для сохранения тайны

[arbeka]

для сохранения тайны переписки

((Тема "утечки информации" регулярно обсуждается в блогосфере.
А вот письмецо 1832 годика, где озабоченные авторы вынуждены шифроваться.

И это почти параллельно подобной озабоченности господина Пушкина.
Но если за последним наблюдали по распоряжению царя,
кто мог заниматься перлюстрацией в демократической Франции??))
................
"Теперь партнеры трудятся параллельно, извещая друг друга о деталях исследований. Правда, серьезных успехов все нет.

Концептуально более подвижный Дагер переходит от одной идеи к другой. То он полагает, что светочувствительность любой субстанции зависит от способности одних его составляющих испаряться и растворяться под действием света и тепла, в то время как другие его составляющие, нелетучие (неспособные испаряться и растворяться) формируют изображение. То приходит к мысли, что реакцию вызывает вовсе не свет, а некая «электрическая жидкость».

Его письмо Ньепсу от 29 февраля 1832 года свидетельствует о том, насколько вслепую идет исследование, а язык напоминает алхимический. В особенности же такому сходству способствует употребление цифрового шифра для сохранения тайны переписки:»… я произвел несколько опытов с 35, но погода в это время была неблагоприятна, и вещества не имели той чувствительности, которой отличаются употребляемые мною сейчас.

Я убедился, что 35 действует совершенно так же, как и 46. Пластинки, обработанные 20, и другие пластинки, обработанные 5, будучи подвергнуты действию 35, посредством сильного разряда оказались после этого в таком же состоянии, как если бы я подверг их действию 46 в продолжение получаса. Этот результат не подлежит сомнению, так как он удавался мне много раз. Итак, не нужно удивляться, что при 37, когда 38 насыщен 35, результат получается скорее, чем с помощью 56. Я даже предполагаю на этом основании, что если пропустить 46 через 35 перед введением в 13, он бы ею зарядился, потому что, как мне кажется, 46 жадно соединяется с электричеством; но сделать это, по-видимому, трудно; разве только жидкости или 90 могут помочь делу». (Здесь: 5 – сирийский асфальт; 13 – камера-обскура; 20 – йод; 35 – электрическая жидкость; 37 – гроза; 38 – воздух; 46 —свет; 56 – солнце; 90 – газы).

Comments

[klausnick.livejournal.com]

Кодируют помаленьку.

Кодируют помаленьку.

[belkafoto.livejournal.com]

вижу несколько возможных объяснений.

- авторы писем "поехали" на конспирологии
- случаи перлюстрации были обыденным явлением (Гоголь "Ревизор") повсеместно
- заинтересованные персонажи (и госслужбы?) отслеживали потенциальных "курочек" (которые могли принести золотые яички)

Lucille (Lulu) Kaye

[belkafoto.livejournal.com]

Lucille (Lulu) Kaye of New York and Vineyard Haven, sister in law of the late photographer Alfred Eisenstaedt and a guardian, along with Life magazine, of his photographic archives, died in New York on August 23. She was 92, and her death occurred 17 years to the day after the death of Mr. Eisenstaedt.

Born in Cape Town, South Africa on April 7, 1920, she was the youngest of eight daughters of Hymie and Anna Zlotnik. Her father, of Polish ancestry, was a London-trained master tailor in Cape Town. Family legend had it that a forebear of her mother’s had been wigmaker to a king of France.


Lulu was educated at Good Hope Seminary in Cape Town. Then, ever energetic and adventuresome, she began feeling the urge to travel beyond her own country. Her mother had died and her father encouraged such travel. One older sister, Rhoda, had married an investor, Walter S. DeVale, and was already in New York. Myra, another sister, was as eager as Lulu to see something of the rest of the world. So in 1945, when German submarines still scoured the Atlantic seeking Allied ships to sink, the two sisters decided to leave for Argentina, with plans to continue on to New York. By then, the DeVales had become the owners of an exclusive Fifth Avenue chocolate shop, Altman and Kuhne, and they needed help in the shop. A trip there to buy top-of-the-line chocolates was always on the itinerary of passengers from the Cunard liner, the Queen Mary, when she came into New York harbor. If the passengers didn’t have the time to go to the shop themselves, Walter DeVale would deliver them to the pier by Rolls Royce.

https://vineyardgazette.com/obituaries/2012/08/30/lulu-kaye-was-keeper-eisie-flame

[belkafoto.livejournal.com]

For months, as they plotted their departure, Lulu and Myra frequented the Cape Town offices of the Thomas Cooke travel agency trying to learn of vessels to take them across the Atlantic. When one was finally found, it was the coal-carrying Argentine barque Tijuca. The captain of the sailing vessel warned all potential passengers that they were crossing the Atlantic at a particularly dangerous time. Neither 25-year-old Lulu nor her slightly older sister were deterred. Once the vessel was at sea, it was repainted in an effort at disguise. Because of the need to avoid submarines, the captain took a circuitous route, frequently escorted by Allied naval vessels, and it was several months before they reached Argentina. With her cultured South African accent, Lulu reveled in later years in retelling the story of that adventurous crossing in which she said the captain and crew surrendered their bunks to the passengers and slept on deck. Once they encountered but escaped a U-boat, she recalled. And the journey took so long that there was fear the Tijuca might run out of food and water.

[belkafoto.livejournal.com]

The Zlotnick sisters stayed only briefly in Buenos Aires before heading for New York, where they arrived on August 14 — VJ Day (coincidentally, the same day that Eisie, her future brother in law, took his famous photograph of a sailor kissing a young woman in Times Square).

When the sisters arrived, Walter DeVale met them in his Rolls Royce and drove them to West 55th street for their first night in the New World. From then until the time of her death, Lulu lived in one or another apartment building on that street. And she convinced Eisie to move there in his later years so he would be within walking distance of his place of work, Life Magazine, on 50th and Sixth, four blocks away.

After some years with the chocolate shop, Lulu left to become treasurer of the Poetry Society whose offices were in lower Manhattan at the National Arts Club. It was a perfect job for the culturally-savvy, sociable Lulu — mingling with and helping to support writers. She remained there until the 1970s and the death of her sister Kathy, who had married Eisie. Then Lulu took on the job of looking after him — in New York city, on his photographic travels around the world, and on the Vineyard where he and Kathy had summered at the Menemsha Inn for decades.

[belkafoto.livejournal.com]

Еще один из «отцов фотожурнализма» Альфред Айзенштадт (Alfred Eisenstaedt, 1898–1995) был человеком чуть больше полутора метров ростом, чем и пользовался как преимуществом для избранного им типа съемки, которая требовала от него незаметности, возможности смешиваться с толпой. Искусный профессионал, обладающий фотографической памятью, он «всегда вел себя как любитель со скромной аппаратурой», возведя свою скромность, незаметность и терпимое отношение к людям в главный принцип, на которой основывается индивидуальная манера: «Мой стиль не сильно изменился за все эти шестьдесят лет. В большинстве случаев я продолжаю пользоваться имеющимся в наличии светом и стараюсь не пугать людей. Мне приходится быть столь же дипломатом, сколь фотографом. Часто меня не принимают всерьез, потому что я ношу с собой очень мало аппаратуры и произвожу минимум суеты. Когда в 1949 году я женился, моя жена спросила меня: «Но где же твои настоящие камеры?» Я никогда не нагружал себя множеством аппаратуры. Мой девиз всегда был «будьте проще (Keep it simple)».

[belkafoto.livejournal.com]

В 1927 году, будучи с родителями на каникулах в Чехословакии, с расстояния в 46 метров он делает снимок женщины, играющей в теннис, фигура которой отбрасывает эффектную тень. Позднее в книге «Айзенштадт об Айзенштадте» (Eisenstaedt on Eisenstaedt) он напишет: «Я сделал фотографию сцены при помощи камеры Zeiss Ideal на пластинку 9 x12 см и испытывал удовлетворение, показывая ее своему другу. «Почему же ты ее не увеличишь?», – спросил тот. И показал мне хитроумное приспособление в виде деревянной коробки с лампой внутри, прикрепленное к камере, точно такой же, как и моя… Кода я увидел, что можно увеличить изображение и убрать несущественные детали, меня укусила какая-то фотографическая муха, и я открыл огромные возможности». Это фотография становится первой из проданных мастером (в Der Welt Spiegel, за 12 марок).

[belkafoto.livejournal.com]

15 августа 1945-го (V-J Day) фотограф делает на Times Square свой самый знаменитый кадр («Я увидел моряка, несшегося по улице и хватавшего каждую женщину, попадавшуюся ему на глаза, будь она старой, полной, худой – не важно. Я бежал перед ним со своей «лейкой», оглядываясь через плечо… Внезапно словно возникла вспышка: я увидел, что он схватил нечто белое. Я повернулся и нажал на спуск в тот самый момент, когда моряк целовал медсестру». «Люди говорят мне, что когда я уже буду на небесах, они будут помнить это изображение»).

[belkafoto.livejournal.com]

Одновременно фотограф уделяет свое профессиональное внимание и более легкомысленной стороне жизни. «Каждая снятая фотография тебя чему-то учит», – говорит он на съемке женского белья.

[belkafoto.livejournal.com]

Rene Groebli

https://shattenbereich.livejournal.com/833325.

[belkafoto.livejournal.com]

A statue in Sarasota, Fla., depicting the famous scene of a U.S. sailor kissing a dental assistant in Times Square in 1945, was vandalized this week following the sailor's death. (Sarasota Police Department/AFP/Getty Images) (Ho/AFP/Getty Images)

Following the death of George Mendonsa — the sailor who grabbed and kissed a stranger in Times Square on V-J Day — questions have resurfaced about whether Americans should continue to celebrate the now-iconic embrace. First published in Life magazine, the image has since been honored by magazine covers, life-size statues in Sarasota, Fla., and San Diego and posters pinned to girls’ bedroom walls. But this week, someone scribbled graffiti on the statue in Sarasota: #MeToo in angry red paint.

In heated debates about the vandalism, defenders of the kiss claim that it simply took place during a different time. The historical record suggests otherwise. Coming to terms with what happened on V-J Day helps to show how deeply seated sexual prerogatives are for some, and how easy it is for assault to transpire in plain view of others.

Greta Zimmer (later Friedman), the woman in the photograph, was far from the only person who was groped, kissed and, yes, sexually assaulted on the streets of American cities during the V-J Day celebrations. Moreover, grabbing and kissing a stranger without their consent was recognized as assault in the 1940s. But it mattered very much who was being kissed and who was doing the kissing.

[belkafoto.livejournal.com]

If Mendonsa had been in civilian clothing, police might well have been called. Or if he had done this to a male stranger, he could have been dishonorably discharged from the military and institutionalized as a sexual deviant or psychopath. If he had been black, he may have been beaten or killed; African American men were lynched for simply looking or whistling at a white woman (as 14-year-old Emmett Till would be accused of a decade later).

Mendonsa enjoyed special consideration because of who he was and what men like him had just gone through.

Having finished a year and a half of grueling sea duty in the Pacific, Quartermaster 1st Class Mendonsa was enjoying five weeks of shore leave before returning to his ship, the USS The Sullivans. The dreaded possibility of an invasion of mainland Japan loomed. When news broke on Aug. 14, 1945, that the Japanese surrender was imminent, Mendonsa celebrated with multiple drinks at Child’s restaurant, then joined the thickening crowds in Times Square.

[belkafoto.livejournal.com]

Life photographer Alfred Eisenstaedt caught sight of the ecstatic sailor “running along the street grabbing any and every girl in sight.” When Mendonsa reached a woman in white, Eisenstaedt snapped four exposures, the second of which appeared two weeks later in a Life magazine spread commemorating the victory celebrations, titled “The Men of War Kiss from Coast to Coast.”

In this Aug. 14, 1945 photo provided by the U.S. Navy, sailor George Mendonsa kisses Greta Zimmer in New York's Times Square, as people celebrate the end of World War II. (Victor Jorgensen/U.S. Navy)

The body language in Eisenstaedt’s shot contrasts sharply with the photographs of consensual kissing that appeared alongside it. Other couples are pictured collapsing into each other. Women are at ease, kicking their heels or hiking their knees into the air. Their arms are not trapped against their torsos. Men do not immobilize them in headlocks. Viewing all four of Eisenstaedt’s exposures in sequence, it becomes especially clear that Zimmer was defensively pulling down her skirt, not swooning in his embrace.

[belkafoto.livejournal.com]

Zimmer, a Jewish refugee from Austria who lost her parents in the Holocaust, had gone to get the news off the ticker-tape sign at Broadway and Seventh Avenue during a work break. Probably Zimmer, like other women, knew of Times Square’s seedy reputation, which had grown during the war, when it became a beacon for soldiers and sailors on shore leave. Complaints about rowdy servicemen trickled steadily into Third Naval District headquarters. “Sailors call you the vilest names if you ask them to leave you alone,” one area resident complained. Zimmer later related that she had not felt comfortable going out that day in her bright white dental assistant uniform and was anxious to get back to her office.

“It wasn’t my choice to be kissed,” she told one interviewer. “The guy just came over and grabbed!” Another reporter asked what she was thinking at that moment. “I hope I can breathe,” she said in local news footage since removed from the Internet: “I mean somebody much bigger than you and much stronger, where you’ve lost control of yourself, I’m not sure that makes you happy.”

Zimmer was not alone that day. Indeed it took so long to identify the famous kissing couple because at least a dozen sailors confessed to grabbing women in Times Square during the celebrations. Photographs and moving images stored at the National Archives show other women being accosted, chased and kissed against their will. One man sat on the curb and pulled passersby into his lap. Other “exuberant soldiers and sailors” tore clothes from a woman’s body, The Washington Post reported, “and a policeman who attempted to intervene was knocked down.”

[belkafoto.livejournal.com]

Many women protested, fled or avoided the celebrations altogether. “They don’t ask a girl’s permission,” said one as she stormed away. “They just grab.” Ensnared by a soldier, another woman objected: “I’m married! I’m married!” He responded, “Well tell your husband this is with the compliments of the Third Division,” before giving her a “resounding smack.”

Similar scenes unfolded in other cities. The Boston Globe relayed news of servicemen in Scollay Square “attacking women and girls.” In Chicago’s Loop, a 13-year-old girl who had never been kissed panicked at the sight of a sailor coming toward her. She tried to evade him in the crowd, but he caught her and took her on the mouth. The worst unrest occurred in San Francisco, where during three days of “peace riots,” rampaging sailors looted, overturned cable cars, “molested” women or stripped them of clothing and, in some cases, beat their escorts. Many allegations of sexual assault described by witnesses, including gang rape, surfaced, and in subsequent weeks city officials admitted that at least six rapes took place.

Women walked a fine line protesting such incidents. Some laughed off the unwanted attention, recognizing how overwhelmed servicemen felt, perhaps not yet processing what had happened or feeling powerless to stop it. Women who did complain were dismissed as poor sports or worse: unpatriotic. Girls who grew up in the mid-20th century, after all, had been taught to politely suffer unwanted advances — catcalls, pinching and so on — and to interpret them as flattery.

[belkafoto.livejournal.com]

But the sexual etiquette of American streets also served as reminders to women that they were different and less powerful, that they owed their freedom of movement to others’ self-restraint, which might at any time be rescinded. War intensified this compact, as obliging men in uniform became a national duty.

As Eisenstaedt’s photograph became a central object of the “good war” mythology that now surrounds World War II, Zimmer faced pressure to remember the embrace positively. In 1980, Life reunited her with Mendonsa in Times Square and, though she did not want to, coaxed her into kissing him for the camera … again. Times do change. But sometimes not all that much.

[belkafoto.livejournal.com]

В истории медиума Андре Кертеш (André Kertész, настоящее имя Andor Kertész, 1894–1985) примечателен тем, что первым соединил в своем творчестве линии функциональной (журнальной-фоторепортажной) и авторской фотографии, диалектика которых представляет чуть ли ни главную интригу ее классического периода. Впрочем, как справедливо сформулировал Анри Картье-Брессон: «Что бы мы ни делали, Кертеш сделал это первым» (Whatever we have done, Kertész did first.). Один из величайших фотографов прошлого века, он создал отчетливый индивидуальный стиль, в котором сочетается точность, интуиция, хрупкая интимность и мягкая ирония. По сути дела именно Кертеш в значительной мере сформировал идеологию французской документалистики, тяготеющей к приватному, «разговорному» лирическому стилю. Ему удалось адаптировать навыки модернистского «нового видения» к традиции французской фотографии и соединить формальные достижения немецкой съемки с атмосферой повседневной жизни.

Кертеш родился в Будапеште. Решил стать фотографом, в юношеском возрасте обнаружив на чердаке учебник по фотографии. Однако после смерти отца он вынужден поступить в будапештскую Академию коммерции; закончив ее, в 1912–1914-м работает клерком на будапештской бирже. В 1913-м он приобретает первую камеру и начинает заниматься фотографией. В 1914–1915 годах Кертеш служит в австро-венгерской армии на Балканах и в Центральной Европе (снимая войну и товарищей по оружию). Там он получает тяжелое ранение, однако через год после окончания войны уже серьезно работает как фотограф. Многие его ранние снимки были утрачены во время революции 1918 года.

Впервые снимки Кертеша публикуются в 1917-м в Erkedes Ujsag («Интересная газета»), а в 1922-м он уже награждается почетным дипломом Венгерской ассоциации фотографии. При этом Кертеш продолжает служить на бирже – до своего переезда в Париж в 1925-м.

В Париже он в течение 10 лет работает в качестве фотографа-фрилансе-ра для различных европейских изданий

[belkafoto.livejournal.com]

Кертеш пользуется коммерческим успехом, критика к нему доброжелательна. Кроме того, он выступает наставником многих впоследствии знаменитых фотографов, среди которых Брассай, Робер Капа и Анри Картье-Брес-сон. В 1933-м Кертеш женится на Элизабет Сали (Elisabeth Sali) и публикует свою первую книгу «Дети» (Enfants).

Тема Парижа с его уникальным стилем жизни чрезвычайно важна для Кертеша. Он изучает город с самого момента своего переезда сюда. В 1930-м фотограф пишет текст к изданию фотографий Атже (Atget Photograph de Paris), однако его собственная книга «Париж, увиденный Андре Кертешем» (Paris vu par Andre Kertesz – с текстами Орлана), выходит лишь в 1934-м – после «100x Paris» (1929) Жермены Круль и «Ночного Парижа» (Paris de Nuit, 1929) Брассая.

[belkafoto.livejournal.com]

В 1936-м мастер уезжает в Нью-Йорк снимать для Keystone Studios; его возвращение в Европу по окончанию проекта оказывается невозможным из-за надвигающейся войны. В 1944 – м он становится гражданином США. С 1937 по 1949 годы Кертеш работает фрилансером, снимая моду и интерьеры для журналов Look, Harper’s Bazaar, Vogue, Collier’s, Town and Country, однако его персональный стиль противоречит вкусам местных фотографов и издателей. Постепенно он теряет репутацию одного из ведущих мировых фотографов. С 1949-го по 1962 год мастер снимает исключительно для изданий Conde Nast, причем чаще всего знаменитые дома для журнала House and Garden. На выставке Family of Man (1955) его фотографии отсутствуют.

[belkafoto.livejournal.com]

Видным представителем подобного типа съемки является Робер Дуано (Robert Doisneau, 1912–1994).

Он родился в Жантийи (Gentilly, Валь-де-Марн, (Val-de-Marne, Франция) и в 1929-м закончил литографическую школу l’Ecole Estienne в Шантильи (Chantilly), после чего нашел работу в графическом Atelier Ullmann, где занимался изготовлением этикеток для фармацевтических компаний. Когда при этом ателье открывается фотомастерская, Дуано переходит туда. А в 1931-м он становится ассистентом фотографа (а также кинематографиста, живописца и скульптора) Андре Виньо (André Vigneau, 1892–1968), с которым, в частности, делает обложку первой книги Жоржа Сименона (Georges Joseph Christian Simenon, 1903–1989) о Мэгре. Одновременно Дуано начинает снимать на улице. В первое время, правда одни неподвижные объекты (аппаратура другого не позволяет), но затем и и людей – стесняясь, издали и незаметно. Как признается сам фотограф: «Прошли годы прошли, прежде чем я это преодолел».

[belkafoto.livejournal.com]

В 1932 году делает серию фотографий на «блошином рынке», которую, благодаря помощи Андре Виньо, публикует в ежедневной газете Excelsior.

Вскоре, однако, Дуано пришлось прервать свои профессиональные занятия и пойти служить в армию. По возвращении оттуда он обнаруживает, что Виньо оставил фотографию, переключившись на кинематограф. В 1934-м Дуано вынужден устроится фотографом на завод фирму Renault в западном пригороде Парижа Биланкуре (Billancourt), где служит до 1939-го, пока его не увольняют за постоянные опоздания. Тогда Дуано наконец решается стать независимым фотографом и начинает сотрудничать с Шарлем Радо (Charles Rado, 1899–1979), основавшем в 1933-м фотоагентство Rapho (название представляет собой акроним, образованный из Rado и Photo). Радо находит для Дуано заказы и продает его фотографии. Первым из заказов становится репортаж о гребле, следующим – о древних пещерах. Во время работы над ним Дуано узнает об объявлении войны. Его призывают в армию, однако уже в феврале 1940-го комиссуют по болезни.

Возвратившись в Париж, остается там все время немецкой оккупации. Зарабатывает съемкой ювелирных изделий и изготовлением открыток; участвуя в Сопротивлении, делает фальшивые паспорта для его участников. На улицах снимает мало.

После освобождения Парижа, по причине нехватки фотографов, Дуано завален работой. Тяготея к левым, на несколько месяцев становится членом коммунистической партии, однако его темперамент плохо согласуется с нормами партийной дисциплины. После восстановления Раймоном Гроссе (Raymond Grosset) в 1946 году агентства Rapho вновь с ним сотрудничает. Годом спустя отказывается от предложения Анри Картье-Брессона вступить в новообразованый фотокооператив «Магнум», поскольку участие в деятельности последнего предполагает постоянные разъезды, а Дуано ненавидит «фотографический туризм» и предпочитал снимать в Париже.

[belkafoto.livejournal.com]

В 1949–1952 служит штатным фотографом парижского Vogue, а затем сотрудничает с этим изданием как фрилансер. Фотография моды, однако, не становится его главной специализацией: в истории медиума Дуано остается прежде всего мастером street photography. Он продолжает исследовать аутентичную жизнь французской столицы, часто в компании с поэтом и журналистом Робером Жиро (Robert Giraud), чья книга о парижской жизни Le Vin des rues (Вино улиц) выходит в 1955 году. Сам Дуано за время между 1949 и 1956 годами выпускает шесть своих главных книг о любимом городе. Однако в 1960-х его популярность угасает: иллюстрированная пресса переживает упадок, а публика, кажется, устала от образов la France profonde. С целью заработка Дуано все больше занимается коммерческой и рекламной фотографией. В 1980-х он однако вновь получает возможность поработать как фотограф-документалист для проекта DATAR – снимает пригороды Парижа и новые города в его окрестностях.

В начале 1930-х, когда Дуано начинает, французская фотография вообще является ветвью иллюстрации, во многом сходной с карикатурой. Поэтому бесчисленные снимки Дуано, в лучшей своей части демонстрирующие остроту наблюдения и ум, позволяют ему стать иконой французского образа жизни.

[belkafoto.livejournal.com]

Еще одной важнейшей фигурой французской фотографии этого периода является Жермена Круль (Germaine Luise Krull, 1897–1985). Она родилась в Познани (Poznań, Польша) в немецкой семье. Ее отец был инженером, и его работа требовала постоянной перемены мест. Благодаря этому Жермена в детстве на некоторое время оказывается в Париже, а затем и в Мюнхене. Те же обстоятельства служат причиной отсутствия у нее формального среднего образования: по большей части отец учит ее сам. Он разрешает ей одеваться в мужскую одежду, а его свободомыслие в полной мере оказывается вопринято дочерью, рано увлекшейся политической деятельностью.

[belkafoto.livejournal.com]

После окончания Второй Мировой войны Круль отправляется военным корреспондентом в Юго-восточную Азию, и в 1946-м вдруг становится совладелицей «Oriental Hotel” в Бангкоке (Таиланд), оставив гостиничный бизнес только в 1966-м. За это время она публикует три фотокниги, а также участвует в проекте Андре Мальро, посвященном арихтектуре и скульптуре региона. После отъезда из Таиланда Круль короткое время живет под Парижем, а затем уезжает в северную Индию, где обращается в тибетский буддизм. В 1967 Андре Мальро (тогдашний министр культуры Франции) организует первую ретроспективу ее работ во Французской синематеке (Cinémathèque Française) во дворце Шайо в Париже. Последним крупным фотопроектом Круль становится выпуск ею в 1968 году книги «Тибетцы в Индии» (Tibetans in India). Пережив инсульт, она накодится в частной лечебнице для ухода за престарелыми людьми и инвалидами в Вецларе (Wetzlar, земля Гессен, Германия), где и умирает в возрасте 88 лет.

[belkafoto.livejournal.com]

Что же касается Великобритании, то здесь дело с фотографией обстоит гораздо хуже. Лишь уроженец Германии Билл Брандт (Bill Brandt, 1904–1983) поддерживает славу островной фотографии в то время, когда великая традиция XIX века в этой стране кажется окончательно исчерпанной. Подобно Кертешу, Брандт обладает даром превращать заказную журнальную работу в художественное творчество, и его публикации в периодической прессе по своему качеству оказываются на одном уровне с фотографическими книгами. Удивительным образом он соединяет в себе прежний тип фотохудожника с фигурой автора-фотографа «пост-журналистского» образца. Однако Брандт вовсе не инвентор – скорее его можно назвать эклектиком, причем совершенно британского типа. Творчество фотографа стилистически адаптирует темы его любимых авторов и направлений (сюрреализма, романтизма и реализма) в весьма широком диапазоне жанров: портрет (в том числе социальный), пейзаж, обнаженная натура. Самое оригинальное качество брандтовского искусства – это в высшей степени творческая (и при этом основывающаяся на глубинном уважении, пиетете) любовь к избранным сюжетам и людям, а также мастерская интерпретация исполняемых тем. Это ночная съемка Лондона, вдохновленная Брассаем и Атже; пейзажи с социальным стаффажем и без него, напоминающие о британских фотографических достижениях XIX века; обнаженная натура с открытыми ссылками на Мэн Рея и Кертеша; наконец, позднее портретное творчество, укладывающееся в русло экспрессивной стилистики 60-х. Как и положено представителю художественной, авторской фотографии (и совершенно не обязательно свойственным фотожурналисту образом) Брандт много работает над изображением не только на стадии съемки, но, главное, в процессе печати – то высветляя свои изображения, то делая их высококонтрастными, активно прибегая к ретуши, используя обрезку для нахождения точного варианта композиции и тонально-чувственной атмосферы.

Брандт родился в Гамбурге, в семье банкира-британца и немки. Большую часть юности, пришедшейся на послевоенные годы, он проводит в Давосе (Davos, Швейцария), где лечится от туберкулеза, и в Вене. Затем, желая усовершенствоваться в фотографии, переезжает в Париж, где Эзра Паунд (его известный портрет Брандт сделает в 1928) представляет его Мэн Рею, у которого тот работает помощником, постигая секреты фотографического мастерства.

В 1931-м Брандт переезжает в Лондон.

[belkafoto.livejournal.com]

В 1951–1960 годах он занят фотографией обнаженной натуры. Эти съемки проходят на побережье Восточного Суссекса, в Нормандии и на юге Франции – и в интерьерах, и на пленере. Брандт пользуется широко-фокусной оптикой, которая дает сильную деформацию формы, напоминая о приемах, использованных Андре Кертешем в известной серии «Искажения». Итогом становится книга «Перспектива обнаженности» (Perspective of Nudes, 1961), приносящая Брандту международную известность. Исследователи говорят о сходстве этих работ с произведениями таких разных представителей изобразительного искусства и кинематографа как Бальтюс (Balthus, настоящее имя Balthasar Klossowski de Rola, 1908–2001), Альфред Хичкок (Alfred Joseph Hitchcok, 1899–1980), Орсон Уэллс (Orson Welles, 1915–1985), Пабло Пикассо и Генри Мур (Henry Spencer Moore, 1898–1986). В брандтовских штудиях обнаженного тела присутствует атмосфера скрытой угрозы, тревоги и удушья. С одной стороны, она ассоциируется с физическим опытом фотографа, всю жизнь страдавшего от астмы. С другой же, является результатом визуальной трансформации телесной формы при помощи неестественной перспективы. Такая трансформация образцовым образом иллюстрирует набор мужских фобий, ассоциирующихся с юнгианскими темами вечной женственности и моря-мирового лона.

В 1940-е расцветает портретное творчество Брандта (фотографии для журналов Harper’s Bazaar, Lilliput и Picture Post), основные черты которого – серьезность и лаконизм.

[belkafoto.livejournal.com]

Следующий важный период портретного творчества Брандта начинается с конца 50-х (в это время Брандт пользуется Superwide Hasselblad с 90-градусным объективом); теперь изображения характеризуются нетипичными для прежних портретов энергичными линиями перспективы и высококонтрастной печатью, дающей резкие контуры. Брандт продолжает заниматься портретными заказами до 1981-го; его финальная серия – пантеон любимых им творческих деятелей.

Том Хопкинсон, долгое время работавший главным редактором Lilliput и Picture Post и постоянно печатавший Брандта в своих изданиях, впоследствии говорил, что фотограф такого калибра подобен чистокровной скаковой лошади, и хорошему редактору следует обращаться с ним с предельным тактом. К счастью для Брандта, кроме Хопкинсона, у него оказывается еще и другой чувствительный работодатель – главный редактор американского Harper’s Bazaar Кармел Сноу, поддерживавшая Брандта заказами в трудный период конца 1940-начала 50-х годов.

[belkafoto.livejournal.com]

Bill Brandt heiratete am 15. April 1932 Eva Szerena Maria von Zelenei (* 10. April 1908). Am 30. Juli 1959 heiratete er Szikra Boros (* 4. Dezember 1911), diese Ehe wurde geschieden. Seine dritte Frau Dorothy Anne Leznover (* 21. Februar 1916) heiratete er am 21. Dezember 1972, auch diese Ehe wurde geschieden.

Билл Брандт (Brandt, Bill), (1904—1983) — английский фотограф, один из наиболее выдающихся мастеров фотографии 20 в. Уделял особое внимание к социальным проблемам, мастер документальной фотографии. Сюжеты многих работ Брандта — жизнь англичан и пейзаж в окрестностях его родного Лондона. Среди его наиболее известных произведений есть также портреты и обнаженная натура.

[belkafoto.livejournal.com]

Бурк-Уайт уделяет большое внимание технической стороне фотографии, и в ее книгах есть много пассажей, посвященных камерам и осветительному оборудованию. Она повсюду возит с собой кабели и лампы, в 1930-х пользуясь ими даже при портретной съемке в поле, отчего ее документальные снимки имеют постановочный вид.

[belkafoto.livejournal.com]

Затем она работает в Южной Африке, снимая жизнь шахтеров. В 1950-х у Бурк-Уайт обнаруживают болезнь Паркинсона; она умирает в Коннектикуте в возрасте 65 лет.

[belkafoto.livejournal.com]

Риск развития болезни Паркинсона у курильщиков в 3 раза ниже, чем у некурильщиков[25]. Предполагают, что это связано с дофамин-стимулирующим эффектом никотина[25]. Кроме того, это можно объяснить наличием в дыме табака соединений, действие которых подобно ингибиторам МАО[28]. От развития болезни Паркинсона защищает также употребление кофеина[29].

[belkafoto.livejournal.com]

Обладая врожденным талантом к саморекламе, Виджи в начале 1940-х начинает ставить на обороте своих снимков, передаваемых в печать, клеймо с надписью «Виджи Знаменитый» (Credit Photo: Weegee the Famous). Фотограф утверждал, что с 1935 по 1945 годы отснял более 5000 преступлений в Нью-Йорке. Впрочем, спектр его интересов включает не только сцены преступлений, катастроф и портреты потерпевших: Виджи создает широкую панораму городской жизни, обычно скрытой от глаз публики. В своей работе психологические уловки он сочетает с техническими ухищрениями. Так, помимо прямых снимков с обычной вспышкой, Виджи делает фотографии с инфракрасной вспышкой, позволяющей ему работать совершенно незаметно.

[belkafoto.livejournal.com]

Виджи (Weegee, настоящее имя Arthur Fellig, 1899–1968).

В это время он делает несколько короткометражных фильмов, используя калейдоскопические объективы и зеркала, а также применяя другие деформирующие изображение техники (первые его 16-миллиметровые короткометражки относятся еще к 1941 году). Фотограф публикует несколько книг, включая «Голый Голливуд» (Naked Hollywood) и автобиографию «Виджи по Виджи» (Weegee by Weegee), читает лекции о своем творчестве повсюду – в США, Европе и даже в Советском Союзе. Однако к моменту смерти о нем практически забывают.

[belkafoto.livejournal.com]

Начало предыстории агентства относится к январю 1934 года, когда Андре Kартье-Брессон знакомится в Париже с поляком Давидом Шимином (он же впоследствии – Дэвид Сеймур; (David Szynim/ Chim/David Seymour, 1911–1956) и венгром Эндре Фридманом (он же Роберт Капа). Все трое будущих основателей «Магнума» в 30-х являются членами некоммунистической антифашистской Ассоциации революционных писателей и художников (Association des Ecrivains et Artistes Revolutionnaires (A.E.A.R.), возглавляемой Андре Жидом и Андре Мальро. Затем у Роберта Капы, во время его пребывания в Китае четырьмя годами спустя, возникает идея как таковая: а именно, проект организации, которая ни в коем случае не должна быть «обычным агентством». И, наконец, окончательное решение об основании такой организации принимается в апреле 1947-го в ресторане, находящемся в пент-хаузе нью-йоркского МоМА. В этот момент у агентства-кооператива еще нет имени: Мagnum Photos, Inc. официально регистрируется 22 мая 1947-го. Название ассоциируется не только с веществом, использовавшимся в старых фотовспышках, но и с полуторалитровой бутылкой шампанского, которая олицетворяет победу, торжество, успех, и которая, по легенде, была распита в ресторане МоМА.

[belkafoto.livejournal.com]

Ромео Мартинес (Romeo Martinez, эксперт по фотографии первой половины XX века, в 1956–1964 годах главный редактор журнала Сamera), пишет о причинах создания кооператива следующее:»Капа был движим одним-единственным представлением, которое (…) оказалось самой здоровой идеей в истории фотографии: репортер – никто, если не владеет собственными негативами. Кооператив был лучшей формой организации для сохранения его прав и обеспечения новостных репортеров свободой действий. Другими словами, Капа с друзьями изобрели для фотографа копирайт.(…) они утвердили свое ремесло как свободное и превратили простых наемных работников в художников, распоряжающихся собственной жизнью.» Никто теперь не может направить члена кооператива туда, куда тот не хочет ехать, он избавляется от тирании редакторов больших журналов и агентств, лишенных власти распоряжаться его негативами.

Вместе с магнумовским способом «охоты за изображениями» (image-hunting), возникает и собственный стиль фотокооператива, который складывается в пределах оппозиций, олицетворяемых Картье-Брессоном и Капой; рождается уникальное слияние постановочной и документальной съемки, красоты и правды, искусства и факта, новостного репортажа и творческой фотографии.

Именно мировая война, наделяющая фотографов статусом героев, подобных Хемингуэю или Мальро, позволяет создать Magnum. В это время, названное «золотым веком документальной фотографии», новые издания возникают одно за другим, а спрос на снимки возрастает настолько, что уже не может быть удовлетворен индивидуально. В данной ситуации новорожденный Magnum быстро превращается из объединения единомышленников в ведущую мировую профессиональную организацию. Magnum служит орудием промотирования деятельности его членов, обеспечения архива снимков и негативов и воплощает особое явление в фотожурнализме середины века. Его фотографы не только отвечают на существующие запросы, но и предлагают собственные идеи в разработке тем, основываясь на неизменно высоком фотографическом качестве. Фотографы Magnum сами принимают решения, касающиеся кооператива, сами нанимают сотрудников. Копирайт позволяет им по собственной инициативе включаться в важные для них проекты или же работать по контракту, при этом продавая и перепродавая снимки в различные издательства. Magnum позволяет создать новый рынок для их работ и усилить контроль над публикациями, отказываясь от них в тех случаях, когда политика издательства или контекст не совпадает с позицией фотографа.