Дедушка, где ты был

[arbeka]

"В ИФЛИ я знал Е. М. лишь издали. Его трудно было не заметить. Высокий, красивый, окруженный вниманием девушек, которым он часто что-то объяснял, Е. М. невольно привлекал внимание.

Обстановка в ИФЛИ в те тридцатые годы была далеко не благостной. То и дело исчезали в никуда профессора и студенты, бушевали комсомольские собрания, на которых клеймили, прорабатывали — кого за неосторожное высказывание, кого за арестованных родителей. Е. М. был в стороне от этих страстей, так как в комсомоле не состоял — явление в те времена довольно редкое, — по-видимому, сказалось воспитание в интеллигентской семье. Война застала его аспирантом ИФЛИ. Как и многие его сверстники, Е. М. немедленно записался в добровольцы и категорически отказывался от всякого «безопасного» варианта службы. Его хотели направить преподавать немецкий язык на военный факультет Института иностранных языков или на организованные при нем курсы военных переводчиков. Он отказался и настоял на том, чтобы его отправили на фронт. На фронте ему предложили остаться переводчиком. Но он рвался на передовую. И в конце концов попал в разведывательную часть.

Рассказывая впоследствии о своем энтузиазме того времени, Е. М. со свойственным ему гротескным юмором иронизировал: «Я думал, чтo я скажу своему внуку, когда он спросит меня: “Дедушка, где ты был в те героические дни?”». Внука у него не было, но в ответ этот гипотетический внук должен был бы услышать: «сначала в окружении, потом в тюрьме».

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

"Наши жизненные пути как-то мистически сближены. Мы родились в одном городе (Харькове), в один год и месяц (Е. М. на 15 дней моложе меня), учились в одном высшем учебном заведении (знаменитом Институте истории, философии и литературы) одновременно, хотя и на разных факультетах, отбывали одновременно назначенный нам так называемым «Особым совещанием» десятилетний срок по обвинению в «антисоветской агитации», отсидеть полностью который «помешала» нам смерть Сталина, и даже по возвращении оба работали в Библиотеке иностранной литературы, приютившей многих «отбывших», уволенных и прочих «дефектных» специалистов, а потом оба стали сотрудниками различных институтов Академии наук, печатались в одном и том же Издательстве восточной литературы, так называемом «Дрейергизе» (по фамилии Олега Константиновича Дрейера, также не боявшегося издавать труды «дефектных» авторов), и соседствовали в одних и тех же томах «Истории всемирной литературы».

https://magazines.gorky.media/oz/2005/6/glazami-druga-eleazar-moiseevich-meletinskij-1918-8211-2005.html

[lj-frank-bot.livejournal.com]

Здравствуйте!
Система категоризации Живого Журнала посчитала, что вашу запись можно отнести к категории: Образование (https://www.livejournal.com/category/obrazovanie?utm_source=frank_comment).
Если вы считаете, что система ошиблась — напишите об этом в ответе на этот комментарий. Ваша обратная связь поможет сделать систему точнее.
Фрэнк,
команда ЖЖ.

[belkafoto.livejournal.com]

Из окружения на Южном фронте Е. М. шел прямо на глазах у немцев, переодевшись крестьянином и выдавая себя за армянина. Однако этот камуфляж не всегда срабатывал. Однажды немецкий патрульный остановил его и спросил: «Юде?» («Еврей?»), но судьбе было угодно сохранить Е. М. жизнь: началась бомбежка, и бдительный патрульный убежал в поисках безопасного места.

Благодаря феноменальной памяти, знанию немецкого языка и недюжинной выдержке Е. М., выходя из окружения, запоминал все, что видел и слышал, о передвижении немецких войск на восток. Выйдя к советским частям, он немедленно составил и передал командованию ценнейший, по его мнению, доклад. Вместо благодарности последовал арест и обвинение в шпионаже. О своих мытарствах в тюрьме, об угрозе расстрела, когда большую группу оказавшихся в окружении солдат расстреляли, а его, стоявшего с ними в одном ряду, отвели к следователю, который потребовал, чтобы он «признался в своих тягчайших преступлениях против Родины», Е. М. скромно и скупо рассказывает в своих «Воспоминаниях». «Я бы и признался, — иронически говорил он мне об этом эпизоде, — да не мог придумать никаких преступлений». Однако следователи и судьи оказались более изобретательными и сформулировали абсурдное обвинение: «восхвалял фашистский строй и лично Гитлера» — видимо, потому, что из его рассказов следовало, что из окружения можно выйти, а это обстоятельство само по себе, как они считали, подрывало моральный дух армии.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда актированный из тюрьмы, смертельно больной Е. М. добрался до Ташкента, его появление взбудоражило все сообщество преподавателей и студентов филологического факультета, эвакуированных главным образом из Москвы, Ленинграда и других городов. Е. М. немедленно поместили в больницу и общими усилиями выходили.

Атмосфера в САГУ (Среднеазиатском государственном университете) в военные годы была на удивление либеральной. Советская власть и даже советская идеология там почти не ощущались. Поэтому юридически бесправного Мелетинского — не осужденного и не оправданного, просто выпущенного на свободу умирать — удалось устроить на работу, и, несмотря на кошмарную ситуацию (подробно описанную в его «Воспоминаниях»), он даже сумел написать и защитить кандидатскую диссертацию на тему «Драматургия Ибсена». Для характеристики абсурдности его тогдашнего положения перескажу характерный эпизод. Когда Е. М. защитил диссертацию, обожавшие его студентки хотели преподнести ему букет роз. Увидав это, одна «правоверная» преподавательница поспешила их предупредить: «Не надо, он, еще может быть, немецкий шпион».

[belkafoto.livejournal.com]

В 1952 году Е. М. пришлось пережить новое следствие. Карело-финской республике понадобился «персонаж» для организации антисионистского процесса. Вспомнили о Мелетинском. Но со смертью Сталина это следствие прекратилось, и после многомесячного пребывания в петрозаводской тюрьме Е. М. снова привезли в наш лагерь, а вскоре (в 1954 году) и реабилитировали, благодаря неустанным хлопотам больной, прикованной к постели в течение 28 лет, матери.

[belkafoto.livejournal.com]

В наш лагерь, на наш лагерный пункт Е. М. прибыл в 1950 году. Однажды ко мне подошел Г. Померанц, также ифлиец, и сообщил о появлении в карантине его сокурсника Мелетинского, которому надо как-то помочь. Устройство нового лагерника на работу — дело, требующее некоторого житейского опыта и даже ловкости. Я посоветовал Мелетинскому написать три заявления о его мнимых профессиональных возможностях. Разумеется, это был чистый вымысел. Но помог случай. Бывший заключенный, а ныне отбывший свой срок и работавший главным бухгалтером Владзиевский, люто ненавидевший проворовавшихся на воле и угодивших в лагерь так называемых «бытовиков», узнав, что в карантине появилась группа московских и питерских интеллигентов, выбрал нескольких человек, осужденных по 58-й статье, и забрал их в бухгалтерию. Так Е. М. оказался на работе в расчетной ее части. Разумеется, это было для него спасением, ибо «вкалывать» на общих работах после всех предшествовавших мытарств он был не в состоянии.

[belkafoto.livejournal.com]

В советские годы ученые, не желавшие соучаствовать в фальсифицирующей науке, делить мыслителей и писателей прошлого на «прогрессивных» и «реакционных» и попрекать их недооценкой роли пролетариата и т. д., как того требовала официальная идеология, старались уйти «в глубь веков»: историки — в археологию и этнографию, филологи — в древность и в Средние века, Ренессанс; в крайнем случае, изучать кого-то «не моложе Кальдерона», по меткому выражению М. А. Лившица.

[belkafoto.livejournal.com]

С негативным отношением Е. М. столкнулся и при защите докторской диссертации. ВАК, куда поступил донос на Е. М., содержавший политические обвинения, отказался утвердить решение ученого совета о присвоении ему ученой степени на том основании, что его работа «Герой волшебной сказки» имеет не филологический, а исторический характер. Не помогло и вмешательство крупнейших ученых: академиков Жирмунского, Алексеева, Конрада и других, утверждавших, что автор в равной степени заслуживает присуждения степени доктора наук и по истории, и по филологии. Только спустя восемь лет Мелетинскому присвоили степень за диссертацию на тему «Происхождение героического эпоса».

[belkafoto.livejournal.com]

Вторично женился он в Ташкенте на Ирине Игнатьевне Муравьевой, которая, напротив, после его ареста в 1949 году не задумываясь приняла судьбу жены «врага народа» и посещала его в лагере. Однако долгие годы разлуки не прошли бесследно, и по возвращении Е. М. из лагеря их брак в силу ряда причин распался.

[belkafoto.livejournal.com]

Елена Андреевна Кумпан (20 января 1938 — 22 августа 2013) — советская и российская поэтесса и мемуаристка.

Окончила Ленинградский горный институт, занималась в литературном объединении института под руководством Глеба Семёнова. Впоследствии вышла замуж за Семёнова[1], после его смерти выступила составителем и автором предисловия к тому стихотворений и поэм Семёнова в серии «Новая библиотека поэта». Вторым браком была замужем за Елеазаром Мелетинским[2]. Работала геологом в объединении «Гипроникель», затем экскурсоводом.

[belkafoto.livejournal.com]

Мне кажется, дорогой Корней Иванович, что статья моя «Письмо Белинского к Гоголю, как политический и литературный документ» (таково ее подлинное название) — это в некотором роде мое «завещание», как ученого. Это работа историка, филолога и литературоведа, пытающегося марксизм-ленинизм использовать как «руководство к действию», а не в декларативно-орнаментальных целях 3 . Вложено в эту работу много и труда и вдохновения, так как писал ее сразу после возвращения с Колымы, в 1947-1948 г. (после этого успел только внести кой-какие поправки литер[атурно]-технического и библиографич[еского] порядка, ибо статья была сверстана и матрицирована — каждую строчку приходилось строго учитывать). С этой работой связано было у меня немало иллюзий и надежд, от которых уже в 1949 г. не осталось и следа, но ощущение того, что именно здесь я больше всего похож на самого себя, живет во мне, как в авторе, и сейчас. Но до чего же не повезло этой статье!

[belkafoto.livejournal.com]

В «Лит[ературном] насл[едстве]» ее не пропустили с моим именем, а без такового я разрешил печатать в пересказе К. П. Богаевской только текстологическую часть 4 . Я не сомневался в том, что одновременно я напечатаю в Сарат[овских] «Уч[еных] зап[исках]» все в полном виде, но меня больно ударил прохвост Ермилов 5 в «Лит[ературной] газете» за работу о Кольцове, после чего Сарат[овский] унив[ерситет] решил задержать уже сверстанный том «Уч[еных] зап[исок]» на несколько месяцев, чтобы не рисковать из-за меня и меня не подводить под второй удар. Все это было в 1949 г. Каждую весну я начинал разговорами о выпуске сборника в свет, а каждую осень заканчивал конфликтом с универ[ситетским] начальством, уклонявшимся от разрешения подписать сборник к печати. Он имел не менее 25 рецензентов, прошел через 10 ред[акционных] коллегий, трижды был одобрен Обллитом, дважды Главлитом и пять раз Министер[ством] высшего образования, но в свет не выходил.

[belkafoto.livejournal.com]

«Шли годы»6. Наконец, весной 1952 г. я поставил вопрос ребром — или сборник выходит или я ухожу из университета. Я мог остаться на улице, но пошел на этот риск — вы знаете, что только ряд случайностей помог мне устоять на ногах («На генерала Киселева Не положу своих надежд» 7 ). И первым моим движением, когда мне сказали, что я победил (т. е. скушают меня не сейчас, а в другой раз, с более острым гарниром), явилось возобновление борьбы за сборник. Пока что я добился выдачи мне 2-х экз[емпляров] (из 15, ушедших по начальству), из которых один я послал в Москву («Infandum, regina, jubes renovare dolorem» 8 ). Вот почему я и радовался, как ребенок, узнав, что книжка эта попала и в Ваши руки, — пусть пока ненадолго.

[belkafoto.livejournal.com]

А с Влад[иславом] Евг[еньевичем] у меня вышла большая неприятность. Одна тупая студентка защищала дипломную работу на тему: «Труды В. Е. Максимова-Евге[ньева], посвященные изуч[ению] Некрасова». Я был оппонентом. В своем отзыве я отметил, что тема работы имеет большой историограф[ический] интерес, ибо В. Е. прошел большой и сложный путь, начав с примитивной популяризации народнического пустословия о Некрасове, вольно и невольно фальсифицируя образ поэта, а заканчивает свою работу ценными компиляциями, мимо которых не может пройти ни один биограф Некрасова.

Это еще бы ничего, но в своем отзыве я привел несколько глупейших формулировок дипломницы и сказал, что это так примитивно, что похоже больше на цитаты из трудов Максимова, чем на собственные мысли студентки. Бога ради не думайте, что я считаю свое выступление правильным. Оно глубоко бестактно, хотя и справедливо по существу. Но наказан я был за свое легкомыслие самым жестоким образом. Оказалось, что дипломница работала в самом близком контакте с самим Влад[иславом] Евген[ьевичем]. Копия работы (с фотографич[еской] карточкой не В. Е., а дипломантки) ушла в архив В. Е. в Ленинград. Старец разнежился до того, что потребовал прислать ему и копии отзывов рецензентов работы. Девица, по глупости и неопытности своей, послала ему тщательную копию и моей рецензии. Сами понимаете, что получилось! Кафедра рус[ской] литературы получила протест В. Е. Максимова. Сам он вызвал к себе Бухштаба и Рейсера 12 и плакал в жилетки обоих, жалуясь на мою бестактность и несправедливость. Чувствую, что мне нужно покаяться, но в какой форме и как?