Теплое место

[arbeka]

"Здесь все было по-другому, чем в вермахте. Мне присвоили звание унтер-офицера, по завершении учебы меня планировали послать на подводную лодку U-47 радистом. В ноябре 1939 года учеба подошла к концу, однако командование решило все переиграть — вермахту срочно понадобились квалифицированные специалисты в области радиосвязи для отправки в Польшу. Меня срочно вернули снова в вермахт, я вновь оказался в Потсдаме и предстал перед военно-медицинской комиссией. Меня заставляли отжиматься от пола, бегать по самодвижущейся дорожке, подтягиваться на перекладине, передвигаться по земле ползком и так далее. По завершении подготовки председатель комиссии подписал соответствующие бумаги. Потом меня вызвали в кабинет и велели ждать. Помню, ждать пришлось довольно долго.

Наконец какой-то фельдфебель велел собрать мне вещи и отправляться в пункт отправки. Мне было сказано, что не только флоту, но и СС позарез понадобились квалифицированные радисты и что я прошел все необходимые проверки. Вот это да! Ведь в СС не всякого и примут, а меня, выходит, приняли.
.............
По понедельникам, средам и пятницам наши учебные классы обычно посещали техинструкторы — проконтролировать, чему мы научились. Я был одним из шести радистов 2-й учебной группы полка «Дас Райх» в Бранденбурге. Наш инструктор обершарфюрер[2] Конрад Адельберт был человеком безграничного терпения, научившим меня очень многому. Нам постоянно твердили, что овладение техникой гарантирует нам в буквальном смысле теплые местечки — на пунктах радиосвязи, командных пунктах, в передвижных радиостанциях, тогда как наши товарищи будут топать пешком в мороз и снег. И без хороших оценок этих теплых местечек не получить, нас просто сунут в обычную пехотную часть со всеми вытекающими отсюда последствиями.

https://e-libra.ru/read/225301-po-koleno-v-krovi-otkroveniya-esesovca.html

Comments

все бурно выражали радость

[belkafoto.livejournal.com]

В феврале мои родители вместе с братьями и сестрами приехали в Бранденбург на выпускные торжества. Двух моих братьев, Георга и Ганса, уже отправили в составе вермахта в Польшу. Я же отныне был зачислен во 2-й полк «Дас Райх» в звании эсэсман[3] и в должности связиста — радиста танка. Церемонию нашего выпуска отличала торжественность. Барабанщики из частей «Мертвая голова» верхом на лошадях выстукивали ритм маршировавшим позади них солдатам полка «Лейбштандарт СС «Адольф Гитлер». В финале мы присягнули на верность Гитлеру, Германии и германскому народу. По завершении торжественной церемонии все бурно выражали радость.

[belkafoto.livejournal.com]

В апреле 1940 года у меня произошла памятная встреча с генералом Эрвином Роммелем. Мы все грезили этим человеком, который был в наших глазах героем нации. Об остальных наших генералах поговаривали, что они предпочитают руководить боем из блиндажей или штабных кабинетов, а Роммель, в отличие от них, всегда был в гуще схватки, стоя на башне ударной танковой группы — на самом острие танкового клина. Он тогда командовал 7-й танковой дивизией и выбрал именно меня своим радистом — в моем выпускном свидетельстве красовались одни отличные оценки. Когда меня срочно вызвали в палатку герра генерала, он как раз изучал мои оценочные ведомости. Первое, что я услышал от него, была фраза: «Здравствуйте, здравствуйте, рядовой Кагер». Улыбка генерала однозначно свидетельствовала, что ему известно обо мне все. Вплоть до прозвища. Мне импонировало его подчеркнуто неофициальное обхождение. Иногда Роммель с глазу на глаз обращался ко мне даже по имени или же величал меня «молодым герром Фляйшманом». Разумеется, в официальной обстановке генерал обращался ко мне по уставу — сначала воинское звание, потом фамилия. Первым делом герр генерал спросил меня:

— Вам знаком коротковолновик «Телефункен 6»?

— Так точно, герр генерал!

— А«Петрикс2Б-38»?

— Так точно, герр генерал!

— А«Фернхёрер 918»?

— Так точно, герр генерал!

— А«ФБ-52»?

— Никак нет, герр генерал!

Герр генерал от души расхохотался. Я и на самом деле никогда не слышал о существовании радиостанции «ФБ-52» — это был розыгрыш, такой в природе не было.

[belkafoto.livejournal.com]

И вот я отныне посиживал в теплой палатке Роммеля, где разместился его командный пункт, а наш 2-й полк СС «Дас Райх» тем временем носился по полям западнее Кобленца. Я отстукивал донесения в ОКВ и ОКХ в Берлин, иногда даже общался с генералами Манштейном, Кейтелем и Йодлем. Я не знал, что это за генералы, потом мне сказали, что я, дескать, имел честь говорить непосредственно с начальниками штабов фюрера.

Генерал много времени проводил у приколотых к мольберту оперативных карт, я же сидел неподалеку у рации, попивая кофе. Мне этот кофе и даром был не нужен, я пил его только потому, что и герр генерал пил кофе, а я пуще всего на свете боялся, что Роммель сочтет меня желторотым юнцом. Вот поэтому и старался ни в чем не отставать от него, даже по части вливания в себя отвратительной бурды, по явному недоразумению называемой кофе. Иногда Роммель, щелкнув кончиком карандаша по карте, задумчиво осведомлялся у меня:

— Ну, так что, Кагер? На каком участке мне перейти границу? У Аахена или же северо-западнее Прюма?

В сообщениях из ОКВ и ОКХ упоминалось о том, что 7-й танковой надлежит наносить удар в районе Прюма. И я, отчаянно стараясь говорить солидным тоном искушенного полководца, отвечал:

— У Прюма, герр генерал!

На что Роммель, тряхнув головой и не отрывая взора от карты, отвечал:

— Ничего, ничего, Кагер, я еще сделаю из тебя гения стратегии.

в синем платье с белой оторочкой.

[belkafoto.livejournal.com]

Вторжение в Бельгию произвело на меня удручающее впечатление. После артподготовки, перепахавшей живописную местность, в глубь страны с победными песнями устремились наши войска. Люди, выбежав из охваченных огнем домов, сгрудились у края дороги. Мне запомнилась одна женщина в синем платье с белой оторочкой. Ее лицо и спутанные волосы были в копоти. Скомкав платок, она непрерывно выкрикивала один и тот же вопрос: «Кто? Кто это сделал?» Вопрос, как нетрудно догадаться, был адресован нам. Мирное население Бельгии было уверено, что мы наносим ответный удар. О том, что первый удар нанесли мы, здесь, похоже, никто не подозревал.

[belkafoto.livejournal.com]

Мы с Крендлом с любопытством наблюдали, как солдаты 2-го полка СС разоружают бельгийских военных и угощают их сигаретами. По виду бельгийцев никак нельзя было заключить, что они удручены происходящим, — даже хохотали в ответ на отпускаемые нашими шуточки. Кто-то из них сказал, что, дескать, все хорошо помнят, как все было в Польше, и поэтому ни к чему устраивать подобное и здесь, в Бельгии. Мол, мы с Францией связаны договором, только поэтому и вынуждены воевать против вас. А им самим война с Германией ни к чему. Всем бельгийцам страшно хотелось знать, что ожидает их дальше. Офицеры из 2-го полка СС объяснили, что их сначала отправят в лагерь для военнопленных в район Бонна и дадут возможность ознакомиться с идеями национал-социализма, а потом, кто знает, может, и вступить в ряды вермахта. В этом бельгийском Шамборе я отнюдь не чувствовал себя захватчиком. В свою очередь, и бельгийцы мало напоминали героических защитников своей страны.

[belkafoto.livejournal.com]

Поднявшись, я повел взвод через лес к дороге. Мы намеренно выбрали такой путь, чтобы отыскать тело Цайтлера. И отыскали. И вот теперь мы стояли и молча смотрели на погибшего товарища. Рот его был полуоткрыт, и я увидел, что у него не хватает двух зубов. Тех самых, которые выбил ему в Таганроге наш здоровяк Брюкнер. У меня сжалось сердце.

— А этот еще жив, — сообщил Алум.

Мы увидели лежащего на земле русского с рваной раной в предплечье и довольно глубокой раной в области живота. Никто из нас не знал, как быть с ним. Еще полчаса назад подобной проблемы возникнуть не могло. Но сейчас, когда бой завершился, мы не могли просто так прикончить его — все-таки нечестно.

— Они убили Цайтлера, — многозначительно произнес Брюкнер.

Ты спас жизнь врагу.

[belkafoto.livejournal.com]

— Проследите, чтобы никого поблизости не было. И предупредите, если кто-нибудь появится, — попросил нас Лихтель.

Сначала мы не поняли, что он замышляет. Пожевав губами, будто раздумывая о чем-то, Лихтель обвел глазами деревья. Никого. Быстро став на колени, он извлек из ранца индивидуальный пакет. Стащив с русского шинель и гимнастерку, он снегом протер рану сначала на плече, потом на животе. Рана на животе кровоточила. Достав хирургическую иглу, он вставил кетгут и, приложив палец губам, дал раненому русскому понять, чтобы тот не вопил. После этого стал ловко, совсем по-врачебному заштопывать рану. Покончив с этим, наложил повязку, снова помог русскому надеть гимнастерку и шинель и жестами объяснил ему, чтобы до нашего ухода он не вставал.

Мы уже успели отойти метров на 10—15, как Брюкнер вновь стал брюзжать.

— Ты спас жизнь врагу.

Лихтель предпочел промолчать.

На дороге мы собрали с тел погибших боеприпасы, потом пешком направились в сторону Таганрога. Тут как раз прибыли грузовики и полугусеничные вездеходы забрать нас. Уже во второй раз русские вынудили нас отступить.

Оказалось, все это время танки и большая часть техники Гота спокойно стояли в городе. Генерал решил воспользоваться окольными лесными дорогами. В результате из 200 отправленных бойцов вернулись лишь 90 человек. Остальные остались лежать в лесу. У меня тогда создалось впечатление, что танки для Гота были куда важнее людей.

[belkafoto.livejournal.com]

К середине февраля в Ростов-на-Дону стали прибывать танки «тигр» новой модификации. И с каждым днем рождались все новые и новые слухи: фон Манштейн прибыл сменить Гота, возобновилось сражение за Москву, 3-я дивизия ваффен-СС совершила прорыв в районе Ивановки. Мы понятия не имели, что из этого правда, а что домыслы. Впрочем, это роли не играло, поскольку нам все казалось красиво поданной ложью.

Каждое утро на построении нас убеждали, что мы выигрываем войну. Каждый полдень на ростовскую базу прибывали потрепанные в боях танки, полуобгоревшие грузовики и раненые. Надо было видеть их лица! Они возвращались из Батайска, Александрова, Имени. Этим солдатам воспрещалось вступать с нами в какие бы то ни было контакты, сообщать нам, где и на каком участке они сражались. А, собственно, почему? Ведь, раз уж мы выигрываем войну, пообщаться с ними нам как раз было бы неплохо для поднятия боевого духа. И факт подобных запретов говорил сам за себя.

[belkafoto.livejournal.com]

Гражданское население Ростова-на-Дону с воодушевлением воспринимало наши поражения. Партизаны устраивали в городе акции саботажа, нередко вступали с нами в схватки. По этой причине нам строго-настрого запретили покидать расположение части. В город срочно вызвали «айнзатцгруппу С», было начато расследование инцидентов. Вскоре выяснилось, что в Ростове-на-Дону действовали группы переодетых в штатское сотрудников НКВД, они и устраивали атаки.

Расположение части обнесли ограждением из колючей проволоки, соорудили ворота, контрольно-пропускной пункт и наблюдательные вышки. Нам с Крендлом это очень напомнило тюрьму. Охране была дана инструкция стрелять на поражение по любому, кто приблизится к ограде ближе чем на 15 метров. В результате погибло примерно полтора десятка солдат вермахта, рискнувших нарушить это предписание, о существовании которого они, естественно, не знали.

[belkafoto.livejournal.com]

Наш снайпер, укрывшийся за бочками с маслом метрах в 10 от нас слева, всматривался через оптический прицел, пытаясь отыскать русского противника.

— Ты его видишь? — выкрикнул Крендл.

Эхом прокатился еще один выстрел, и наш снайпер, схватившись руками за горло, повалился навзничь. Пока он целился, пуля навылет прошла через шею. Бросив винтовку, он судорожно пытался зажать рану на горле, откуда хлынула пенящаяся кровь. Расширившимся от ужаса глазами он взглянул на нас с Крендлом. Мы все поняли, однако.на этот счет существовал приказ: не пытаться оказать помощь тому, кто ранен русским снайпером. Дело в том, что русские избрали хитроумную тактику: сначала подстрелить кого-нибудь из наших, нет, не убить, а только ранить, а потом перебить тех, кто попытается помочь раненому товарищу. Уже не один из наших пал жертвой этой коварной тактики.

Наш снайпер, обезумев от боли, мотал головой и судорожно дергался. Вдруг он, не отрывая левой руки от шеи и продолжая зажимать рану, правую сунул в карман и стал шарить там. На лед посыпались какие-то бумажки, потом мы заметили, что в пальцах у него зажата фотография.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда темноту прорезал долгий, исступленный крик, все подняли головы. После паузы кто-то из вермахтовцев сказал:

— Угодил в медвежий капкан.

Все согласились, как мне показалось, ничуть не удивившись. Потом солдат вермахта объяснил, что русские массу времени потратили на то, чтобы спилить острые зубцы у медвежьих капканов. И вовсе не из гуманности. Просто когда в капкан с зубцами попадал ногой кто-нибудь из наших патрульных, ему отрывало часть ноги, и теоретически он мог уползти к своим. А капкан без зубцов просто ломал ногу, намертво зажимая ее, так что вырваться не было никакой возможности.

[belkafoto.livejournal.com]

С другого конца траншеи прокричали:

— 5-й саперный взвод СС!

Мы, собрав снаряжение, стали уходить. Солдаты вермахта проводили нас насмешливыми взглядами.

Все собрались у грузовика «Опель Блиц», где Дитц объявил, что вчера в бою бесследно исчез полковник вермахта. При нем были документы особой важности. Из ОКВ и ОКХ пришло распоряжение срочно разузнать о его судьбе. В операцию по его поиску были включены все 12 саперных взводов СС. Нам предстояло обшарить значительную по величине территорию, прилегавшую вплотную к позициям русских, и попытаться отыскать полковника или следы его пребывания. 2-му взводу предстояло действовать в небольшом селе, располагавшемся в полутора километрах восточнее нашей передовой. Нам было приказано немедленно отправляться на поиски. Нас официально ввели в курс дела насчет мин типа «тупов» и медвежьих капканов. Предупредили и о том, что ни один из высланных патрулей вермахта не сообщил ни о полковнике, ни о следах его пребывания.

— Не сообщили? — переспросил Лёфлад. — Или же вернулись ни с чем?

Дитц предпочел пропустить мимо ушей этот вопрос. Задание было получено, и мы, периодически сверяя направление следования по компасу, отправились по заснеженным полям на его выполнение.

[belkafoto.livejournal.com]

Уже начинало светать, как из рации послышалось:

— ССТБ, это 4-й взвод, полковник вермахта обнаружен. Похоже, они приковали его цепями к танку «Т-34». Там у них 22 танка, 10 передвижных артиллерийских реактцвных установок, около 20 артиллерийских орудий, 10 противотанковых орудий и, наверное, человек 300 пехотинцев.

В ответ послышался голос Кюндера:

— Отлично, 4-й взвод. Оставайтесь на месте, продолжайте наблюдение и докладывайте.

И тут же снова, но уже обращаясь к нам:

— 2-й взвод, в точности опишите, что видите!

Я стал описывать деревню, но Кюндер, оборвав меня, потребовал указать, в каком доме находятся русские офицеры.

— Там что у них? Командный пункт? — нетерпеливо допытывался Кюндер.

— Возможно, гауптштурмфюрер. Думаю, что так и есть.

— Командиру 2-го взвода. Возьмите с собой одного человека и немедленно направляйтесь сюда для доклада.

[belkafoto.livejournal.com]

Встав на колени, мы оглядели деревню в бинокль и прицел снайперской винтовки Лихтеля. Стоило нам остановиться, как сразу же заявил о себе пронизывающий холод.

— Кто же ты таков? — проговорил Лихтель, изучая село через прицел.

— О ком ты? — спросил я.

— Да вот, посмотри, чуть севернее. Рядом с черной машиной.

Я заметил фигуру человека, очень походившего на советского офицера довольно высокого ранга. Он был в полушубке и меховой шапке и, стоя у двухэтажного дома, разговаривал с группой офицеров. Я тут же переключил «Петрике» на командирскую частоту.

— ССТБ, это 2-й взвод. В деревне русские офицеры. Высокого ранга. Четверо или пятеро.

[belkafoto.livejournal.com]

Я, как положено, доложил о прибытии, и ко мне сразу же обратился обергруппенфюрер Штайнер.

— Вот что требуют от нас ОКВ и ОКХ. Мы взяли в плен русского майора, капитана и еще двоих лейтенантов. Отнесете это письмо русскому командованию в деревню. В нем предложение об обмене пленными и условия. Необходимо, чтобы они обеспечили свободный проезд для транспорта, на котором в указанное место будут доставлены пленные. Вы с белым флагом, без оружия, без гранат отправитесь в деревню.

Я сначала подумал, что со мной отправятся Кюндер или Дитц.

— Мы пойдем без офицеров?

— Никаких офицеров, — отрезал обергруппенфюрер Штайнер. — У нас и так уже один исчез, а потом выяснилось, что он оказался в плену. И мы не имеем права снова идти на риск. Так что пойдете в деревню с кем-нибудь из солдат вашего взвода.

— А что, если советское командование не захочет вести переговоры с роттенфюрером? — спросил я.

— Вы получили приказ, — ответил на это Штайнер. — Прихватите с собой ваш «Петрике», чтобы при случае связаться с нами. Если в течение 6 часов от вас не поступит никаких сообщений, мы будем считать нашу попытку неудавшейся.

Обергруппенфюрер запечатал конверт, на котором было написано: «Русскому командованию».

[belkafoto.livejournal.com]

Потом я спросил себя, а за что я, собственно, сражаюсь? Сомнений не было — это не моя война. И вообще, рядовому составу, простым солдатам от нее никакого проку нет и быть не может. Вступая в эту войну, я знал, что сражаюсь за дело национал-социализма, поскольку верил в то, во что верил мой отец. Я верил в национал-социализм, как в национальное единение Германии, и ради этого был готов пролить кровь. А национальное единение означало окончательный слом классового общества в Германии.

До прихода национал-социалистов к власти германское общество подразделялось на классы, которые были в достаточной степени закрытым сообществом. Представители высшего класса общались с равными себе, аристократы — с аристократами и так далее. Вся деловая и общественная жизнь выстраивалась именно согласно этому принципу. Моя семья принадлежала к среднему классу, таким образом, мой отец имел возможность продавать часы только семьям тоже среднего класса. Абсурдным было бы предположить, что представитель высшего класса обратился бы к отцу с просьбой продать ему часы подешевле. А вот провозглашенная НСДАП идея национального единства упраздняла классы и классовые различия. И мой отец, соответственно, получал возможность продавать часы кому угодно, независимо от классовой принадлежности.

[belkafoto.livejournal.com]

У меня складывалось впечатление, что нас просто заманивали в смертельную ловушку. Русские, контролировавшие участки севернее и восточнее Поповки, разделили силы на северном участке, чтобы с запада нанести нам фланговый удар. С юга они подтягивали артиллерию, намереваясь вынудить нас войти в город или же уничтожить наши орудия прямо на поле. Они уже прибегали к подобной тактике у Тамбова, Александров™, Борисовки и Козбармака. В конце концов, там им удавалось заманить нас, потом отрезать нам пути отхода, а после этого, обрушив на нас бомбы или снаряды, разгромить наши силы или же заставить сдаться.

Наши штурмовые группы представляли собой сборную солянку — все подразделения перемешались друг с другом. Бойцы перебегали с одной стороны улицы на другую, уворачиваясь от бросаемых в них гранат. 2-й взвод соединился с одним из таких разношерстных подразделений под командованием шарфюрера из частей ваффен-СС «Мертвая голова». Там нас было человек 35, кто откуда, часть из «Лейбштандарта «Адольф Гитлер», часть из «Мертвой головы», другие из полков «Викинга». Мы, сойдя с главной улицы, вбежали в полуразрушенное здание универмага. Шарфюрер собрал нас в центре здания и под аккомпанемент разрывов гранат, пулеметных очередей и артиллерийских залпов стал выяснять, что мы собой представляем.

— Сколько автоматов МП-40? — спросил он.

Те, кто был вооружен автоматами, подняли их вверх.

— Сколько винтовок? Сколько снайперских? У кого остались гранаты? Сколько у нас фаустпатронов? Кто военврач? Кто радист?

Тут я поднял руку.

— Вы! Ко мне!

Я занял место рядом с шарфюрером. Обозрев наш пестрый боевой состав, я заметил страх на лицах солдат. И от души надеялся, что шарфюрер не заметит моего.

— Рассчитайсь! — скомандовал он.

Так как я стоял первым от него, то начал с себя.

— Первый!

Расчет завершился, выяснилось, что нас 36 человек.

— У вас взвод? — спросил шарфюрер.

[belkafoto.livejournal.com]

Шарфюрер схватил Штотца за руку, и они вместе ринулись вниз. И тут я услышал дикий, душераздирающий крик. Я сначала даже не понял, кто так ужасно вопит. Оказалось, Брюкнер — никого кроме нас с ним здесь уже не было, все успели выскочить. Взору моему открылось леденящее душу зрелище: из ран на животе наружу вываливались дымящиеся кишки Брюкнера.

— Ты давай, иди отсюда, — совершенно чужим, полным потусторонней, запредельной тоски голосом произнес он. — А я уж я никуда не пойду, здесь останусь.

Брюкнер растерянно перебирал кишки пальцами. Виду него был, как у ребенка, случайно сломавшего любимую игрушку. По лицу его текли слезы.

— Бог ты мой! — вымолвил он. — Ты только посмотри, что они со мной сделали.

Я слышал, как наш взвод перестреливается с русским броневиком на улице, и понимал, что нам в этой схватке не выстоять.

— Пойдем, — сказал я, изо всех сил стараясь говорить спокойнее. — Пошли, сейчас найдем тебе санитара.

Брюкнер недовольно надул губы.

— Не-ет, — протянул он слабеющим голосом.

И тут вдруг посерьезнел, будто приняв важное решение.

— Нет, — неожиданно твердо произнес он. — Я останусь здесь. А ты иди.

Руки его как плети повисли вдоль туловища. Он часто дышал.

Откуда-то снизу раздался голос Лихтеля.

— Кагер! Брюкнер! Где вы там запропастились? Давайте сюда!

— Может, их убили! — крикнул Бизель.

Брюкнер со странной улыбкой кивнул, потом глаза его закатились, и он, шумно выдохнув, упал. Брюкнер был мертв.

[belkafoto.livejournal.com]

И тут мы все схватились за автоматы и винтовки и открыли огонь. Впереди лежала небольшая площадь, что-то вроде рынка, на которой расположился полевой госпиталь русских. Врачи и персонал сбежали, бросив раненых. Кое-кто из них уже тянулся к автоматам, и мы, отдавая себе отчет, что только что потеряли Брюкнера и Бизеля, ослепленные яростью, стали без разбора палить по раненым. Сменяя рожки автоматов, мы длинными очередями уложили человек 30—40. Некоторые, неловко ковыляя, пытались уйти или отползти, но наши пули настигали и их. По завершении этого чудовищного, варварского акта я вдруг заметил русского солдата, спрятавшегося за деревянной ручной тележкой. Вытащив опустевший рожок, я вставил новый и очередью разнес тележку в щепы. Тело русского, неуклюже перевалившись через обломки тележки, упало на землю. Сообразив, что и этот рожок успел опустеть, я воткнул в автомат еще один и целиком всадил его в мертвое тело. Если бы не подбежавший шарфюрер, я так и продолжал бы стрелять, пока не кончились патроны.

Мы молча осмотрели груду неподвижных тел. Кто-то бормотал Штотцу, что мы, мол, отомстили за тебя русским. Потом мы с шарфюрером стали обходить площадь, я специально подошел к остаткам тележки, убедиться, что русский на самом деле мертв.

Ко мне подошел Крендл. Я посмотрел ему в глаза. И понял, о чем он думал в тот момент.

— Это не Бельгия.

Никаких укоров совести, глядя на содеянное, я не ощущал. Как не ощущал и тени раскаяния. После того как осколок вспорол живот Брюкнеру, а Бизеля разрубило пополам, я уже не был способен ни на сострадание, ни на раскаяние.