рокового стечения обстоятельств

[arbeka]

((Трудно сочувствовать таким жертвам. "За что боролись, на то и напоролись".
Но и злорадства эти истории не вызывают.
"Горе побежденным".))

…Родился в 1894 году в Одессе… Писатель… Беспартийный… Еврей… Последнее место службы — Союздетфильм, Гослитиздат… Образование — высшее, Киевский коммерческий институт…

Состав семьи: отец — торговец, умер в 1924 г.; мать — Бабель Фаня Ароновна, семьдесят пять лет, домашняя хозяйка, проживает в Бельгии; жена — Пирожкова Антонина Николаевна, тридцать лет, инженер Метростроя; дети — дочь Лидия, два года, дочь Наталья (от первой жены), десять лет (проживает во Франции); сестра — Шапошникова Мария, сорок два года, проживает в Бельгии…

Вопрос. Вы арестованы за изменническую антисоветскую деятельность. Признаете ли вы себя в этом виновным?

Ответ. Нет, не признаю.

В. Как совместить это ваше заявление о своей невиновности со свершившимся фактом вашего ареста?

О. Я считаю свой арест результатом рокового стечения обстоятельств и следствием моей творческой бесплодности, в результате которой в печати за последние годы не появилось ни одного достаточно значительного моего произведения, что могло быть расценено как саботаж и нежелание писать в советских условиях.

https://www.libfox.ru/404844-3-vitaliy-shentalinskiy-raby-svobody-dokumentalnye-povesti.html#book

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Из Борисполя Бабель переехал в село Великая Старица, где прожил в доме учителя Кирилла Менжеги почти два месяца. Пребывание в этом селе оставило у писателя, как он сообщал родным, „одно из самых резких воспоминаний за всю жизнь — до сей минуты просыпаюсь в липком поту“».[34] И далее: «Спустя год Исаак Эммануилович писал своей будущей жене Антонине Николаевне Пирожковой: „…Повидал я в Гражданскую потасовку много унижений, топтаний и изничтожений человека как такового, но всё это было физическое унижение, топтание и изничтожение. Здесь же, под Киевом, добротного, мудрого и крепкого человека превращают в бездомную, шелудивую и паскудную собаку, которую все чураются, как чумную. Даже не собаку, а нечто не млекопитающееся…“».[34]

Со слов С. И. Липкина, вернувшись в Москву в апреле 1930 года, Бабель сказал своему другу Э. Г. Багрицкому: «Поверите ли, Эдуард Георгиевич, я теперь научился спокойно смотреть на то, как расстреливают людей». По утверждению В. В. Кожинова, коллективизация восхищала его. В начале 1931 года Бабель вновь отправился в те места, а в декабре 1933 голодного года писал в письме из станицы Пришибской к своей сестре в Брюссель: «Переход на колхозы происходил с трениями, была нужда, но теперь всё развивается с необыкновенным блеском. Через год-два мы будем иметь благосостояние, которое затмит всё, что эти станицы видели в прошлом, а жили они безбедно. Колхозное движение сделало в этом году решающие успехи, и теперь открываются действительно безбрежные перспективы, земля преображается. Сколько здесь пробуду — не знаю. Быть свидетелем новых отношений и хозяйственных форм — интересно и необходимо»[35][36].

[belkafoto.livejournal.com]

15 мая 1939 года Бабель был арестован на даче в Переделкино по обвинению в «антисоветской заговорщической террористической деятельности» и шпионаже (дело № 419). При аресте у него изъяли несколько рукописей, которые оказались навсегда утраченными (15 папок, 11 записных книжек, 7 блокнотов с записями)[23]. Судьба его романа о ЧК остаётся неизвестной[45]. В 1939 году Арам Ванециан начал писать портрет Бабеля, оказавшийся последним прижизненным портретом писателя[46].

На допросах Бабеля подвергали пыткам[47][48][49][50]. Его вынудили признать связь с троцкистами, а также их тлетворное влияние на своё творчество и факт того, что он, якобы руководствуясь их наставлениями, намеренно искажал действительность и умалял роль партии. Писатель также «подтвердил», что вёл «антисоветские разговоры» среди других литераторов, артистов и кинорежиссёров (Ю. Олеша, В. Катаев, С. Михоэлс, Г. Александров, С. Эйзенштейн), «шпионил» в пользу Франции. Из протокола[51]:

Бабель показал, что в 1933 году через Илью Эренбурга он установил шпионские связи с французским писателем Андре Мальро, которому передавал сведения о состоянии Воздушного флота.

Военной коллегией Верховного Суда СССР он был приговорён к высшей мере наказания и был расстрелян на следующий день,

[belkafoto.livejournal.com]

Нет сомнения, что «активное следствие» — как это именовали вслух, туманно и благопристойно, — применялось и к Бабелю, хотя в протоколах допросов, разумеется, не фиксировалось. Иначе как объяснить, почему он, сначала наотрез отрицавший свою вину, неожиданно, без всяких видимых причин… «признался». С этого момента и начинается превращение писателя Бабеля во врага народа.

А ведь думал не раз, что будет, если арестуют. Однажды на даче у Горького прямо спросил самого Ягоду[5]:

— Генрих Григорьевич, скажите, как надо себя вести, если попадешь к вам в лапы?

— Все отрицать, — ответил шеф Лубянки. — Какие бы обвинения мы ни предъявляли, говорить «нет», только «нет», все отрицать — тогда мы бессильны…

Ждал этого — и все равно оказался не готов. Есть предел, за которым человек уже не отвечает за свои поступки.

[belkafoto.livejournal.com]

Не случайно в деле отсутствуют оригиналы протоколов допросов, есть только машинописные копии, не указано время начала и окончания допроса — все это было особо отмечено прокуратурой как юридическое нарушение при реабилитации Бабеля в 1954 году.

[belkafoto.livejournal.com]

Историк Борис Суварин, вспоминая о своих встречах с Бабелем в Париже, передает такой разговор. Он спросил Бабеля:

— Вы думаете, что у вас в стране существуют ценные литературные произведения, которые не могут появиться из-за политических условий?

— Да, — ответил Бабель, — в ГПУ.

— Как так?

— Когда интеллигента арестовывают, когда он оказывается в камере, ему дают бумагу и карандаш и говорят: «Пиши!»

Так и случилось. Трое суток подряд Бабель пишет и говорит, говорит и пишет. Показания его, как собственноручные, так и зафиксированные в протоколе допроса, — это своего рода мемуары, и, если отсечь в них явную ложь от правды (а они отслаиваются, как вода и масло), Бабель расскажет нам много достоверного и интересного — о времени и о себе.

Boris Souvarine

[belkafoto.livejournal.com]

Бори́с Суварин (фр. Boris Souvarine, 5 ноября 1895, Киев — 1 ноября 1984, Париж) — французский политический деятель и писатель, историк, коммунист-антисталинист.

Борис Константинович Лифшиц родился в Киеве в 1895 году в еврейской семье, сын Константина (Калмана) Лифшица и Мины Штейнберг. Около 1900 года его семья переехала в Париж и впоследствии приняла французское гражданство. Учился на ювелира. В 1914 вступил во французскую секцию рабочего интернационала. Сотрудничал в газете Жана Лонге Le Populaire и издании Максима Горького Новая жизнь. Принял псевдоним «Суварин» по имени русского революционера — персонажа романа Эмиля Золя «Жерминаль». Известно открытое письмо В. И.Ленина Борису Суварину (1918; Сочинения, т. 30).

17 мая 1920 года в ходе облавы правительственных сил был арестован по обвинению в «анархистском заговоре», но освобождён в марте 1921 года с Фернаном Лорио и Пьером Монаттом. Был одним из основателей Французской коммунистической партии (пребывая в заключении, был наряду с Лорио избран почётным председателем Турского конгресса СФИО, на котором большинство поддержало трансформацию в компартию), входил в её руководство. Делегат 3-го конгресса Коминтерна, член Исполкома Коминтерна, — в это время жил, в основном, в Москве. В 1924 поддерживал Троцкого против Сталина, был снят со своих постов в Коминтерне. Вернулся во Францию, сблизился с Альфредом Росмером и другими троцкистами.

В 1925 издавал «Bulletin Communiste», организовал марксистско-ленинский коммунистический кружок (впоследствии Демократический коммунистический кружок). В 1927 разошёлся с Троцким по ряду вопросов. В частности, Суварин считал систему, существовавшую в СССР, государственным капитализмом, в то время как Троцкий — «деформированным рабочим государством».

В 1935 написал биографию Сталина «Сталин. Очерк истории большевизма» ([1]). В 1935 основал Институт социальной истории (Institut d’Histoire Sociale), собиравший материалы по истории коммунизма, СССР и рабочего движения — французское отделение амстердамского Международного института социальной истории. Впоследствии порвал с коммунизмом, однако продолжал исследовать это политическое явление как историк.

Во время Второй мировой войны был арестован правительством Виши, но отпущен благодаря сочувствующему офицеру и бежал в США. После войны издавал журналы «Est-Ouest» и «Le Contrat social», состоял в антисталинистских левых организациях.

[belkafoto.livejournal.com]

В 1927 году Истрати посетил СССР на десятилетнюю годовщину Октябрьской революции, был в Москве и Киеве. Вначале его сопровождал Христиан Раковский, затем — Никос Казандзакис и Виктор Серж, с которыми он будет впредь поддерживать тесные отношения. В 1928 году побывал там ещё раз, объехал Батуми, Баку, Нижний Новгород и др. Побывал и у своей давней знакомой Екатерины Арборе-Ралли в Молдавской АССР.

В 1929 году он, за несколько лет до аналогичных произведений Андре Жида и Артура Кестлера, выпустил книгу очерков о советской бюрократии и её повседневном произволе «К другому огню: Исповедь проигравшего», которую СССР и его симпатизанты в Европе — Анри Барбюс и др. — расценили как предательство со стороны разделявшего левые взгляды Истрати (книга была написана в соавторстве с Борисом Сувариным и Виктором Сержем, что не было указано в её издании). По инициативе советских властей началась широкая, массированная кампания по дискредитации Истрати, его обвиняли в «троцкизме», «мещанстве» и «фашизме», в таком духе была написана статья о нём в советской «Литературной энциклопедии».

Писатель оказался в глубокой изоляции. У него обострился застарелый туберкулез, который он пытался лечить в Ницце и от которого умер, вернувшись на родину. Перед смертью на родине он находился под плотным наблюдением Сигуранцы и начал писать для «Cruciada Românismului» — органа левого откола от ультраправой «Железной гвардии».

Похоронен в Бухаресте на кладбище Беллу.

[belkafoto.livejournal.com]

Следователь требует конкретности, и Бабель начинает развенчивать свое творчество:

— «Конармия» явилась для меня лишь поводом для выражения волновавших меня жутких настроений, ничего общего с происходящим в Советском Союзе не имеющих. Отсюда подчеркнутое описание всей жестокости и несообразности гражданской войны, искусственное введение эротического элемента, изображение только крикливых и резких эпизодов и полное забвение роли партии в деле сколачивания из казачества, тогда еще недостаточно проникнутого пролетарским сознанием, регулярной, внушительной единицы Красной Армии, какой являлась в действительности Первая Конная.

Что касается моих «Одесских рассказов», то они, безусловно, явились отзвуком того же желания отойти от советской действительности, противопоставить трудовым строительным будням полумифический, красочный мир одесских бандитов, романтическое изображение которых невольно звало советскую молодежь к подражанию…

[belkafoto.livejournal.com]

В неоднократных беседах со мной Сейфуллина жаловалась на то, что из-за неустойчивости, растерянности ее мировоззрения писать становится все труднее. Внутренний разлад с современной действительностью сказался в том, что Сейфуллина в последние годы пьет запоем и совершенно выключена из литературной жизни и работы…

Ли́дия Никола́евна Сейфу́ллина (22 марта (3 апреля) 1889 — 25 апреля 1954)

Родилась в селе Варламово Троицкого уезда Оренбургской губернии (ныне Чебаркульский район Челябинской области).

Её отец, Н. Е. Сейфуллин, православный священник татарского происхождения, в молодые годы сам пытался сочинять прозу, сумел опубликовать небольшую повесть «Из мрака к свету». Сочинять Сейфуллина начала с 7 лет, её первый (неоконченный) роман так и назывался — «На заре юности».

Окончила гимназию в Омске. В 17 лет начала работать учителем начальных школ в Оренбурге. В 1907 году отца Сейфуллиной назначают в Орск священником Спасо-Преображенского собора и она переезжает к нему, поступив работать учительницей в городское училище. С 1909 по 1911 годы Сейфуллина пробует себя в качестве драматической актрисы, выступая в театральной труппе в Оренбурге, Ташкенте, Вильно, Владикавказе.

С 1923 года жила в Москве и Ленинграде. В Москве жила в «Доме писательского кооператива» в Камергерском переулке. В 1934 году её избирают членом правления Союза писателей СССР. В 1936 году государство пожизненно выделяет ей дачу в Переделкино по соседству с дачей Фадеева.

21 августа 1936 года в газете «Правда» выходит коллективное письмо писателей «Стереть с лица земли!», подписанное в том числе Л. Н. Сейфуллиной. В 1937 году ночью на даче арестовали и вскоре расстреляли её мужа, литературного критика Валериана Правдухина (в 1956 году реабилитирован посмертно).

Валериан Павлович Правдухин (21 января [2 февраля] 1892, станица Таналыкская, Оренбургская губерния[1] — 28 августа 1938[2][3])

Родился в семье псаломщика. Учился в духовной семинарии (исключён за участие в первомайском митинге), окончил Оренбургскую гимназию. Получив диплом народного учителя, в 1911—1913 годах преподавал в посёлке Акбулак. Поехал в Москву, где слушал лекции на историко-филологическом факультете народного университета Шанявского (1914—1917). Участвовал в эсеровском движении (1912—1918).

В 1919—1920 жил вместе с женой в Челябинске,

Арестован 16 августа 1937 года. Обвинён в участии в контрреволюционной террористической организации. Несмотря на жестокие пытки в тюрьме, на протяжении более полугода не давал никаких признаний и не подписывал протоколов допросов. Потом капитулировал и стал оговаривать себя. Имя Правдухина было включено в сталинский расстрельный список, датированный 20 августа 1938 года (№ 215 в списке из 313 человек, под грифом «Москва - Центр»). Приговорён к убийству Сталиным и Молотовым. 28 августа 1938 года приговор формально утверждён Военной коллегией Верховного суда СССР. Приговорён к смертной казни и в тот же день расстрелян на полигоне «Коммунарка»[2].

[belkafoto.livejournal.com]

Анализируя свое писательское прошлое, Бабель делит его на две части: первая была подвержена влияниям «националистических установок» Александра Воронского, а вторая — «западническим тенденциям» писателя Ильи Эренбурга, тоже его старого друга.

Многих до сего времени удивляет, почему Эренбург оказался цел, когда летели одна за другой головы его друзей. Он и сам в своих мемуарах делает удивленное лицо и объясняет: «Случай! Лотерея!» Слишком легкий ответ. Эренбург, по свидетельству Бабеля, любил называть себя «культполпредом Советского Союза» — то есть проводником советской культурной политики. Миссия, которую он старательно выполнял, была словно заказана Сталиным, угодна ему: этакая ширма — смотрите, и в советских условиях можно быть чуть ли не формалистом и гражданином Европы. О каком насилии над культурой там кричат? Разумеется, если бы Эренбург хоть единожды переступил рамки отведенной ему роли, переиграл, — с ним бы не церемонились. Но Илья Григорьевич был умен и достаточно комфортабельно в эти рамки укладывался. И выжил, и пережил всех своих друзей.

Как же влиял на советских писателей Илья Эренбург?

[belkafoto.livejournal.com]

— Все-таки непонятно, для чего вам нужно было иметь твердую опору на французской почве? — провоцирует следователь. — Разве вы не имели такой опоры на советской почве?

— За границей живет почти вся моя семья. Моя мать и сестра проживают в Брюсселе, а десятилетняя дочь и первая жена — в Париже. И я поэтому рассчитывал рано или поздно переехать во Францию, о чем говорил Мальро. Мальро при этом заявил, что в любую минуту готов оказать нужную мне помощь, в частности обещал устроить перевод моих сочинений на французский язык.

[belkafoto.livejournal.com]

— С Евгенией Ежовой, которая тогда называлась Гладун, я познакомился в 27-м в Берлине, где останавливался проездом в Париж. Гладун работала машинисткой в торгпредстве СССР в Германии. В первый же день приезда я зашел в торгпредство, где встретил Ионова[28], знакомого мне еще по Москве. Ионов пригласил меня вечером зайти к нему на квартиру. Там я познакомился с Гладун, которая, как я помню, встретила меня словами: «Вы меня не знаете, но вас я хорошо знаю. Видела вас как-то раз на встрече Нового года в московском ресторане».

Вечеринка у Ионова сопровождалась изрядной выпивкой, после которой я пригласил Гладун покататься по городу в такси. Гладун охотно согласилась. В машине я убедил ее зайти ко мне в гостиницу. В этих меблированных комнатах произошло мое сближение с Гладун, после чего я продолжал с ней интимную связь вплоть до дня своего отъезда из Берлина…

Головокружительный берлинский вечер. Молодой Бабель в первый раз вырвался за границу. Вино, катание по ночному городу. И рядом — женщина, с такой готовностью отдающаяся…

[belkafoto.livejournal.com]

СОЮЗ СОВЕТСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ СССР

ЛИТЕРАТУРНЫЙ ФОНД СССР

8 июня 1939 г.

«Секретно»

Народному Комиссару Внутренних Дел

тов. Берия Л. П.

22 мая с.г. органами НКВД была опечатана принадлежащая Литературному Фонду Союза советских писателей дача, находившаяся во временном пользовании писателя Бабеля, арестованного органами НКВД… Правление Литературного Фонда Союза советских писателей просит Вас, товарищ Берия, сделать распоряжение о передаче вышеуказанной дачи Литературному Фонду для дальнейшего использования ее по прямому назначению, путем предоставления ее членам Союза писателей для творческой работы и отдыха.

Председатель Правления Литфонда СССР К. Федин

Директор Литфонда СССР Оськин

На письме резолюция: «Передать» и подпись — Л. Берия.

Не прошло и месяца со дня ареста Бабеля, следствие только началось, виновность не доказана, до суда далеко — а писатели уже делят дачу своего собрата, вычеркнули его из жизни.

[klausnick.livejournal.com]

Не хотел признавать очевидного ради душевного спокойствия.

Не хотел признавать очевидного ради душевного спокойс

[belkafoto.livejournal.com]

Можно и так сказать.

Такой сложный человек как Бабель (и ему подобные), конечно, нуждается в любовном и детальном анализе.

Его явная раздвоенность, способность об одном и том же писать и "честно" и "нечестно" - результат тупика.
Надо бы бросить все и бежать, куда глаза глядят. Но... советы кормят, а на как выживать на Западе?
Да и баб у него было - на каждой улице по одной.

В Союзе он вхож в дома министров, а в европах его дальше передней никто не пустит. Куда деваться? и в деревню уже не удрать: слишком известен.
А вот почему пузырек с ядом при себе не держал - не понимаю.

По-простому, это "а меня-то за что?"