из постановления Особого Совещания об осуждении меня на 5 лет заключения в исправительно-трудовых лагерях "за контрреволюционную" деятельность, согласно представления Ленинградского Уполномоченного НКВД. (...)
Третий год я живу под тяжестью самого страшного для честного советского гражданина обвинения, - обвинения в контрреволюционной деятельности, не подтверждаемого, однако, ни одним конкретным фактом, ни одним документом, ни одним обличительным показанием <...> В течение свыше двух лет я терпеливо ждал, что на мое "дело", на вопиющую историю моего бессмысленного ареста и бессудного осуждения, будет, наконец, обращено внимание, - в общем ли порядке пересмотра некоторых репрессий, обусловленных остротой политической ситуации 1937 - 1938 гг., или по инициативе моих родных и друзей, ведущих советских писателей и ученых. Однако, внешняя политическая обстановка, обостряемая ростом фашистской агрессии, продолжала оставаться чрезвычайно грозной, отнюдь не располагающей к общим ревизиям и пересмотрам, а для специального выступления в мою защиту нужен был не только известный запас гражданского мужества, которого у моих друзей, вероятно, хватило бы, но и знание хотя бы самых общих контуров обвинения. Между тем все мое дело с начала до конца оставалось и продолжает оставаться под густым покровом сугубой таинственности, за которым, как за дымовой завесой, могли распространяться самые дикие слухи и инсинуации. Этим наветам, конечно, мало кто придавал веру, но без конкретных материалов, идущих от меня самого, всякое выступление в мою защиту становилось несколько рискованным. Сам же я, находясь в тюрьме, а затем в лагерях, сначала не мог, а затем не считал удобным сообщать о своем "деле" то, что следовало бы, даже родным".

[belkafoto.livejournal.com]

Опасаясь, что письмо останется без ответа или вовсе не дойдет до места назначения, 1 июня 1939 года Оксман решается во второй раз обратиться к Берии: "16 марта 1939 г. мною подано было через лагерную администрацию заявление на Ваше имя, гражданин Народный Комиссар, вместе с письмом на имя И.В.Сталина. Не получив до сих пор даже формального извещения об отправке мною заявления по назначению и опасаясь, что оно, подобно всем прочим моим обращениям, затеряно или уничтожено, вынужден вновь напомнить о себе и о своем деле".

Вслед за этим письмом ряд выдающихся ученых, писателей и историков, организовали общественную кампанию в защиту Оксмана: с июня 1939 года по апрель 1940 года в Народный комиссариат внутренних дел, Московский городской суд, Особое совещание НКВД и другие органы было направлено почти два десятка обращений; в числе тех, кто выступил в защиту Оксмана, были В.Шкловский, В.Каверин, Ю.Тынянов, М.Азадовский, Е.Тарле, К.Чуковский и другие. Но дело Оксмана пересмотрено не было.

В ноябре 1941 года подходил к концу первый срок заключения. С этим, несомненно, были связаны определенные надежды. Но произошло то, чего никто из близких, и тем более сам Юлиан Григорьевич, не ожидал и что, безусловно, явилось для него тяжелым ударом. Спустя многие годы, хлопоча о своей полной реабилитации, он расскажет об этом эпизоде своего лагерного бытия в письме генеральному прокурору СССР Р. Руденко:

"... 5 ноября 1941 г. я отбыл (на Колыме) объявленный срок моего заключения. Однако, освобожден из лагеря я не был, в связи, как объявлено мне было лагерной администрацией, с обстоятельствами военного времени. Мои письменные и устные протесты против этого нового беззакония оставались в течение нескольких месяцев без ответа, а в марте 1942 г. я был предан суду Военного трибунала войск НКВД при Дальстрое по статье 58, пункты 10 и 11 и вновь присужден к 5 годам заключения, несмотря на то, что ни в каких преступлениях я уличен не был и виновным себя ни в чем не признал. Как заявлено мне было следователем, предание меня суду имело в виду "легализацию" моего положения до окончания войны. Об этом же сказал мне после суда председатель военного трибунала, подчеркнувший, что срок моего заключения в новом приговоре пойдет со дня окончания моего первого "дела".

[belkafoto.livejournal.com]

Формулировка обвинения была еще более нелепой, чем первая, тем не менее она обнаруживала недюжинную "находчивость" и "ироничность" сотрудников НКВД. Ольга Эммануиловна Оксман, родная племянница ученого, запомнила его рассказ: "Начальник лагеря сказал, что так ему будет лучше - идет война, и после освобождения, куда бы он ни поехал, его снова арестуют и отправят неизвестно куда, а здесь все-таки терпимые условия. "А за что меня посадят?" - спросил дядя Юлиан. - "Хотя бы за клевету на советский суд. - Вы же говорили, что сидите не за что!"

В одном из поздних писем Оксман вспоминал: «Я вместо Пушкина и декабристов изучал звериный быт Колымы и Чукотки, добывал (…) уголь, золото, олово, обливался кровавым потом в рудниках, голодал и замерзал не год и не два, а две пятилетки».

[belkafoto.livejournal.com]

Сохранились письма Юлиана Григорьевича с Колымы, жене и матери. Его жена, Антонина Петровна, все эти годы героически обивала все возможные пороги, пытаясь добиться пересмотра дела мужа - но так ничего и не добилась. А эти письма - к сожалению, опубликованы только в отрывках, но отрывки поразительны. (Оксман Ю. Г. Из писем к жене и матери / предисл. Ксении Богаевской // Доднесь тяготеет. Т. 2 : Колыма / сост. С. С. Виленский. – М. : Возвращение, 2004.)
Находясь в тяжелых условиях, оторванный от любимого дела, он не падал духом, не жаловался, старался внушить надежду на лучшее своим близким, может быть, не всегда искренно, а чтобы успокоить их. Ну и не все, конечно, в те годы можно было доверить бумаге. И все эти годы в заключении он продолжал научную работу, собирая документы и устные свидетельства о русской культуре начала ХХ века. О действительных условиях его жизни там можно судить по записи 1960-х годов, найденной после его смерти в его бумагах: «Никак не забыть зимних дней в Адыгалахе. Когда термометр показывал 50 градусов и больше («актировались» только дни, когда температура была больше 52 градусов), я ощущал легкий шелест замерзающего пара — это было мое дыхание (воздух, который выдыхали мои легкие, шелестел). Холода я не чувствовал, так как ветра не было, одет я был хорошо, но сердце замирало. Мне вдруг начинало казаться, что я не дойду до лесоповала, я считал шаги, вот-вот упаду!»


https://naiwen.livejournal.com/1359847.html

[belkafoto.livejournal.com]

... Последний год в Магадане Ю.Г. жил почти на свободном положении, ходил по городу, в библиотеку и, кажется, даже в частные дома людей, с которыми он там познакомился. В Магадане он много читал и частично восстановил свои пробелы в литературе тех лет.

[belkafoto.livejournal.com]

5 ноября 1946 года, ровно через десять лет после ареста, пробыв в лагерях на Колыме, как говорили там, «от звонка до звонка», Юлиан Григорьевич был освобожден. Протащившись в товарном составе, постоянно стоявшем на запасных путях, более месяца, он приехал в Москву 30 декабря. На перроне его ждала жена Антонина Петровна, которая весь месяц приходила на вокзал в надежде его встретить.
Оксман был выпущен, но не реабилитирован. В 1947 году он получил место в Саратовском университете, а в середине 1950-х годов ему было позволено вернуться в Москву.

[belkafoto.livejournal.com]

В эти годы Оксман активно восстанавливает и заводит новые контакты с зарубежными учеными - филологами, славистами. Среди них важнейшей стала его переписка с Глебом Струве - эмигрантом, русским поэтом, литературоведом и переводчиком, профессором Калифорнийского университета. Переписка осуществлялась не по почте, а посредством оказий, через аспирантов или коллег Струве. "Многие из писем Оксмана, которые сохранились в архиве Струве, написаны буквально на клочках бумаги, то есть в какой-то последний момент. И сразу же воссоздается картина, рисуется картина, как это происходило: появляется Мартин Малиа (один из аспирантов), говорит, что у него есть возможность передать письмо, Оксман находит первый попавшийся листочек бумаги, садится и пишет письмо или пишет какие-то замечания, связанные с моментами биографии Мандельштама, Гумилева или рассказывает о своих встречах с Ахматовой".