я всегда в принципе, неверна

[arbeka]

((Есть в некоторых дневниках прерасная недоговоренность. Когда понимаешь, что "точность ускользает".
Вот и желание брата заместо мужа. В формуле "братство, равенство, счастье" места для мужа нет.))
............
[Без даты.] Со Львом я не составляла вместе “мы”. В сущности, он для меня брат, а хочет быть мужем. <…>

Нет на свете человека, кот<орый> имел бы на меня права мужа, даже любовь моей жизни, оставаясь в сущности ее единственной любовью. <…> Будучи очень верным человеком, я всегда в принципе, неверна как женщина. <…> Этого не понимает ни один мужчина, даже Лев, кот<орый>, конечно, хочет новой жизни. Пока он не вернулся, я осторожно отвожу его от слишком увлекательных замыслов. Когда вернется... Придется ему решать, хочет он такую меня или нет. Но это очень тягостно, ибо он принадлежит к числу дорогих мне людей.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

[Без даты.] Он любит, как нанимают на службу, т<о> е<сть>, высказывает определенные условия. <…> Мне так и хотелось спросить: какая зарплата и сколько выходных дней. Но ввиду особого положения, пришлось воздержаться.

[Без даты.] Как бы я не хотела — я не имею права <…> сказать ему правду, <...> и должна служить, а не хочу и устала.

[klausnick.livejournal.com]

Откровенно.

Откровенно.

[belkafoto.livejournal.com]

Как хорошо, что этот текст не пропал. Это, конечно, не очередная "антиахматовка". А горькие записи умной и серьезной женщины. Как говорится, не анной единой...

Варбанец Наталия Васильевна

[belkafoto.livejournal.com]

Варбанец Наталия Васильевна
24 октября 1916 - 17 февраля 1987

Дневники хранятся в рукописном фонде Музея Анны Ахматовой в Фонтанном Доме.

Фрагменты, посвященные встречам с А. Ахматовой, опубликованы в книге:

"И зачем нужно было столько лгать?": письма Льва Гумилева к Наталье Варбанец из лагеря, 1950-1956 / Сост. Позднякова Т.С., Козырева М.Г. Музей Анны Ахматовой в Фонтанном доме, 2005. 160 с.

Дополнительная информация

Варбанец Наталия Васильевна (24.10.1916, Одесса — 17[по др. источ.— 18].02.1987, Ленинград), книговед, в ПБ 1938—40, 1945—82.

Родилась в семье служащих. В 1923 переехала в Ленинград. В 1931 после окончания 7 классов 17-й сред. школы поступила на послед. курс нем. отд-ния Высших гос. курсов иностр. яз. В 1933 окончила 8-й класс 13-й сред. школы и продолжила занятия на курсах, уже на англ. отд-нии. Одновременно стала работать по договору в секторе истории Музея города. С мая 1934 работала пом. б-ря в б-ке ЦПКиО им. С. М. Кирова. В нач. 1935 поступила б-рем в Дом инж.-техн. работников, в марте 1936 перешла на работу в б-ку ЛИФЛИ каталогизатором иностр. кн. С дек. 1937 по март 1938 работала по совместит. в б-ке Ленингр. консерватории.

2 апр. 1938 В. зачислена по договору в ОР ПБ, 22 окт. 1938 переведена в штат б-рем 2-го р. Невозможность совмещать пост. работу в ПБ с дальнейшей службой в б-ке филол. фак. привела в нач. 1939 к ее уходу из ун-та.

Весной 1940 В. окончила 21-ю сред. школу и, как отличница, поступила без экзаменов на роман. отд-ние филол. фак. ЛГУ. С 1 сент. 1940 уволилась из Б-ки, где продолжала на договорных началах заниматься подгот. каталога инкунабулов под руководством В. С. Люблинского (см. т. 2).

После нач. войны поступила на курсы медсестер при Объед. поликлинике Октябрьской ж. д. После окончания курсов в окт. 1941 призвана в РККА. Воен. службу проходила в эвакогоспитале в кач-ве мл. медсестры. 31 дек. 1942 была демобилизована, но осталась работать в госпитале.

10 янв. 1945 зачислена в ПБ б-рем группы инкунабулов Отд. (с июня 1946 Отд. ред. кн.), где возобновила работу над подгот. каталога инкунабулов. В 1948 поступила экстерном в ЛГБИ, к-рый окончила в 1952 по специальности «библиогр.». В 1948 вместе с зав. Отд. ред. кн. В. С. Люблинским В. подготовила к печати первый вып. каталога инкунабулов ПБ «Античные авторы в изданиях XV в.». Ее роль в сост. каталога состояла в разраб. его построения и приемов описания, в рекаталогизации инкунабулов; ею также написано введение к каталогу. В это же время В. подготовила первую в России «Инструкцию по каталогизации инкунабулов».

26 янв. 1950 В. перешла в Отд. каталогизации. 11 нояб. 1953 вернулась в Отд. ред. кн. в должности ред. С 1965 — мл. науч. сотр., с 1975 — гл. б-рь, с 1977 — ст. науч. сотр. В нояб. 1972 защитила канд. дис. «Иоганн Гутенберг и начало книгопечатания в Европе».

Осн. направлением работы В. в Отд. ред. кн. была обраб. первопеч. кн. Она также являлась изв. специалистом в обл. истории кн., преимущественно периода ран. европ. книгопечатания. В 1970-е продолжала подгот. к печати «Каталога античных авторов», выполняла библиогр. и археогр. справки, проводила консультации со специалистами и занятия со студентами по истории кн. Значит. время уходило у нее на производств. работу: сверку алф. каталога, проверку наличия инкунабулов особого хранения и др.

В. является авт. б. 30 науч. работ по истории кн.

В. была талантливой художницей. Ее любимым поэтом был О. Мандельштам, чьи стихи она знала наизусть. Она была близко знакома с А. А. Ахматовой, ею был увлечен Л. Н. Гумилев. В. любила и понимала музыку. Во время блокады Ленинграда она познакомилась с приехавшей из Москвы с концертами М. В. Юдиной, и их дружба длилась мн. годы.

Уволена из Б-ки 19 февр. 1982 по сокр. штатов.

[tari-bird.livejournal.com]

Вот да. Гении должны быть мёртвыми.

Гении должны быть мёртвыми.

[belkafoto.livejournal.com]

Так оно. Тема "Гений и злодейство" все никак не увядает.

[belkafoto.livejournal.com]

Варбанец Наталья Васильевна (1916—1987)

Любовница Гумилёва , отношения с которой, с перерывом на арест, продлились около 10 лет. Эти отношения причиняли Льву Николаевичу, с его гипертрофированным самолюбием, много хлопот и волнений, поскольку Н. Варбанец состояла в длительной связи со своим научным руководителем и начальником по отделу инкунабул Государственной публичной библиотеки — В. С. Люблинским (1903—1968). При этом Гумилёв сделал Варбанец предложение уже на следующий день после знакомства, вручив старинный веер А. А. Ахматовой в качестве символического дара. Она категорически ему отказала, но любовную связь поддерживала.

[belkafoto.livejournal.com]

Ольга Рубинчик



Das Ewig-Weibliche1 в советском аду

Кисточку, прибавившую еще одну работу к огромной прижизненной иконографии Анны Ахматовой2, держала в руке женщина, в чертах которой многими угадывалась Вечная Женственность3. Эта женщина никогда до того не рисовала, а занималась инкунабулами4 в Отделе редкой книги Публичной библиотеки города Ленинграда. Однако и инкунабулы не были главным ее делом. Главным было проявление женской сути. Эту женщину называли Птицей, сравнивали с Настасьей Филипповной. Но, в отличие от своей предшественницы, она не стала Девой-Обидой, может быть, потому что время было другое. Звали ее Наталья Васильевна Вaрбанец, и мой рассказ о ней сложился из диалогов с воспитанницей Варбанец - художницей и писательницей Марьяной Львовной Козыревой5.

- Мы отдыхали с Натальей Васильевной в деревне Лопино, это на реке Волхов; на другой стороне - Старая Ладога. Я делала какие-то этюды. Однажды, глядя на репродукцию "Весны" Боттичелли, которая была у меня с собой, Наталья Васильевна сказала, что ей пришло в голову, как он писал. Сейчас все гадают, что художник хотел рассказать своей "Весной". Боттичелли знал, о ком и о чем он говорит, но нам невозможно это ни узнать, ни угадать. "Представь себе последний год нашей жизни. Если ты начнешь рисовать все, что мы пережили... Причем самую суть, душу каждого участника. Попробуй". Я говорю: "Нет, и пробовать не буду. Вот тебе бумага, вот тебе акварель, вот тебе карандаш. Я нормальный реалист и не смогу этого сделать. Попробуй сама". Она села и начала: тихо-тихо, от каждого кусочка, вот так вот и пошла. Так весь этот год и нарисовала.

- Какой это год, Марьяна Львовна?

- Сорок девятый. Ну и то, что было перед ним: в сорок восьмом, сорок седьмом. А были мы на Ладоге в пятидесятом уже, а может быть, даже в пятьдесят первом.

Если начать по порядку... Вот душа Марьяны ощипывает душу курицы. Нет, не курицы, а фазана. Тогда фазаны продавались. Питер съел всех фазанов Эстонии, Латвии и так далее. Лев Николаевич Гумилев нас приучил к этим фазанам, когда я болела воспалением легких. Он меня лечил фазаньим бульоном.

На крыльце дома Птица принимает гостей6. В белом плаще с красным крестом - Лев Николаевич. Он тут рыцарь-храмовник. Рядом стоит бывший Птицын раненый, Ефрем (она в госпитале работала во время войны). Ефрем из Кишинева, а здесь учился в Университете. По-моему, он даже не был Птицей увлечен, скорее, дружил с нами обеими. Он к нам часто приходил. На рисунке он в одежде горожанина.

В поклоне - мой отец Лев Семенович Гордон7, только шляпы с пером ему не хватало. Элегантный кавалер, романтическая фигура.

А с рукописью в руках - Владимир Сергеевич Люблинский8, заведующий Отделом редкой книги Публичной библиотеки.

Здесь он Данте?

- Да, действительно. В какой-то мере. Он учитель Натальи Васильевны, ввел ее в науку.

А это что за дом?

- Якобы Гангутская, 6, квартира 3, где Птица жила. Вернее, душа нашего жилья.

Почему вам выпала такая роль: ощипывать фазанов?

А я вообще вела хозяйство у Натальи Васильевны.

http://nasledie-rus.ru/podshivka/7112.php

[belkafoto.livejournal.com]

А она принимала гостей?

В основном, да. Однажды я была в отпуске. Когда через 24 дня я вернулась, то на кухне стояли 24 баночки из-под зеленого горошка.

У нас с ней разделение ролей было такое... Сначала я работала помбиблиотекаря, потом училась в училище и у меня была стипендия, а папу посадили - так что деньги, конечно, от меня были крошечные. У Натальи денег было побольше. Лежали все наши средства в одной коробке. И я брала на покупку продуктов, а она - чтобы нас обшивать. Она с мамой нас обшивала. Главным образом Наталья шила летние платья. Когда я от нее уехала, я с радостью перестала носить платья с оборочками. Мне они поднадоели: во-первых, гладить. Но это был ее стиль, и она мне его прививала.

- А на картине платья с оборочками или нет? Почему на вас такие наряды?

- Она всегда старалась сохранять в одежде слегка романтический стиль. Я помню, когда наконец-то появились модные журналы с платьями не до колен, а миди, Наталья сразу нашила и мы с ней вышли в этих платьях. И какая-то старуха сказала: "Бесстыдницы!"

Платья длиннее - значит, "бесстыдницы"?

Именно так. А "плечи" мы с огромным удовольствием вытащили.

...Следующая сценка: резвятся на лугу души Натальи Васильевны и Марьяны Львовны.

Вы - посветлее, а она - потемнее?

Да. У меня тогда были золотые волосы, потом они потемнели.

...А тут отражено воспоминание о том, как мы однажды катались в лодке с Львом Николаевичем. Отплывали от причала на Елагином острове. Оказалось, что, получая лодку, надо обязательно отдавать в залог паспорт. Мы говорим: "Ну, где ж взять паспорт?" А Лев Николаевич: "Как известно, человек создан из души, тела и паспорта. Конечно, паспорт со мной".

Под деревом - пожилая сотрудница Публичной библиотеки Вера Николаевна Струлeва9, наш общий друг.

На другом берегу - студент Ефрем, окончив Университет, уезжает домой в Кишинев, а его встречает невеста Женя.

...А это Владимир Сергеевич Люблинский уволок Наталью на Кавказ. Вот тогда Лев его обозвал Птибурдуковым.

А я машу платочком им вслед.

- Кавказ тут - что-то вроде "Чистилища" Данте?

- Ну, это вам так кажется. Не знаю, что Наталья подразумевала.

...Кавказ был летом 1948 года. А вот это уже лето 1949-го. Мы с Натальей Васильевной в деревне Мерeво. Это место изумительной красоты. (Может быть, вы слышали: в Мерeво работал Григорий Сорока.) Там был теленок по имени Апрель, он обожал Наталью. Тут он представлен в виде олененка, все несколько преображено.

- Тут даже два олененка.

- Второй - это либо тот же Апрель, либо его мама - якобы корова.

[belkafoto.livejournal.com]

..Ну, и наступает осень, является к нам Анна и приказывает, чтобы я бросила список "Поэмы без героя" в печку, потому что Льва арестовали. Действительно, она тогда была как трагическое и внезапное явление. "А я иду - за мной беда..."10

Папа мой находился в это время на Кавказе, он был скалолаз. А когда вернулся, его тоже арестовали11.

А дальше - трагический финал. Запертые страшные двери.

- В трауре - вы с Птицей?

- Мы с Птицей и Владимир Сергеевич, которого тогда выгнали из библиотеки с волчьим билетом. Наталью не выгнали, но перевели в Отдел каталогизации, как она говорила, "на скотный двор". Я работала в Каталогизации, когда мне было 16 лет, помощником библиотекаря, так что я знаю, что там действительно было очень тоскливо: старые бабы, в основном, и делать совершенно нечего - какие-то карточки писать.

- "Включивать".

- "Включивать".

- Я это слово запомнила. Я тоже одно время работала в Публичной библиотеке.

- Поэтому понимаете, что после Отдела редкой книги, после того, как был Владимир Сергеевич и не стало Владимира Сергеевича... Вы были когда-нибудь в Отделе редкой книги? Помните Кабинет Фауста? "Кабинет товарища Фауста", как сказала уборщица, придя со шваброй. "Это тут кабинет товарища Фауста? Мне тут убирать надо".

- Люблинский и потом не вернулся в Публичную библиотеку?

- Нет. Когда помер "отец народов", его взяли в Библиотеку Академии наук, и он работал по восстановлению попорченных книг. Он делал это великолепно, у него там были ученицы, которые его очень любили. И когда было страшное наводнение в Италии и погибло множество книг, то его туда вызвали. Он должен был поехать, но у него случился инфаркт. И он умер.

- А Наталья Васильевна позже вернулась в Отдел редкой книги?

- Да. Там была другая заведующая. Они с Натальей подружились. После этого стало видно, что Наталья быстро поддается влияниям. И насколько влияние Владимира Сергеевича ее тянуло вверх, настолько новое влияние (склоки, шпиономания) ее попортило.

...Вот, собственно, и вся картинка.

Это первая работа Натальи Васильевны?

Первая. И одна из самых лучших.

Это акварель?

- Да. И, по-моему, белила она немного применяла. Это был наш с ней обычный материал.

[belkafoto.livejournal.com]

- Марьяна Львовна, расскажите, пожалуйста, побольше про саму Наталью Васильевну Варбанец. И про свое знакомство с Львом Гумилевым и Анной Ахматовой.

- Наталья Васильевна родилась в 1916 году. Училась она в Анненшуле12 - это там, где теперь кинотеатр "Спартак". Школу, кажется, не окончила. Почему ушла, не знаю. По-моему, просто ей наскучило; потом в вечерней школе занималась. Но, видимо, Анненшуле ей много дала. Во всяком случае, немецким она владела так, как русским. Училась в Университете на филфаке. Не окончив его, во время войны пошла работать в госпиталь. При мне она поступила заочницей в Библиотечный институт. Ей было там скучно, она уже давно работала в Редкой книге, но все равно надо было кончить. Потом долго-долго мурыжила диссертацию, наверно, про Гутенберга - это была ее основная тема. Я на ее защите не была. Вот у Льва Николаевича я была. Она, по-моему, к своей защите относилась без интереса: надо, придется. Поэтому и я относилась так же.

С Люблинским она познакомилась в начале 1930-х годов (до этого когда-то была замужем, но об этом незначительном эпизоде своей жизни не рассказывала). На Елагином острове был ларек от библиотеки, она там работала. Он ее перевел сначала в библиотеку Консерватории, а потом в Отдел редкой книги Публичной библиотеки13. Если просматривать все фотографии Натальи Васильевны, то видно, что по-настоящему счастливое, по-детски счастливое лицо у нее бывает только рядом с Владимиром Сергеевичем. Но он был женат - на ученой красивой даме14, она и Птица были очень похожи друг на друга.

В блокаду Люблинский и Наталья Васильевна оставались в Ленинграде, а его жена была в эвакуации. И Люблинский решил развестись с Александрой Дмитриевной и жениться на Птице. Птица же имела глупость или благородство написать Александре Дмитриевне: если не хотите потерять Владимира Сергеевича, немедленно приезжайте. Жена сразу же вернулась. А Птица приняла в госпитале смертельную дозу снотворного. И легла спать - умирать. Но тут привезли партию раненых, и ее подняли их принимать. Ее просто вырвало, других последствий не было.

- Как вы узнали об этой истории?

- Птица сама мне потом рассказала.

- Вы ведь познакомились с ней после войны?

- Да, когда мы с папой в 1946 году вернулись в Ленинград и он поступил работать в Публичную библиотеку. Нам негде было жить, и Птица взяла меня к себе.

Думала, на годик, а это затянулось больше, чем на десять лет. А папа снимал жилье - чаще комнату, но, бывало, и угол. Он был в Птицу безответно влюблен.

[belkafoto.livejournal.com]

- А с Львом Николаевичем Наталья Васильевна не была счастлива?

- Думаю, что нет.

Она, конечно, была им увлечена. Он производил очень большое впечатление - может быть, еще и как сын Николая Степановича Гумилева. Да и сам по себе - он очень интересный был человек. Может быть даже, ей было лестно. Может быть, ей хотелось уйти от Владимира Сергеевича. В какой-то мере, хотелось. Но это было нереально, совершенно нереально. Владимир Сергеевич как только видел, что кто-то появляется рядом с ней, удваивал свое внимание. Он не писал стихов, но он тут же переписывал красивенько Мандельштама: "За то, что я руки твои не сумел удержать..." - и присылал. Повез ее на Кавказ отдыхать. Все, что угодно начиналось, как только кто-то появлялся. Потом возвращалось на круги своя.

И всю жизнь после знакомства с ним она была при нем?

- Да. Она могла ему изменять: она никогда и никому не была верна и вообще не считала это обязательным. Но в каком-то смысле она все-таки была ему верна - по-настоящему, всю жизнь.

Наталья Васильевна познакомилась с Львом Николаевичем в мае 1947 года. Его привела к нам сотрудница Публичной библиотеки Вера Владимировна Гнучева. Лев сразу же влюбился в Наталью (впрочем, в нее почти все сразу же влюблялись). И уже на следующий день после своего первого прихода принес костяной веер Ахматовой, который Анна Андреевна ему вручила. Следовательно, он ей сразу объяснил, что нашел свою судьбу, и пришел свататься. Анна Андреевна, бывало, говорила про увлечения Льва Николаевича: "Очередная Левина приходимая крошка". А тут все было гораздо более серьезно. Но Наталья Васильевна не так уж пошла ему навстречу.

Через какое-то время Лев Николаевич, наконец, получил работу - в сумасшедшем доме библиотекарем15. Он пришел к нам в тот же день - 30-го числа, а какого месяца, я не помню (это была, кажется, осень 1947 г.), - и сказал, что не успел выкупить продукты по маминым мясным талонам, а ему надо бежать на работу. И он попросил меня выкупить продукты за него.

Я пошла, но так как это был последний день месяца (последний день действия карточки), то ничего, кроме отвратительной ржавой селедки, мне не досталось. И вот с этой селедкой я отправилась к Анне Андреевне с трепещущим сердцем и бормотала всю дорогу про себя "Златоустой Анне - всея Руси искупительному глаголу..."16

Тогда она жила на Фонтанке, в той квартире, где сейчас музей, и надо было проходить через вахтера в главном здании17. Меня спросили: куда идете? Я почувствовала, что это не просто формальность. Анна Андреевна ведь существовала в то время под негласным надзором. В саду первый, кого я встречаю, - маленький золоченый идольчик: стоит на пьедестале Сталин такой крашеный.

[belkafoto.livejournal.com]

Поднимаюсь по лестнице. Мимо меня пролетает стайка ребятишек - как я потом поняла, Аня Каминская18 с приятелями. Они стали наверху лупить в дверь ногами и кричать: "Акума! Акума!19" Причем все кричали. Когда я подошла, Анна Андреевна уже открыла дверь. И было совершенно так, как вспоминала Лидия Корнеевна Чуковская: она ее увидела в больнице с апельсином в руках, и Лидии Корнеевне показалось, что это богиня, держащая державу20. И у меня было точно такое же впечатление. Только она стояла в дверях в черном халате с прорехой и держала в руках мячик разноцветный. Сказала: "Аня, ты забыла мячик". Команда выхватила у нее мячик и брызнула вниз.

Я подошла - и Анна Андреевна, которая была предупреждена, что я приду, сразу спросила: "Вы Тумповская?" А Тумповской меня никто никогда не называл, это фамилия моей матери21.

Встреча получилась тяжелая. Первое, что Анна Андреевна сказала: она знает, что мы с матерью были в эвакуации в Узбекистане, мама была единственная из Союза писателей потерявшаяся. Как получилось, что контакта не было? Они с Лидией Корнеевной искали ее из Ташкента. Со мной сделалась истерика. Потому что мама хотела писать в Ташкент, а ее отговорил Абрам Эфрос, с которым мы виделись в Андижане, сказал, что нет никакого смысла22.

- Писать Ахматовой?

- В Союз писателей. Мы не знали, к кому надо обращаться. Он-то знал. Но он сказал, что никто ничего не сможет сделать и он не может помочь. Мама очень скоро после этого погибла, умерла в андижанской больнице от голода. И когда я узнала от Анны Андреевны, что они ее, оказывается, разыскивали, тут уж я рев устроила. Так что меня валерианкой отпаивали.

Еще Анна Андреевна сказала: "Однажды мне удалось помочь Вашей маме. Это было в 1921 году". Я поняла, о чем она говорит. Дело в том, что у мамы примерно в 1915-1917 годах был не очень, конечно, долгий, но роман с Николаем Степановичем Гумилевым23. Мне как-то дали письмо (переписанное, не подлинник) Николая Степановича к маме, посланное ей в 1916 году, - оно очень хорошее, очень дружеское.

[belkafoto.livejournal.com]

В Москве жила мамина подруга, старенькая поэтесса Ольга Александровна Мочалова, от нее я знаю, что после гибели Николая Степановича Анне Андреевне пришлось сделать некоторый нажим на маму, взять над ней опеку, потому что мама чуть не покончила с собой26.

- Это было так серьезно?

С ее стороны это было очень серьезно.

А в чем заключалась опека?

- Я слышала только несколько слов от Мочаловой, а как это было, не знаю, мама мне никогда не рассказывала27. Ведь когда она умерла, мне было 14 лет. Об этих отношениях я впервые узнала от своего отца, когда я уже была лет 16-17-ти.

Для нее это было чувство на много лет?

- Может быть, даже и навсегда. Замуж она за отца вышла только в 1927 году. Помню, меня поражало, что когда перед войной они иногда выясняли по ночам отношения, отец раздраженным голосом переходил на стихи. Я не могла понять, в чем дело. Потом он мне рассказал.

Мочалова клялась мне, даже на иконе, что Николай Степанович клялся ей на иконе, что "Сентиментальное путешествие", якобы, посвящено моей маме. Ну, если бы Мочалова сказала, что - ей, можно было бы сомневаться. Правда, известно, что Николай Степанович по многу раз менял свои посвящения. Возможно, что и тут было так же.

Мочалова даже написала воспоминания о моей матери, очень приблизительные28.

Ирина Геннадиевна Кравцова, которая раньше работала у вас в музее29, приходила ко мне, ее интересовало, насколько связана была с Николаем Гумилевым, со школой акмеизма моя мать. И даже удалось опубликовать мамину драматическую поэму в петербургском журнале "Сумерки", с очень хорошей вступительной статьей Ирины Геннадиевны30. Из этой статьи я кое-что о матери узнала, чего не знала раньше или что забыла.

А что за поэма?

"Мистерия о Командоре и Дон Хуане".

Это как-то связано с Гумилевым?31

[belkafoto.livejournal.com]

Если хорошо знать мою мать и Гумилева, то можно увидеть какой-то биографический подтекст32. Вообще мама была под очень большим влиянием Гумилева, что было ей не на пользу. В "Аполлоне" она печатала такие "гумилевообразные" стихи. А вот этот ее "Дон Хуан" совершенно самостоятельный. Она его дописала в 1934 году, а может быть, еще и в 1935-м вносила правку (когда начала, я не знаю). И помню, все ее ругали, что она занялась не тем, чем сейчас надо, что она "поступь времени" не чувствует и т. д., как положено. И я, зная только ее старые стихи, не думала, что эта поэма так уж интересна. А году в 1968-1969 мне прислали рукопись (я считала ее безвозвратно потерянной, но повезло - остался еще один экземпляр у знакомой)33. Я стала перепечатывать поэму только из дочерних почтительных чувств, и вдруг оказалось, что это настолько глубоко, музыкально... Я получила огромную радость. Когда я перепечатывала "Мистерию", у меня было ощущение, что моя дорогая "Эрика" (машинка) - это рояль и я играю на рояле. Так же было, когда я перепечатывала "Гондлу" Гумилева.

- И Донна Анна, конечно, есть в "Мистерии"?

- Да.

- Угадывается в ней что-то от Ахматовой?

- Вряд ли34.

- Ахматова читала "Мистерию"?

- Не знаю.

[belkafoto.livejournal.com]

...А в самый первый раз я видела Ахматову, когда была еще совсем маленькая, по-моему, в конце 1934 года35. Анна Андреевна приходила к нам с матерью. Это было после маминого возвращения из тюрьмы. Мы тогда снимали комнату в Москве36 на Пречистенке. В этой крошечной комнате за кухней Ахматова сидела на кровати, а шаль у нее оказалась за дверью, в кухне - такая была теснота.

А какая была шаль?

- Большая, черная. Вот и все, что я помню из этого визита. Потом, когда я увидела Ахматову на портрете Альтмана, я вспомнила, что это она была тогда у мамы.

Зачем Анна Андреевна приходила к маме?

Этого я не знаю.

Может быть, чтобы поддержать ее, как и в 1921 году?37

Возможно.

В следующий раз я ее увидела уже, когда принесла ей селедку. Эта встреча, как я уже рассказала, была невеселая. Веселых, впрочем, не было. Хотя Анна Андреевна была очень остроумный человек. И девиз Шереметевых на воротах Фонтанного Дома "Deus conservat omnia"38 Анна Андреевна при мне переводила как "Господи, сохрани мои консервы".

После этого Анна Андреевна несколько раз - буквально считанные разы - бывала у нас с Натальей Васильевной дома. Лев Николаевич ее приводил. Как-то просто так, а в 1949 году - на Пасху. Каждый раз это было очень сильное впечатление. Подробностей я не помню. Помню, что я всякий раз волновалась из-за того, что столик у нас был маленький, ломберный, на нем помещались только четыре чашечки. Чайника у нас не было, вместо него использовалась стоявшая на полу кастрюля, и я всегда боялась, что Анна Андреевна угодит ногой в эту кастрюлю. Наталья Васильевна потом довольно часто у них бывала, я меньше. Весной 1948 года Лев Николаевич стал моим крестным отцом.

После ее первого визита мне приснилось, что к нам пришел Пушкин - в крылатке, в цилиндре. И я во сне подумала, что этого не может быть, это нереально. И тут же, во сне, решила: а почему бы и нет, раз несколько дней назад была у нас Ахматова?

А 9 ноября 1949 года страшная встреча была.

Мы договаривались, что Лев Николаевич придет к нам 6 ноября, он обещал нам помочь заклеить окошки. И не пришел. Мы с Натальей Васильевной обиделись, рассердились: вот, мол, какой необязательный. И сами заклеили.

А 9-го я пришла из училища (Наталья была еще на работе, в библиотеке), разожгла печку. И тут дверь распахнулась (соседи, очевидно, открыли, потому что я не слышала звонка), и вошла Анна Андреевна. И вместо "здрасьте" она сказала: "Марьяна, у вас есть мои рукописи?" Я с гордостью достаю рукописи: "Вот!" Она говорит: "Сейчас же в печку!" Без всяких объяснений. Ну что тут будешь делать, тут не заспоришь. Пришлось мне их - в печку. И после этого она сказала: "Леву арестовали".

[belkafoto.livejournal.com]

Это было уже время, когда Наталья Васильевна должна была прийти с работы. Поэтому Анна Андреевна решила ее подождать и попросила, чтобы я принесла ей что-нибудь поштопать. Я дала ей чулок - очень рваный и, по-моему, без пары. И она его настолько филигранно заштопала: я даже не знала, что такие чудеса штопки существуют в природе. Я его долго хранила.

Неужели выкинули?

Мать Натальи Васильевны потом нечаянно выкинула.

Я поняла, как их, девочек, тогда учили. Ведь она этим не занималась никогда. Вот халат и в тридцать восьмом году был драный, и при мне, в сорок восьмом - тоже драный.

Тот же самый?

Тот же самый. Я сначала увидела, а потом у Лидии Корнеевны прочла.

А как же она ходила?

- Ну, под халатом была, очевидно, какая-то очень длинная рубашка, по-моему, ночная рубашка. Но он все равно элегантно выглядел. Он был с вышивкой - с драконами или с чем-то другим, не помню. Черный, красивый халат, но с прорехой по шву39. И сама Анна Андреевна - такой красоты пожилого человека трудно себе вообразить. Ей было около шестидесяти, она была совсем не такая, как на ранних портретах, пополнела, челки уже не было, волосы полуседые зачесаны назад. Очень красивая.

Анна Андреевна стала рассказывать, как все произошло. "...У меня два дня обыск был - всю кровать переворошили. Не знаю, что искали, клопов или любовников", - это все мимоходом, разумеется. Потом пришла Наталья, Анна Андреевна все ей рассказала, с бoльшими подробностями. Но подробностей я не помню.

Вскоре после ареста Льва Николаевича, 16 ноября, моего отца арестовали. Что-то было погромное той осенью. Очень тяжело было.

А дней за десять до ареста Льва Николаевича произошла странная история. Наталья Васильевна пошла к нему по его просьбе - помочь сделать генеральную уборку. Вернувшись оттуда, она сказала мне, что случилась очень неприятная вещь, она не понимает и не хочет Льву Николаевичу рассказывать. Но мне - не выдержала - рассказала. Лев Николаевич пошел на кухню набирать горячую воду, а она подметала пол в его комнате и вдруг услышала стук, сзади что-то упало. Обернулась. У него над кроватью висел деревянный крест - он упал, причем не за кровать, а посредине комнаты. Она его подняла и поглядела: дужка цела. Гвоздь тоже был цел. Почему он упал? У нее за спиной. Она всего лишь тихо подметала в другом конце комнаты (узенькая, маленькая комната). И как это могло случиться - непонятно. Вероятно, это было предвестием...40

- Скажите, а Наталья Васильевна была верующая?

- Вроде бы, да. Крещеная - точно. Но обожала ересь, все еретическое. У нее кавардак был в голове.

[belkafoto.livejournal.com]

Большой был крест?

- Не помню.

- С резьбой?

- Да.

- Это, вероятно, был анреповский крест. Копия этого креста сейчас в экспозиции Музея Ахматовой.

- Вероятно, тот самый41.

- А Анна Андреевна была в это время?

- Она находилась в своей комнате, в большой.

- Не помните, как выглядела тогда ахматовская комната?

- Сейчас попробую вспомнить... Вход из коридора. Здесь, в углу, диван. Над диваном висел Модильяни. Рядом с диваном стоял круглый столик, по-моему, среднего размера. Помню, как-то за ним несколько человек сидело, пили чай. На столе была настольная лампа. У меня осталось впечатление, что это угол комнаты я хорошо помню: стол, диван, Модильяни, еще какие-то картинки, фотографии неизвестных мне людей. Остальное как-то растворилось в полутьме. Кресло еще было большое.

А в комнате Льва Николаевича как все выглядело?

- Мебель была, по-моему, очень скучно расставлена, вдоль, подчеркивала ужину комнаты. Комната и так была маленькая, узенькая и неинтересная.

А комната Ахматовой?

У нее было уютно. Такая сумеречная уютность.

Наталья Васильевна сказала Ахматовой про крест?

Нет.

...Через месяц или полтора после ареста Льва Николаевича со мной произошел довольно смешной случай. Я начала приходить в себя после этих бед и стала думать о том, что "Поэма без героя" погибла и надо ее восстановить. Ударила в меня эта идея - ни много ни мало - на уроке литературы в училище. И вот я стала вспоминать и записывать. Что-то перечеркивала. Вспомнила почти всю первую главу и почти всю последнюю. А вот середину я любила в меньшей степени и не знала ее наизусть. Конечно, автора и название поэмы я записывать не стала. Очень довольная, я сунула рукопись в свою сумку - так я думала. А я сидела за передним столом, рядом с преподавательницей. И у нас были одинаковые сумки - военные планшеты. Они лежали рядом. И вот, представляете (конец сорок девятого года!): я сунула "Поэму" в ее планшет. Пришла домой, хотела достать рукопись и сесть переписывать. Глядь - нету!

[belkafoto.livejournal.com]

И тут я вспомнила, что наши планшеты лежали рядом. И пришла в ужас. Наталье Васильевне не решилась рассказать. Причем это была пятница, в субботу урока литературы не было, приходилось ждать до понедельника и дрожать. Я придумала версию: решила свалить все на мать, якобы это ее стихи. Но в понедельник я не успела даже рта раскрыть, как моя преподавательница очень мило улыбнулась и спросила: "Марьяна, вы ничего не потеряли?" Ну, я вижу по ее улыбке, что вроде бы кровью не пахнет, и говорю: "Да, я тетрадку потеряла..." - и собралась врать про маму. А она мне: "А знаете, Марьяна, вы не без способностей". Это, конечно, было очень смешно: подумать, что девятнадцатилетняя, даже супергениальная девица могла написать такое.

Из года сорокового,

как с башни на все гляжу...

Вот еще я помню случай замечательный. Был концерт Шостаковича в начале 1960-х, после окончания его опалы. Зал был переполнен. Мы сидели в партере. А в артистической ложе сидел на переднем плане Мравинский. Еще были итальянские актрисы - целый букет итальянских красавиц, в черном бархате, полуобнаженные, с бриллиантами. Тогда проходил фестиваль итальянского кино. Я обратила внимание, что на перилах ложи лежали две руки: одна была Мравинского, он так тихо невольно дирижировал. А рядом с рукой Мравинского лежала чья-то удивительно красивая рука. Потом, когда красавицы расступились чуть-чуть, я увидела, что это Анна Андреевна сидит. Она даже рядом с этими красавицами не терялась. Потом эти дамы итальянские всем букетом бросились целовать Шостаковича.

Вот и все, собственно. После возвращения Льва Николаевича я с Анной Андреевной ни разу не встречалась. Она больше в Москве жила. Кроме того, очень осложнились отношения Льва Николаевича с Натальей Васильевной. А до его возвращения мы несколько раз у нее бывали.

А ваш отец вернулся?

- Да, отец вернулся. Тогда же, когда и Лев Николаевич - в пятьдесят шестом году. И Алексей Александрович Козырев тоже тогда. Я его до того не знала. Его Лев Николаевич к нам привел 1 июня 1956 года42.

- Алексей Александрович с Ахматовой был знаком?

- Лев Николаевич познакомил. Алексей, который всегда через пять минут после знакомства начинал читать свои стихи, и в этом случае поступил так же.

- И что сказала Ахматова?

- Что-то ей понравилось, кажется, а что-то нет. Но она же была человек вежливый.

Как-то, много позже, Лев Николаевич пожаловался Алексею Александровичу, тогда уже моему мужу, что вот мама дала ему трешку, но при этом протянула таким царственным жестом, что он обиделся. На что Алексей ответил: "Тебе нужна была трешка - она дала, а от твоей мамы других жестов невозможно ожидать. Поэтому благодари, что дала, и все". Но Льва Николаевича мамины царственные жесты всегда сердили, по-моему. И постоянно обиды какие-то возникали. Были неровные отношения.

[belkafoto.livejournal.com]

Если Земной Рай у Варбанец отсылает нас не столько к иллюстрациям Боттичелли, сколько к его ранней работе "Весна", то изображение Ада вызывает ассоциации с несколькими поздними картинами художника.

Это "Клевета" - горизонтальное полотно на тему утраченной картины древнегреческого художника Апеллеса, известной благодаря описанию Лукиана. Соперник-живописец обвинил Апеллеса в неверности покровителю, царю Египта Птолемею IV Филопатору. Отвергая обвинения, Апеллес написал аллегорию под названием "Клевета". Боттичелли показывает жертву, которую Клевета, держащая факел, тащит по полу пред лицо царя, внимающего злокозненным слухам. В левой части картины, в стороне от общего безобразия, изображена обнаженная фигура Истины - прямая, превосходящая всех ростом, с гневным выражением лица, рука ее воздета к небу. Рядом с Истиной - сокрушенная горем старая женщина в черном, символизирующая муки совести.

[belkafoto.livejournal.com]

В связи с этим приведу два эпизода из мемуарных "Портретов" Козыревой, 1949 и 1950 годы.

"Перед Новым годом я пошла в баню и вдруг, расчесывая свою гриву, к ужасу окружающих половину ее плавно уронила к своим ногам.

Когда банщица указала мне на то, что со мной происходит, я некоторое время тупо глядела на свою былую красу и, пожалуй, даже с некоторым облегчением соображала, что, видимо, я все-таки не такая уж бесчувственная чурка, как полагала до этого"56.

"Грива" Марьяны Львовны полностью восстановилась почти через десять лет, после рождения сына Кирилла.

"Где-то в конце января мне пришла повестка <...> в Большой дом. <...>

Птица и Владимир Сергеевич спокойными голосами давали мне умные советы, я кивала головой и тупо думала, что меня не требуется и пальцем трогать - при моей способности засыпать везде и во всякое время достаточно лишь лишить меня сна, и на вторые сутки я уже буду говорить "да", "нет" и "вот именно", где только им потребуется - успевайте только записывать... Господи! Хоть бы мне отшибло память, хоть бы я была родства не помнящей! <...> Как я могла вообразить, будто меня это минует? Моя троюродная сестра в лагере сидит, а ей только в феврале еще будет семнадцать, чем же я лучше?..

...Капитан за столом повертел мою повестку, отметил в ней что-то и достал бумагу с надписью "Протокол".

- Фамилия? Имя? Год рождения? Проживаете по адресу? Распишитесь.

(Как "распишитесь"?! Изо всех советов Владимира Сергеевича я твердо усвоила один: не расписываться под пустыми листами - только прямо под строкой!)

- В чем расписаться?

- В получении.

- В получении... чего?

- Да вот облигации твоего отца получи.

- Какие облигации?!

- На заем. Получи и распишись.

Когда я пришла домой, тридцатитрехлетняя моя Птица была наполовину седая"57.

[belkafoto.livejournal.com]

Из "Дела" Варбанец в Архиве ГПБ, вопросы протокола Аттестационной Комиссии от 8 февраля 1951 года:

"Вопросы:I . Где Ваш отец?

Ответ:В 1935 г. отец был выслан в Воронеж, причин не знаю. Воспитываю дочь б<ывшего> сотрудника товарища Гордон".

По словам Марьяны Львовны, Птица, хотя ее родители были в разводе, знала о том, что отец в 1940-е годы был арестован и погиб в лагере. В протокол не вошло продолжение диалога, о котором помнит Марьяна:

"- Почему у вас живет дочь врага народа?

- А что же, мне ее на улицу выкинуть?"

Так держались эти люди. "Я не помню, в каком порядке шли аресты в Публичной библиотеке, - пишет Козырева, - но директор ее Раков и старший научный сотрудник Рукописного отдела специалист по эпохе Ивана Грозного Альшиц были уже арестованы, а заведующему Отделом редкой книги (папиному и Птицыному начальнику) Владимиру Сергеевичу Люблинскому было предложено дать на папу в Первый отдел "характеристику" или, иначе говоря, - "материал". Владимир Сергеевич ее дал, только была она такой, какие обычно пишут для присуждения премии или даже для заграничной командировки"58.

Когда Люблинский был уволен, академик Е.В.Тарле написал директору ГПБ письмо в его защиту, в котором перечислил его заслуги и указал: "...теперь его уволили из Института Академии Художеств, где он читал доцентский курс, заявив: "Вы нам нужны, но нам "неловко" держать вас, если вас сняли с работы в Публичной библиотеке". Для него теперь возвращение на работу в Библиотеке - вопрос жизни в полном смысле слова. Его, кстати, вовсе не снимали с работы в Библиотеке, а принудили уйти "по собственному желанию", так как ничего против него никто не мог и выдумать. Просто переусердствовали тогда (в 1949 г.) лица, которым и была попозже дана заслуженная острастка!"59 Видимо, такое же письмо Тарле послал в Комитет по делам культурно-просветительных учреждений при Совете Министров РСФСР, потому что реакцией на письмо был ответ директора ГПБ председателю Комитета, в котором содержались обвинения в аполитичности Люблинского, в том, что он дал Гордону характеристику, "которая прикрывала плохую работу и бездеятельность Гордона в библиотеке, а также политические данные, не внушавшие к нему доверия", и др. "...Штат отдела Редкой книги подобран был Люблинским так, что в нем, кроме самого Люблинского, работал Гордон, о котором сказано выше, главный библиотекарь Быкова Т.А. (в 1913 г. была в Вене, Швейцарии, Берлине, два двоюродных брата с 1917 года во Франции), старший библиотекарь Варбанец (отец в 1935 г. выслан из Ленинграда)". "...Имя Люблинского неоднократно склонялось на партсобраниях".

То, что Люблинский не был после увольнения арестован, можно считать чудом - тем более, что, как он сам указывал в своем "Личном листке по отделу кадров": "Арест 16 дней 1927, арест 1928 - 57 дней".

В "Деле" Люблинского (напомню, что это всего лишь "Дело", заведенное Отделом кадров) сохранилось несколько поступивших в разные годы "материалов" на него. Вот один из них60:

[belkafoto.livejournal.com]

- Марьяна Львовна, вы отцу в лагерь писали?

- Да.

- А почему Птица пять лет не писала Льву Николаевичу?63

- Не берусь судить. Кажется, в какой-то момент она решила для себя, что Льва нет. Сравнительно с другими, Птица была довольно-таки бесстрашным человеком, но в какой-то мере страх все-таки был: ареста или полного изгнания из библиотеки она боялась.

А начала писать потому, что нашла какую-то нужную ему книгу (от Васи64 знала), купила ее и послала. И, кроме того, мы все немножко "отморозились" после смерти Сталина по отношению к тем, кого нет.



Первое письмо Натальи Васильевны Гумилеву в лагерь было написано, видимо, в ноябре - декабре 1954 года65, так как 13 декабря Лев Николаевич ответил ей письмом, где спрашивал, почему она не писала до сих пор и почему, побывав замужем, носит девичью фамилию66. Так началась постоянная переписка.

Сохранилось около пятидесяти писем Гумилева к Варбанец, почти все они написаны из лагеря. Письма переданы в Музей Ахматовой К.А.Козыревым. Лев Николаевич обращается к "Сизокрылой Птице" и "Мумме"67 как к невесте, постоянно ругает ее за недостаточную определенность отношения к нему, просит не писать ничего, что может его огорчить, жалуется на боль в животе, то и дело приводящую его в больницу (у него была язва желудка), выражает недовольство матерью, считая, что она мало хлопочет о его освобождении, экономит на посылках к нему, не отвечает на его вопросы в письмах и т. п.

Сохранилось также три письма Натальи Васильевны к Льву Николаевичу, одно из них - в лагерь68.

[belkafoto.livejournal.com]

Лю, прежде всего вопрос ночлега, жилья, жилплощади не поэтический, символический и т. п., а житейский. Сейчас, ввиду практической несущественности, он состоит для тебя из одних эмоций, но, несмотря на практическую несущественность, мне хочется для общего образования представить тебе более точную картину действительности.

Конечно, я не переставляла диван. По двум причинам: а) ты, к сожалению, еще не приехал; b) переставлять его некуда. И к чему тебе нужна такая бессмысленная деятельность!

Что ночлег в моей комнате всегда для тебя есть, вообще не вопрос, а факт. Но факт и то, что в той же комнате 24 часа в сутки с небольшими перерывами имеются О.П. и Маша, не считая меня и Зитки71. Как бы тебе ни захотелось при всем взаимном расположении взять их за шкирки и выкинуть вон, этого сделать, как ты сам понимаешь, нельзя. <...> Вообще для того, чтобы жить даже в одной квартире, а не то что в одной комнате, нужно раз навсегда решить, что остальные мешать тебе не могут, что все, чем ты из-за их присутствия поступаешься, всецело искупается фактом присутствия, т. е. надо любить. Иначе получается "ада". <...>

Мама, конечно, из суеверия даже и думать не смеет о твоем устройстве, пока ты фактически не приедешь. Думаю, что она сразу начнет тебя лечить и отправлять в санаторий, что вполне резонно, как и все, что она предпринимает (мама очень мало резонна в мелочах, а в крупном всегда умна). Вообще она стала жизненно как-то много организованней. М. б., потому, что есть, что организовывать, т. е. деньги и работа, а то и просто с возрастом. А, м. б., в первую очередь потому, что ей нужно было бороться с болезнями, чтоб жить и помогать тебе. Я вообще уверена, что она, м. б., потому только и жива и полноценна, что сознавала себя единственной твоей опорой в мире. Во всяком случае, очень сомнительно, чтоб она предоставила тебе существовать между небом и землей.

<...> Еще несколько слов о нас с тобой. Я не знаю, что значит "любить, как надо", олененок. Устав любви нигде не написан, каждому надо разное, да и сам ты, напр., не знаешь, что именно тебе надо, ибо все твои римские и неримские <несколько слов зачеркнуто - О. Р.> совершенно противоречат твоему же характеру и вкусу. Поэтому я люблю тебя так, как любится, тем более что в настоящее время мое дело - забавлять тебя письмами и прочищать мозги. Когда понадобится другое, то в меру возможностей приложится. Я не берусь предписывать никаких рецептов, кроме одного: взаимной доброй воли и здравого смысла. Я понимаю, мой родной, что тебе хочется забежать вперед и уже в воображении пожить домашней жизнью, а для этого нужно, чтоб я изобразила тебе будущее определенней, конкретней, осязаемей. Но я ради этого самого будущего как огня боюсь всякого предварительного воображения: человеческое вооображение убого, и оно упрямо стремится поработить живую ткань отношений, жизни своими скудными измышлениями. Не прими это за выпад против тебя: это из наблюдений над собой и мн<огими> другими людьми вывод.

Я, м<ежду> пр<очим>, никак не пойму, в чем, собственно, для тебя состоит неопределенность. Ведь сколько бы ты или я ни обещались друг другу заочно, определенней от этого ничего не станет, пока мы не увидимся, не окажемся рядом. Ну, пообещаю я тебе твои римские права, а ты приедешь, посмотришь на мою сивую голову или в дороге утратишься об какую-нибудь милую женщину... Что, невозможно? И даже другое возможно: я - неудобная женщина, т. к. очень умею любить, но совершенно неспособна обожать. А вдруг тебе захочется Васю в женской редакции?

<...> Ну, ты будешь теперь шипеть на меня, Люшенька? Какую причину для обид и горестей ты сумеешь найти в этом письме? <...>

[lj-frank-bot.livejournal.com]

Здравствуйте!
Система категоризации Живого Журнала посчитала, что вашу запись можно отнести к категории: Животные (https://www.livejournal.com/category/zhivotnye?utm_source=frank_comment).
Если вы считаете, что система ошиблась — напишите об этом в ответе на этот комментарий. Ваша обратная связь поможет сделать систему точнее.
Фрэнк,
команда ЖЖ.

[belkafoto.livejournal.com]

По возвращении Льва Николаевича из лагеря отношения его с Натальей Васильевной сложились отнюдь не идиллично, о чем говорят несколько сохранившихся писем. "...Моя любовь к тебе прошла, кончилась. Это было так же непроизвольно, как и начало ее..." - писал Гумилев из деревни Мерeво, ожидая приезда Варбанец (на штампе - дата отсылки: 15. VII. 1956).

Впрочем, и находясь в лагере, он отнюдь не всегда пребывал в том возвышенно-влюбленном состоянии, какое описывал Наталье Васильевне. 12 июня 1955 года он писал Э.Г.Герштейн: "О Н.В. мама все перепутала, а вы, конечно же, тоже. У этой милой дамы есть свой принцип: неверность всем любовникам. Ну, раз так, что же с нее спрашивать, да и отношение к ней возникает соответствующее. Но обижать ее тоже незачем, кто из нас без греха и каждый может быть таким, каким хочет. Короче говоря, это не проблема и совершенно не следовало ее запутывать. Но теперь это уже не актуально"73. А 24 июля того же года: "...орнитологические темы сейчас не актуальны - наверно, вы сами это уже поняли"74. Гораздо более "сильные" ("по-мужски") выражения по поводу подруги - в его письмах "Васе", В.Н.Абросову.

Вскоре после возвращения Гумилева Птица и рыцарь-храмовник расстались.

"Последняя встреча Льва Николаевича с его несчастной любовью произошла в 1969 г.; он сам о ней с удовольствием рассказывал многим как о своем реванше, - сообщает Г.М.Прохоров. - Василий Никифорович описывает эту встречу (в письме ко мне) следующим образом: "Вы, вероятно, слышали, что он столкнулся на остановке с Птицей, и Птица сознательно вошла в вагон с другой площадки, чтобы избежать встречи. Тогда он прошел по вагону к ней, стал сзади на 1 м и прочел ей стихи из "Руслана и Людмилы" о Наине. Птица не повернулась, но выпорхнула быстро... Пассажиры ему заметили: "За что вы ее так отделали? Она ведь не такая безобразная". Я заметил Л.Н., что это совершенно недопустимый поступок с его стороны. Он вскипел. <...> "Вы все хотите, чтобы я страдал и не давал сдачи?!" Но Птице сдачи... За что? За то, что была неравнодушна к нему?""75 По свидетельству Марьяны Львовны, Наталья Васильевна была хороша собой до конца, хотя в последние годы - уже по-старчески.

Э.Г.Герштейн вспоминала: "Анну Андреевну угнетало это сознательное снижение масштаба ее общей судьбы с сыном. Ее поражал появившийся у него крайний эгоцентризм. <...> Она убежденно говорила, что "он таким не был, это мне его таким сделали!""76

Ад был не только за "красною, ослепшею стеною". Выходившему на волю трудно было не вынести его в себе. Наталья Васильевна понимала это. Марьяна Львовна рассказывает: "После ареста Льва Николаевича и отца я как-то сказала, стараясь утешить нас обеих: "Когда они вернутся, вот будет счастье". На что Птица грустно ответила: "Из приюта компрачикосов красавцами не возвращаются"".

"Самое печальное, - пишет Козырева в очерке "Лев и Птица", - что <...> мне однажды пришлось дать Льву Николаевичу пощечину. Я этого очень не хотела, мне неохота было бить моего крестного отца, да и не настолько я была злая, но когда он обвинил Птицу в стукачестве - про Птицу можно было говорить что угодно, только не это, - я должна была это сделать. Конечно, он сказал это просто от злости, но я не могла этого вынести

[belkafoto.livejournal.com]

После ареста Льва Николаевича Наталья продолжала ходить к Анне Андреевне, - рассказывает Марьяна Львовна. - Покупала ей что-то, просто приходила посидеть. Анна Андреевна относилась к ней тепло. И вдруг однажды сказала: "Наталья Васильевна, будьте добры, закройте дверь с той стороны". Потрясенная Птица не поняла, в чем дело. По ее словам, она произнесла в ответ: "Анна Андреевна, вы, конечно, королева, но я тоже принцесса". Но, скорее всего, она это не произнесла, а подумала.

Птица боготворила Ахматову. Но с этого времени в какой-то степени ее отношение к Анне Андреевне изменилось, она стала считать ее вздорной. Ни сама Наталья, ни Лев не могли это объяснить, кроме как очередным, свойственным иногда Анне Андреевне, "королевским фордыбачением".

У Натальи Васильевны было много недостатков. Но быть стукачкой она не могла: она никогда не лгала79. Вот и Лев писал ей в письме, что больше всего ценит в ней то, что она никогда не врет.

Потом Лев Николаевич, разозлившись, повторил сплетню о доносительстве.

В конце 1950-х или даже в 1960-е годы ситуация разрешилась. На лестнице Пушкинского Дома, при большом стечении народа, Ахматова вдруг окликнула Птицу: "Наталья Васильевна, что-то Вы давно ко мне не приходите. Зайдите ко мне на днях". Обалдевшая Птица рассказала мне об этом. А зашла она к Анне Андреевне или нет, я не знаю".

[belkafoto.livejournal.com]

Образ жизни Гумилёва не менялся почти до середины 1960-х годов. Район, в котором он получил комнату в коммунальной квартире (Московский проспект, д. 195, кв. 218[314]) на шестом этаже, располагался на тогдашней окраине, один только путь на работу занимал больше часа. Жена Г. Прохорова описывала комнату так:

«Комната его, хотя и была насквозь прокурена и шевелилась всеми обитавшими в ней клопами, но была удивительно уютна и даже артистична, и достигалось это всего лишь парой изящных миниатюр… и замечательным портретом Николая Степановича, прищуренный взгляд которого освещал комнату и всё, что в ней происходило»[315].

Судя по воспоминаниям, Гумилёв ладил с обитателями коммуналки, соседи помогали ему вести хозяйство и доверяли нянчиться с детьми. В этой же квартире Гумилёв принимал друзей, учеников и любимых женщин. В середине 1950-х годов он состоял в близких отношениях с Т. Крюковой, которая вычитывала корректуры статей и книг Льва Николаевича. Одновременно он вступил в связь с 18-летней Н. Казакевич (её рабочее место в библиотеке Эрмитажа находилось напротив стола Гумилёва) и Инной Сергеевной Немиловой, признанной первой красавицей Эрмитажа, замужней дамой. Их связь продолжалась вплоть до женитьбы Гумилёва в 1967 году, и когда они расстались, к нему пришёл муж, прося не оставлять её[316]. К Н. Казакевич Гумилёв даже сватался, но родители были категорически против, и брак не состоялся[174].

С будущей женой, художницей Натальей Викторовной Симоновской (родилась 9 февраля 1920 года — скончалась 4 сентября 2004 года, урна с её прахом была погребена рядом с могилой Гумилёва[312]), Гумилёв встретился в Москве у студенческого приятеля Ю. Казмичева. Знакомство состоялось 15 июня 1966 года, однако продолжилось оно только в августе. Отношения развивались медленно, в следующий раз они встретились весной 1967 года, и тогда же Лев Николаевич сделал ей предложение[317][318]. Переехала она к нему в Ленинград на годовщину знакомства, но официально они расписались только в 1968 году. Вместе они прожили 24 года — до самой кончины Льва Николаевича. Этот брак окружающие называли «идеальным» — жена посвятила ему всю жизнь, оставив работу и старый круг знакомств. На выбор Гумилёва также повлияло то, что он не хотел иметь детей; тогда ему было 55 лет, его избраннице — 46[319][Комм. 21].

[belkafoto.livejournal.com]

В быту Гумилёв всегда оставался непритязательным, хотя по советским меркам хорошо зарабатывал. Н. Симоновская вспоминала о первой встрече с Гумилёвым так: «Одет он был в короткий пиджак, из рукавов которого выглядывали манжеты рубашки». Дома Лев Николаевич носил клетчатую рубашку и широкие сатиновые шаровары[323]. Это, впрочем, можно было списать и на его эксцентричность, которая напоминала ахматовскую. Например, Гумилёв не переносил картофеля и считал, что последний серьёзно осложнил жизнь русского крестьянина. Наталья Викторовна взамен варила суп с репой. На вокзал Гумилёв из принципа приходил за час до отправления — а вдруг раньше отправят? и т. д.[324] Отдыхать он не любил: единожды в 1958 году на курорте Кисловодска лечил полученную в лагере язву, в 1959 году побывал на Рижском взморье, и больше уже никуда не ездил. За рубежом он побывал единственный раз в 1966 году, совершив поездку на археологический съезд в Прагу, где встретился с П. Н. Савицким[325]. После женитьбы Гумилёвы по 10 месяцев в году жили в Ленинграде, а в июле и августе супруги переезжали в Москву, где в Новогиреево была квартира Натальи Викторовны. По выходным супруги гуляли по окрестностям Ленинграда — Павловску, Пушкину и другим[326].

Из так называемых вредных привычек Гумилёв терпимо относился к пьянству и курению. К водке он пристрастился ещё в университете, а затем на фронте, и, по словам С. Белякова, «усвоил советский (не русский…, а именно советский) обычай приходить в гости с бутылкой»[329]. Очевидно, он легко переносил алкоголь, однако, судя по воспоминаниям, никто никогда не видел его в откровенно пьяном виде. Сам он утверждал, что «водка — понятие психологическое»[330]. Гумилёв курил до конца жизни, всегда одни и те же папиросы «Беломорканал», причём беспрерывно, поджигая новую папиросу от догоревшей; он искренне считал, что курить не вредно. От курения над окном в его комнате образовалось чёрное пятно[331]

[belkafoto.livejournal.com]

Выйдя на пенсию летом 1987 года в возрасте 75 лет (он остался ведущим научным сотрудником-консультантом на географическом факультете), Гумилёв не снизил научной и публикационной активности. Однако вскоре после переезда на Коломенскую улицу — в первую в жизни отдельную квартиру — Лев Николаевич перенёс инсульт, был частично парализован. Позднее он оправился, продолжал писать и принимать гостей, но полностью восстановиться так и не смог[306]. К последствиям инсульта и язвы добавилась болезнь ног, из-за которой его водили на занятия под руки ещё в начале 1980-х годов. Осенью 1990 года он прочитал свою последнюю лекцию. С осени 1991 года его стали беспокоить боли в печени. 7 апреля 1992 года он был госпитализирован с диагнозом «жёлчнокаменная болезнь и хронический холецистит»[307]. После выписки состояние вновь ухудшилось. Он стал прощаться со старыми знакомыми, с которыми не общался десятилетиями. Он отправил послания Э. Герштейн и Очирын Намсрайжав[308].

23 мая 1992 года Гумилёву была сделана операция по удалению жёлчного пузыря; практически все родные и близкие учёного считали её ненужной. Открылось сильное кровотечение. Благодаря А. Невзорову весть об этом распространилась на всю страну, было много доноров и жертвователей[309]. По воспоминаниям С. Лаврова, в петербургских газетах выходили сводки о состоянии здоровья Гумилёва:

[belkafoto.livejournal.com]

Ее звали Очирын Намсрайжав, но она представлялась Иной Очир, понимая, сколь трудно произнести с непривычки ее имя. Ина выглядела значительно моложе своих 78 лет, с аккуратным сессоном, в элегантном брючном костюме. Отнюдь не бабушка, но дама. Столь же безупречными были ее речь и манера держаться — с каким-то врожденным аристократизмом, при этом ни грана холодности. Впрочем, формула «аристократизм духа», как мне кажется, складывается из таких составляющих как доброта и высокая культура. Она удивительно просто держалась, и потому с ней было легко общаться, совершенно не чувствуя разницы в возрасте. «Мои родственники — Бимбаевы», - сказала она при знакомстве. К своему стыду, я ничего не знала тогда об этой знаменитой семье.

На заре туманной юности

В 1929 году, будучи 14-летней девочкой Намсрайжав приехала в Москву, к старшему брату, который работал тогда в Восточном отделе Коминтерна. Намсрайжав поступила в Московскую опытную показательную школу № 5 имени М.И. Калинина на Старом Арбате, где ей довелось учиться вместе с племянником В.И. Ленина - Виктором Ульяновым и сыном Марии Кудашевой (жены Ромена Роллана). «В школу приходила сестра Владимира Ильича, и мы говорили племяннику Ленина: «Витя, к тебе тетя пришла» - рассказывала Ина. Помнила она и Л.Д. Троцкого и Н.И. Бухарина, приходивших к брату по делам: «Мы жили в то время «по Троцкому», Сталин тогда еще не появился. И Троцкий владел умами молодежи.

«И книга стала нашим Галеотом!..»

В библиотеке Института востоковедения Намсрайжав познакомилась с будущим известным учёным, а тогда просто студентом Львом Гумилёвым. Вспоминала она об этом так: «Однажды в каталоге я обнаружила книгу «Черная вера или шаманство у монголов и другие статьи Доржи Банзарова», изданную в 1891 году под редакцией Г.Н. Потанина. Мы были наслышаны об ученом Доржи Банзарове, окончившем в 1847 году Казанский университет, но никогда прежде книгу его в руках не держали, в Монголии этой книги не было.

И я решила ее переписать. И вот, когда я сидела там и переписывала, пришел как-то Лев Гумилев. Тогда он был молодым, красивым сероглазым юношей. Увидел меня и говорит: «Вы переписываете книгу? Я учусь на историческом факультете университета и тоже очень интересуюсь историей Монголии. Эту книгу я знаю, читал... Когда вы думаете закончить?» Я ответила: «Ну, думаю, что скоро». Он тоже каждый день приходил в библиотеку, мы с ним всегда разговаривали и прогуливались около университета.

[daniel-grishin.livejournal.com]

С живых икон не пишут, да.

[daniel-grishin.livejournal.com]

остался ведущим научным сотрудником-консультантом на географическом факультете

Я учился на этом факультете заметно позже: Но память и посмертное влияние Л. Н. было все еще очень заметны. При всей спорности его исторических и философских теорий его работы по истории ландшафта и климата центральной Евразии поныне весьма уважаемы.

[izograf7.livejournal.com]

Я пропустила ссылку?

ссылку?

[belkafoto.livejournal.com]

Остается жалеть, что дама так лаконична. Ей было что рассказать. Но, не о всем хочется говорить. Это понятно.

https://prozhito.org/notes?diaries=%5B2384%5D

весьма уважаемый

[belkafoto.livejournal.com]

Талантами сия семейка не была обижена. Интересно, что могло выйти из сына Цветаевой? Которого АА тоже неплохо знала.

Re: ссылку?

[izograf7.livejournal.com]

Крайне интересно

Крайне интересно

[belkafoto.livejournal.com]

Ага. Не все тексты и далеко не все дневники провоцируют на вопросы. А вот эти записки - подталкивают. Есть некоторое сожаление, что, вероятно, нет возможности узнать об этой даме больше.
И понимание, что она в этом, скорее всего, не была заинтересована.

Жила сложной и напряженной жизнью. И была равнодушна к тому, что скажут, когда она уйдет.

перекличка

[belkafoto.livejournal.com]

Я люблю Юру, но я не могу быть верной

8 мая. Ночь. Четверг.

Вчера во сне опять был Сталин; Лина Ивановна; я старалась объяснить Сталину про мои картины, про Юру, про всё. Вчера был и долго сидел Полонский. Поговорили о Мгеброве с Комиссаржевской (он в чтении обратил внимание на некоторые занятные детали), — перед уходом стал говорить о любви и всяких уклонах и причудах, — и, вроде как по Шекспиру, иносказательно, объяснился в любви.

Конечно, он мне после снился.

Сегодня пошла на «Каменный цветок». Перед тем была хроника — похороны Вахрушева — и там был он. Высокий, почти как Де Голль, постаревший, некрасивый. Но я будто вижу первый пирамидальный тополь по дороге к югу, — или куст роз весь в цвету, — или небо, полное самых сверкающих звезд… у меня сердце прыгает и — падает. А мне скоро полвека. Мои подруги в гимназии говорили, что я буду всю жизнь Психеей, ищущей своего Эрота…

Отчего я не такая, как Катя из «Каменного цветка» или из «Двух капитанов» — Катя?.. Я люблю Юру, но я не могу быть верной. И нет мне счастья…

https://prozhito.org/notes?diaries=%5B1321%5D