обе мои москвички в отношении выпивки

[arbeka]

"Затем я вернулся в комнату, где нашёл этого человека и запер за собой дверь. Убедившись, что в комнате больше никого нет, я открыл вторую дверь и на диване увидел двух сидящих дульсиней. Они совершенно не удивились, увидев меня, и заговорили сразу, но я не понимал ни слова. Я попытался спросить их, если у них что-нибудь поесть – они поняли меня, и дали огурец, луковицу, большой кусок солёной рыбы, немного пива, но хлеба у них не было. Потом та женщина, что помоложе, принесла мне бутылку чего-то такого, что она называла «kosalki» – когда я попробовал, стало ясно, что это была обычная можжевёловая водка. Менее чем за полчаса мы опустошили бутылку, обе мои москвички в отношении выпивки оказались намного сильней меня.

Я ещё немного побыл с этими двумя сёстрами, как выяснилось из разговора, а затем вернулся к себе. Там меня уже довольно долго ждал один из унтер-офицеров моей роты. Я рассказал ему о своих приключениях, и он пришёл в восторг, поскольку никак не мог найти кого-нибудь, кто бы мог стирать одежду. Я думаю, ему показалось весьма лестным, что две московские дамы будут стирать и чинить одежду французских солдат. Мы ждали до десяти часов вечера, когда все заснут (мы хотели сохранить наш секрет), а потом я, унтер– офицер и сержант-майор отправились за нашими красавицами. Сначала сестры не понимали, куда их ведут, но, увидев, что я тоже иду, охотно пошли за нами. Мы выделили им небольшую комнату и снабдили всем тем, что смогли найти – самым красивым и изящным из того, что благородные московские дамы не смогли унести. И хотя наши дамы, обычные горожанки, теперь стали похожи на знатных дворянок, им пришлось теперь стирать и чинить нашу одежду.

На другой день утром, 21-го сентября услышал сильный ружейный залп – это опять расстреляли несколько уголовников и полицейских, уличённых в поджогах Воспитательного дома и госпиталя, где лежали наши раненые.

Comments

они стирали, но очень плохо

[belkafoto.livejournal.com]

"Вернувшись на свою квартиру, я увидел, что спасённые мною портные уже раскроили ткань от бильярдных столов для пошива нескольких плащей. Я заглянул в комнату, где мы оставили наших женщин, они стирали, но очень плохо. Естественно, если учесть, что они были одеты в шёлковые платья, принадлежавшие какой-то баронессе. Но за неимением лучшего пришлось с этим смириться. Оставшуюся часть дня я занимался устройством наших квартир и получением провизии, потому что мы собирались зимовать в городе. В запасе у нас имелось семь больших ящиков сладкого шампанского, много портвейна, пятьсот бутылок ямайского рома и более ста больших пакетов сахара. И все это предназначалось для шести унтер-офицеров, двух женщин и повара.

[belkafoto.livejournal.com]

4-го октября была моя очередь сопровождать рабочую команду нашей роты. На следующий день рядом со мной погиб инженер-полковник. На его голову при взрыве упал кирпич. В тот же день я видел около одной церкви несколько трупов с руками и ногами, объеденными, вероятно, волками и бездомными собаками.

Остальное время нашего пребывания в городе прошло в смотрах и парадах, до тех пор, пока гонец не доложил Императору (как раз во время одного из таких смотров), что русские нарушили перемирие и внезапно атаковали кавалерию Мюрата. По окончании смотра был отдан приказ к выступлению; в одну минуту вся армия зашевелилась, но наш полк получил приказ выступать на следующий день только поздно вечером. Мы отдали московским женщинам и портным ту часть общей добычи, которую не могли унести. Они раз двадцать падали на землю, чтобы поцеловать наши ноги – они никогда в руках не держали такого богатства.

[belkafoto.livejournal.com]

Вечером 18-го октября мы, несколько унтер-офицеров, по обыкновению собрались вместе и лежали, растянувшись, как паши, на мехах горностая, соболей, львов и медведей, покуривая из роскошных трубок душистый табак. И в то же самое время великолепный пунш на ямайском роме пылал перед нами в большой серебряной миске русского боярина. Пламя растапливало целую сахарную голову, поддерживаемую над миской двумя русскими штыками. И вот тогда, когда мы вспоминали Францию, говорили про то, как приятно будет вернуться на родину победителями после многолетнего отсутствия, в ту минуту, как мы мысленно прощались и клялись в верности нашим монголкам, китаянкам и индианкам, мы вдруг услыхали шум из большого зала, где спали солдаты нашей роты. Затем к нам вошёл квартирмейстер и сообщил, что получен приказ готовиться к завтрашнему выступлению. 19-го октября город с раннего утра кишмя кишел евреями и русскими крестьянами: первые пришли покупать у солдат всё, что они не могли унести с собой, а вторые – чтобы поживиться тем, что мы выбрасывали на улицу. Мы узнали, что маршал Мортье остаётся в Кремле с 10 000 войска и в случае необходимости ему приказано обороняться.

[belkafoto.livejournal.com]

Между тем пронёсся слух, что на поле сражения найден ещё живым один французский гренадер. У него отсутствовали обе ноги – он приютился у тела убитой лошади и всё время питался её мясом, а воду пил из ручья, полного трупами своих товарищей. Я слышал, что его спасли – и, несомненно, это было правдой, – но впоследствии его бросили, как и многих других. Вечером начал чувствоваться голод среди тех полков, у которых закончились запасы. До тех пор всякий раз, когда варили суп, каждый давал свою порцию муки, но когда заметили, что не все участвуют в складчине, многие стали прятать продукты, чтобы съесть их самим. Сообща ели только суп из конины, ставшим обычной едой за последние дни.

[belkafoto.livejournal.com]

На следующее утро, 30-го октября, дороги уже испортились и многие нагруженные повозки, тащились с трудом. Многие сломались, а с других возницы, опасаясь, чтобы их не постигла та же судьба, спешили сбросить лишний груз. В этот день я был в арьергарде колонны и имел возможность видеть начало страшного беспорядка. Дорога была вся усеяна ценными предметами – картинами, канделябрами и множеством книг. В течение целого часа я подбирал тома, просматривал их, бросал, подымал другие, которые в свою очередь бросал. То были сочинения Вольтера, Жан – Жака Руссо и «Естественная история» Бюффона, переплетённые в красный сафьян и с золотым обрезом.

Тогда же мне посчастливилось приобрести медвежью шкуру, которую один солдат роты взял из поломанной повозки, груженой мехами. В этот же день наша маркитантка лишилась своей повозки с продовольствием и нашей большой серебряной чашей, в которой мы постоянно варили пунш.

[belkafoto.livejournal.com]

Я забыл сказать, что перед прибытием в этот город мы сделали привал, и возле соснового леса я встретил знакомого сержанта егерей Гвардии.[36] Он воспользовался разведённым кем-то костром, чтобы сварить котёл риса, и пригласил меня участвовать в трапезе. С ним была полковая маркитантка – венгерка, с которой он находился в прекрасных отношениях. У неё имелась своя повозка, запряжённая парой лошадей и хорошо нагруженная продовольствием, мехами и деньгами. Я просидел с ними более часа. Тут к нам подошёл погреться один португальский унтер-офицер. Я спросил, где его полк. Он отвечал, что его полк распался, а он получил приказ конвоировать 700 или 800 русских пленных. У них не было пищи, посему им пришлось поедать друг друга. Буквально сразу, когда один из них умирал, остальные резали его на куски и съедали. Он предложил мне посмотреть самому, но я отказался. Эта сцена происходила в каких-нибудь ста шагах от нас. Несколько дней спустя, стало известно, что этих пленных бросили, поскольку их нечем было кормить.

[belkafoto.livejournal.com]

Сержант и маркитантка, о которых я говорил, впоследствии потеряли все, что имели в Вильно, и оба попали в плен.

[belkafoto.livejournal.com]

1-го ноября, как и в предыдущую ночь, мы ночевали в лесу. Из еды была только конина. То небольшое количество провианта, которое мы везли из Москвы, закончилось, и теперь с наступлением холодов наши страдания умножились. У меня ещё оставалось немного риса – я берег его на крайний случай, предвидя весьма печальное будущее.

В этот день я опять находился в арьергарде, состоявшем из унтер-офицеров. Дело в том, что уже многие солдаты начали отставать, чтобы отдохнуть и погреться у костров, оставленных войсками, прошедшими раньше нас. По пути, справа, я увидел нескольких рядовых из разных полков, собравшихся вокруг большого костра. Поскольку меня послал майор с приказом, чтобы они следовали за нами, я подошёл к ним и узнал Фламана, моего знакомого драгуна – велита. Он жарил кусок конины, вздетой на острие сабли, и пригласил меня перекусить с ним. Я передал ему приказ следовать за колонной. Фламан отвечал, что отправится, как только утолит свой голод. Но он чувствовал себя очень плохо, потому что ему пришлось идти пешком в своих кавалерийских сапогах: накануне, в стычке с казаками, в которой он убил троих, его лошадь вывихнула себе ногу, и Фламан теперь вёл её под уздцы. К счастью, у смог дать Фламану пару обуви, чтобы он переобулся и продолжал путь, как пехотинец. Я простился с ним, не зная, что больше не увижу его. Два дня спустя я узнал, что он погиб на опушке леса в ту минуту, когда вместе с другими отставшими разводил костёр и собирался отдохнуть.

2-го ноября, недалеко от Славково, мы увидели возле дороги блокгауз или военную станцию – своего рода большой укреплённый барак, битком набитый солдатами из разных полков и ранеными. Все те, кто мог идти с нами, так и сделал, легкораненых разместили в повозках. Тяжелораненые и их врачи остались на милость неприятеля.

Печально, чуть не плача

[belkafoto.livejournal.com]

Мы пришли в Славково 3-го ноября. Целый день с правой стороны мы видели отряды русских. В тот же день к нам присоединились и другие полки Гвардии, до сих пор отстававшие. 4-го ноября мы форсированным маршем направились в Дорогобуж – «Капустный город» – так мы прозвали его за огромное количество капусты, обнаруженной в нем нами по пути в Москву. Здесь же, в этом городе Император собирал артиллерию и войска для будущей великой битвы. В семь часов вечера до города оставалось ещё около двух лье, огромное количество снега мешало нам идти. Мы шли с невероятным трудом и скоро заблудились.

Уже после 11-ти часов мы окончили устраивать наш бивуак. Остатков сгоревших домов нашлось достаточно, чтобы развести костры и погреться. Но еды не было, кроме того, мы так устали, что не имели сил найти лошадь, чтобы потом её съесть – и вот мы решили сперва хорошо отдохнуть. Один солдат роты раздобыл мне соломенный тюфяк для постели и, положив голову на ранец, а ноги протянув к огню, я заснул.

Я проспал около часа, когда вдруг почувствовал невыносимый зуд по всему телу. Я машинально провёл рукой по груди и другим частям тела, и к своему ужасу обнаружил, что я был весь покрыт паразитами! Я вскочил, и менее чем через две минуты был гол, как новорожденный младенец и выбросил свои рубашку и брюки в огонь. Они издавали треск, похожий на выстрелы и, хотя на меня падали крупные хлопья снега, я не замечал их, так я был взволнован. Наконец я встряхнул над огнём остальную свою одежду, без которой не мог обойтись, и облёкся в последнюю остававшуюся у меня смену белья. Печально, чуть не плача, я уселся на свой ранец и, подперев голову руками, накрывшись медвежьей шкурой, провёл остаток ночи вдали от проклятого тюфяка. С теми, кто потом лёг на моё место, ничего не случилось, очевидно, все паразиты достались мне.

[belkafoto.livejournal.com]

На другой день, 5-го ноября, мы выступили рано утром. Перед выступлением, в каждом полку Гвардии были розданы ручные мельницы, чтобы молоть любые зерна, какие найдутся, но так как молоть было нечего, а мельницы были тяжёлые, то через сутки их просто выбросили. День прошёл печально – многие из больных и раненых умерли. Они прилагали нечеловеческие усилия, надеясь добраться до Смоленска, где рассчитывали найти еду и крышу над головой.

Вечером мы остановились на опушке леса, здесь нам приказали устроить бивуак и переночевать. Через некоторое время наша маркитантка Матушка Дюбуа, жена ротного парикмахера, почувствовала себя дурно и прямо на снегу, при двадцатиградусном морозе,[37] произвела на свет мальчика: ужасное положение для женщины! Полковник Бодлен, командир нашего полка, сделал всё возможное – он отдал свой плащ, чтобы создать навес над тем местом, где лежала родильница, переносившая все свои страдания с большим мужеством. Полковой хирург отлично справился со своим делом – словом, всё закончилось благополучно. В ту же ночь солдаты убили медведя и тут же съели его. После очень холодной ночи мы снова пустились в путь. Полковник отдал свою лошадь Матушке Дюбуа, державшей на руках своего новорожденного младенца, завёрнутого в овчинный тулуп, а её саму закутали в шинели, оставшиеся от двух солдат нашей роты, скончавшихся этой ночью.

[belkafoto.livejournal.com]

Мы остановились недалеко от леса: чтобы двигаться дальше, пришлось подождать – дорога была узкая, а людей много и, пока мы стояли, постукивая ногами, чтобы согреться, и беседуя о своих бедствиях и о терзавшем нас голоде, я почуял вдруг запах горячего хлеба. Обернувшись, я увидал позади себя какого-то человека, закутанного в меховую шубу, именно от него исходил запах. Я тотчас заговорил с ним и сказал: «Сударь, у вас есть хлеб, вы должны продать его мне!» Он хотел было уйти, но я схватил его за руку и не пускал. Тогда, видя, что ему от меня не отвязаться, он вытащил из-под полы ещё горячий пирог, который я с жадностью схватил одной рукой, а другой протянул ему пять франков в уплату. Но едва пирог очутился у меня в руках, как мои друзья, стоявшие рядом, как сумасшедшие набросились на него. У меня остался только маленький кусочек.

Тем временем полковой хирург (это был именно он) успел сбежать. И правильно сделал, иначе его наверняка бы убили за остаток хлеба. По всей вероятности, прибыв в деревню раньше нас, он раздобыл муки и испёк пирог.

[belkafoto.livejournal.com]

За те полчаса, что мы пробыли здесь, у нас умерло несколько человек. Многие другие упали ещё во время движения колонны. Словом, наши ряды уже заметно поредели, а это было только самое начало наших бед. Всякий раз, когда мы останавливались, чтобы наскоро перекусить, мы брали кровь у брошенных лошадей. Кровь собирали в котёл, варили её и ели. Но часто мы были вынуждены съедать её до готовности, в полусыром виде, поскольку либо поступал приказ двигаться далее, либо нападали русские. На последнее мы не обращали особого внимания. Я иногда видел как одни спокойно ели, в то время как другие стояли на карауле и отстреливались от русских. Но в том случае, когда требовалось быстро уходить, котёл забирали с собой, и каждый на ходу погружал в него руки, черпал из него пригоршнями и ел, поэтому у всех лица были выпачканы в крови.

[belkafoto.livejournal.com]

Новый переход был не так долог, как предыдущий – мы остановились ещё засветло. Местом привала была сгоревшая деревня, где лишь на нескольких домах сохранились крыши. В этих домах разместились старшие офицеры. Кроме страданий, переносимых нами вследствие страшного утомления, голод давал себя чувствовать самым жестоким образом. Те, у кого оставалось ещё немного пищи, риса или крупы, прятались и ели потихоньку. Дружбы уже не существовало: никто никому не доверял, друзья превращались во врагов. Я и сам не могу не упомянуть об акте чёрной неблагодарности и бездушия, который я совершил по отношению к своим лучшим друзьям. В этот день всех нас терзал голод, а меня ещё вдобавок мучили паразиты. У нас не было ни кусочка конины, и мы надеялись, что кто-нибудь из отставших людей нашей роты отрежет кусок мяса у какой-нибудь павшей лошади. Мучимый голодом, я испытывал ощущения, которых невозможно описать. Я стоял возле одного из самых близких моих товарищей, сержанта Пумо, у разведённого нами костра, и посматривал по сторонам, не идёт ли кто. Вдруг я судорожно схватил его за руку и сказал:

– Друг мой, если б я встретил в лесу кого бы то ни было с буханкой хлеба, я заставил бы его отдать мне половину!

И тут же поправил себя:

– Нет, я убил бы его и отнял у него весь хлеб!

Сказав это, я зашагал по направлению к лесу, словно и в самом деле ожидал встретить там человека с хлебом. Дойдя до леса, я с четверть часа шёл по опушке, потом круто повернув в направлении, совершенно противоположном нашему бивуаку, я увидел костёр и сидевшего рядом с ним человека. Я остановился. Над огнём у него висел котелок, в котором он что-то варил. Взяв нож, он погрузил его туда, вытащил картофелину, надкусил её и снова положил в котёл, вероятно, она ещё не сварилась.

Я хотел подбежать и броситься на него но, боясь, что он ускользнёт, сделал небольшой круг и подкрался к незнакомцу сзади. Под моей ногой хрустнула ветка, и он обернулся, но я не дал ему времени заговорить первым и сказал: «Товарищ, у вас есть картошка, продайте её мне или поделитесь со мной, иначе я унесу весь котёл!» Поражённый таким решением и видя, что я собираюсь саблей поудить в котле, он возразил, что картофель не его, а одного польского генерала, расположившегося неподалёку, что он денщик генерала, и ему было приказано спрятаться, чтобы сварить этот картофель на завтрашний день.

Не говоря ни слова, я вынул деньги и принялся вылавливать картофелины. Он остановил меня, сказав, что картофель ещё не сварился и в доказательство вынул одну, чтобы я сам в этом убедился. Я выхватил её у него из рук и съел.

– Сами видите, картофель ещё не готов, – сказал денщик, – спрячьтесь на минуту, потерпите немного, главное – чтобы вас не увидели, пока не сварится картофель – и тогда я поделюсь с вами.

Я так и поступил – спрятался в кустах, но продолжал наблюдать за ним. Через пять или шесть минут, думая, без сомнения, что я ушёл, он оглянулся, схватил котелок и побежал. Но не далеко, так как я догнал его и пригрозил забрать все, если он не отдаст мне половину. Он снова ответил, что картофель принадлежит его генералу.

– Даже, если бы он принадлежал Императору! – воскликнул я. – Я умираю от голода.

по три картофелины в день

[belkafoto.livejournal.com]

Видя, что от меня просто так не избавиться, он дал мне семь картофелин. Я отдал пятнадцать франков и ушёл. Денщик остановил меня, и дал ещё две. Картофелины были ещё сырые, но это не имело большого значения для меня. Одну я съел, а остальные положил в свою сумку. Я рассчитал, что этой еды мне хватит на три дня, если буду съедать по три картофелины в день в качестве гарнира к куску конины.

[belkafoto.livejournal.com]

Идя и размышляя о своём картофеле, я сбился с пути. Об этом я догадался, только услыхав крики и ругань каких-то пятерых солдат, которые сцепились между собой, как собаки. Возле них лежала лошадиная нога, которая и являлась причиной их ссоры. Один из солдат, увидев меня, сказал мне, что он и его товарищ – оба артиллеристы – убили лошадь за лесом и что, по возвращении в свою часть на них напали трое из другого полка. Если я помогу им, они поделятся со мной. Я боялся такой же судьбы для моего картофеля, поэтому ответил, что мне некогда, но если они продержатся немного, я могу прислать им людей на помощь. И продолжил путь. Потом я встретил двоих из нашего полка и рассказал эту историю. На следующий день я узнал, что когда наши солдаты добрались до того места, они увидели только мёртвого, окровавленного человека, убитого большой сосновой дубиной. Вероятно, трое напавших воспользовались отсутствием одного из своих врагов и убили другого.

[belkafoto.livejournal.com]

Несколько раз за ночь я шарил в ней рукой, пересчитывая свои картофелины. Так я и провёл всю ночь, не поделившись с товарищами, умиравшими с голоду, тем немногим, что досталось мне благодаря счастливому случаю: с моей стороны это был эгоистичный поступок, которого я никогда себе не прощу. Ещё не пробили зорю, как я уже проснулся и сидел на своём ранце, предвидя, что день предстоит ужасный – поднялся сильный ветер. Я прорезал дыру в своей медвежьей шкуре, продел в неё голову таким образом, чтобы голова медведя свешивалась мне на грудь; остальная часть шкуры прикрывала мне спину и ранец. Шкура была такая громадная, что её края волочились по земле. Наконец, пробили утреннюю зорю и, хотя до рассвета было ещё далеко, мы двинулись в путь.

[belkafoto.livejournal.com]

После часового отдыха мы снова двинулись через лес, где местами встречались дома, в которых жили евреи. Некоторые из этих домов очень большие, как наши амбары, с той только разницей, что построены из дерева. На каждом конце ворота, эти дома служили почтовыми пунктами, и экипажи, въезжая в одни ворота, сменив лошадей, выезжали в другие. Обычно такие дома попадались на расстоянии трёх лье друг от друга. Но теперь большей части их уже не существовало – их сожгли при первом прохождении нашей армии.

[belkafoto.livejournal.com]

Было часов 11 ночи. Одни заснули, другие грелись у костров. Вдруг раздался глухой шум. Загорелось в двух местах сарая – посредине и в конце, в противоположной стороне от той двери, под которой мы улеглись. Попытались отворить двери, но испуганные пламенем лошади взвились на дыбы, так что люди, несмотря на все свои усилия, не могли найти выхода с этой стороны. Тогда они бросились к другим дверям, но и там невозможно было пробраться сквозь пламя и дым.

Поднялась страшная суматоха – те, что находились снаружи по ту сторону сарая, кинулись к дверям, у которых мы спали и, таким образом, ещё больше мешали их отворить. Опасаясь, что к ним кто-нибудь войдёт, солдаты накануне вечером крепко заперли изнутри двери с помощью деревянного бруса, положив его поперёк. Через две минуты горело все – пожар перекинулся на крышу. Некоторые люди, спавшие, как и мы, у дверей, пытались открыть их, но безуспешно: они открывались вовнутрь. И тут мы увидели совершенно неописуемую картину. Со всех сторон слышался страшный глухой рёв: несчастные, поджариваемые живьём, неистово кричали, лезли друг на друга, стараясь выбраться на крышу. Но подул сильный ветер, и пламя вспыхнуло ещё сильнее, поэтому и тех, кому удавалось выбраться наружу, полуобгоревшим, в горящей одежде, без волос на головах, пламя, вырывавшееся с неистовством и раздуваемое ветром, опять увлекало внутрь.

Дикие крики, огонь превратился в сплошную массу, лишая несчастных всяких шансов на спасение – сущая картина ада.

Мы спасли семерых человек, вытащив их через пролом в стене. Среди них был офицер нашего полка. Его руки обгорели, одежда изодрана, а другие пострадали ещё больше. Больше спасти никого не удалось, остальные либо потеряли сознание от дыма, либо их затоптали другие солдаты. Их пришлось оставить погибать вместе с остальными. Многие из обгоревших, которым удалось выйти через крышу, умоляли нас пристрелить их, чтобы прекратить их мучения.

[belkafoto.livejournal.com]

Увидав зарево, солдаты разных корпусов, расположившихся в окрестностях, погибавшие от холода вокруг своих небольших костров, сбежались не для того, чтобы оказать помощь – было уже поздно, да и вообще нельзя было помочь беде – а для того, чтобы погреться и поджарить кусок конины на острие штыка или сабли. По их мнению, этот пожар – сущая благодать Божья, поскольку в сарае сгорели самые богатые, те, кто унёс из Москвы больше всех разных ценностей. Мы видели как многие из этих зрителей, рискуя точно также изжариться, вытаскивали из-под развалин обгорелые трупы и обыскивали их, надеясь чем-нибудь поживиться. Другие говорили: «И поделом! Если бы они отдали нам крышу, этого бы и не случилось!» Третьи, протягивая руки к огню, приговаривали: «Какой славный огонь!», словно не осознавая, что сотни их товарищей, а может быть и родственников, согревают их сейчас своими телами.

[belkafoto.livejournal.com]

Мороз был ещё сильнее, чем накануне. Вскоре мы нагнали двух солдат линейного полка, каждый держал в руке кусок конины и грыз его. Они говорили, что ещё немного, и мясо так затвердеет от мороза, что его нельзя будет есть. Они уверяли нас, будто видели, как иностранные солдаты (хорваты), входящие в состав нашей армии, вытащили после пожара из-под развалин сарая изжарившийся человеческий труп, разрезали его на куски и ели. Я сам такого никогда не видел, но думаю, что подобное случалось не раз в течение этой роковой кампании.

Какой интерес имели эти полуживые люди рассказывать нам подобные вещи, если это не правда? Не время было заниматься выдумками. Я уверен, что если б не нашёл конины и сам стал бы есть человеческое мясо. Чтобы понять это, надо самому испытать муки голода, а не нашлось бы человека, мы готовы были съесть хоть самого дьявола, будь он зажарен.

С самого нашего выступления из Москвы за колонной Гвардии ехал изящный русский экипаж, запряжённый четвёркой. Но вот уже два дня, как лошадей осталось всего пара, остальных либо убили и съели, либо они пали. В этом экипаже ехала дама, ещё молодая, вероятно, вдова, с двумя барышнями пятнадцати и семнадцати лет. Эта семья французского происхождения, проживавшая в Москве, уступила настояниям одного офицера Гвардии сопровождать его во Францию. Быть может, этот офицер и намеревался жениться на даме – он был немолод. Словом, эта интересная и несчастная семья, как и мы, подвергалось суровому холоду, всем ужасам нужды, и на этих женщинах ещё тяжелее должны были сказываться все лишения похода. Как бы то ни было, эти несчастные дамы, как и мы, сильно мёрзли и испытывали невыносимые страдания от голода и нужды, чувствуя это, без сомнения, гораздо острее, чем мы.

[belkafoto.livejournal.com]

Вот там-то я опять увидал карету, в которой ехало несчастное московское семейство. Карета выехала из лесочка, направляясь к дороге, её сопровождало несколько сапёров и упомянутый выше полковник, казавшийся сильно взволнованным. Выехав на дорогу, карета остановилась недалеко от того места, где я стоял. Я услыхал стоны и громкий плач. Офицер отворил дверцу, вошёл в карету и вынес из неё труп. Затем он передал его двум пришедшим с ним сапёрам – это было тело одной из только что умерших девушек. На ней было серое шёлковое платье и салоп из той же материи, отороченный горностаевым мехом. Даже мёртвая, она была всё ещё хороша собой, но страшно худа. При всём нашем равнодушии к трагическим сценам, мы были глубоко потрясены, увидев плачущего офицера, заплакал и я.

В ту минуту, как уносили покойницу, я заглянул в окно кареты: мать и другая дочь лежали в объятиях друг у друга. Мне показалось, что обе в глубоком обмороке. Вечером того же дня страдания их прекратились навсегда. Кажется, их похоронили всех вместе в яме, вырытой сапёрами неподалёку от Валутино. Лейтенант – полковник, считая себя виновником этого несчастья, искал смерти в нескольких сражениях, при Красном и других, а в январе, через несколько дней после нашего прибытия в Элбинг, он умер от горя.

[belkafoto.livejournal.com]

Кстати расскажу по этому поводу об одном самоотверженном поступке, совершенном в эту бедственную ночь, когда все самые страшные стихии ада, казалось, обрушились на нас.

В состав нашей армии входили войска принца Эмиля Гессен-Кассельского. Его маленький корпус состоял из нескольких полков кавалерии и пехоты. Как и мы, он расположился на бивуаках по левую сторону дороги, с остатками своих несчастных войск, число которых сократилось до пятисот или шестисот человек. Осталось около150-ти драгун, но уже пеших, так как их лошади либо пали, либо были съедены. Эти храбрые воины, изнемогая от холода и не имея сил оставаться на месте в такую метель и непогоду, решили принести себя в жертву, чтобы спасти своего молодого принца, юношу лет двадцати, не более, поместив его в центре, чтобы защитить от ветра и холода. Закутавшись в свои длинные белые плащи, они всю ночь простояли, плотно прижимаясь друг к другу. На другое утро три четверти этих людей были мертвы и занесены снегом, та же участь постигла почти десять тысяч человек из разных корпусов.

Днём, выбираясь на дорогу, мы вместе с маршалом спустились в овраг, где ночевали артиллеристы. В живых не осталось никого: люди, лошади – все они лежали занесённые снегом: солдаты вокруг бивуачных костров, лошади, впряжённые в орудия, которые так и пришлось бросить.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда все собрались, колонна двинулась, наш полк образовал арьергард. В этот день двигаться было особенно тяжело. Множество людей нуждалось в помощи, мы вынуждены были вести их под руки, чтобы спасти и помочь добраться до Смоленска.

Перед вступлением в город надо было пройти через небольшой лес – там мы догнали колонну объединённой артиллерии. На лошадей жалко было смотреть, пушечные лафеты и зарядные ящики были заполнены больными и умершими от холода. Я вспоминаю одного из моих старых друзей, моего земляка по имени Фик. Я спросил егеря Гвардии, служившего с ним в одном полку, что произошло с Фиком, и узнал, что несколько минут назад он упал мёртвым на дороге (в том месте дорога была узкая и углублённая, поэтому его тело нельзя было убрать). А потом по его телу проехала вся артиллерия, впрочем, как и по телам многих других, упавших на том же месте.

[belkafoto.livejournal.com]

Я шёл по узкой лесной тропинке, слева от дороги, и со мной был мой приятель, сержант из моего полка. Вдруг мы увидали лежавшего поперёк тропинки артиллериста Гвардии. Другой артиллерист снимал с него одежду. Мы заметили, однако, что лежащий солдат ещё жив – временами шевелил ногами и бил по земле сжатыми кулаками. Не сказав ни слова, мой товарищ изо всех сил ударил негодяя прикладом ружья по спине, и тот обернулся. Но мы не дали ему времени заговорить и резко упрекнули за такое варварское поведение. Тот возражал, что если солдат ещё не умер, то скоро умрёт, что когда его оттащили в сторону от дороги, чтобы он не был раздавлен артиллерией, он не подавал никаких признаков жизни. Наконец, это его земляк, а, значит, имеет больше прав на его одежду, чем кто-либо другой.

То же самое часто случалось с несчастными солдатами, которые, по слухам, имели много денег. Многие грабили упавших товарищей вместо того, чтобы помочь им подняться, подобно этому артиллеристу.

Мне не следовало бы из уважения к роду человеческому описывать такие ужасы, но я считаю долгом передать всё, что я видел. Да я и не могу поступить иначе – все эти воспоминания так крепко засели у меня в голове, что мне кажется, что если я изложу всё на бумаге, они перестанут меня мучить. Безусловно, во время этой фатальной кампании было совершено много позорного, но были и благородные поступки – мне не раз случалось видеть, как солдаты в продолжение нескольких дней тащили на плечах раненых офицеров.

поражены их блестящим видом

[belkafoto.livejournal.com]

Перед выходом из леса мы встретили около сотни улан на сытых конях и в полной экипировке. Они ехали из Смоленска, где находились с лета. Они ужаснулись, увидев нас такими жалкими, а мы со своей стороны, были поражены их блестящим видом. Многие солдаты бежали за ними, как нищие, вымаливая кусок хлеба или сухаря.

Выйдя из леса, мы сделали привал, поджидая тех, кто помогал больным. Нельзя себе представить более тяжёлого зрелища, – что бы ни говорили этим несчастным про ожидаемые блага – пищу и квартиру – они, как будто, ничего не слышали. Они – словно куклы – двигались, когда их вели, и останавливались, стоило от них отойти. Наиболее сильные несли по очереди оружие и ранцы, многие из этих несчастных, кроме того, что почти потеряли рассудок и силы, лишились также от мороза пальцев на руках и ногах.

[belkafoto.livejournal.com]

И вот мы опять увидели Днепр, уже по левую руку, а на другом берегу – тысячи войск, переправившихся через реку по льду. Там были части всех корпусов, пехота и кавалерия, завидев вдали малейшее селение, они бросались туда со всех ног, надеясь найти пищу и кров. Промаршировав с большим трудом ещё с час, мы к вечеру прибыли, полумёртвые, изнемогающие от усталости, на берега рокового Днепра, переправились через него и очутились у стен города.

У ворот и под валами давно уже скопились тысячи солдат всех корпусов и всех национальностей, входящих в состав нашей армии, ожидая приказа входить. Им этого не разрешали, боясь, что все эти люди, прибывшие без офицеров, строя и порядка, умирающие с голода, бросятся грабить город. Многие сотни людей либо умерли, стоя тут, либо находились при смерти. Когда мы подошли к стенам вместе с другими гвардейскими корпусами, двигаясь в наилучшем, по возможности, порядке и приняв все предосторожности, чтобы забрать с собой всех наших больных и раненых, нам отворили ворота, и мы вступили в город. Большинство солдат тотчас разбежались в разные стороны, чтобы найти себе крышу над головой и обещанное продовольствие.

Чтобы восстановить порядок, было объявлено, что поодиночке солдаты ничего не получат. С этой минуты наиболее сильные соединялись по номерам полка и выбирали из своей среды командира, который мог бы служить их представителем, потому что некоторых полков вовсе не существовало. А мы, Императорская Гвардия, вошли в город, но с трудом, так как были страшно изнурены и ещё должны были преодолеть крутой подъем, тянувшийся от Днепра до других ворот. Склон сильно обледенел, наиболее слабые падали ежеминутно, приходилось помогать им встать, а кроме того, нести тех, кто уже не мог идти.

[belkafoto.livejournal.com]

Таким вот образом мы вошли в предместье, сгоревшее ещё при обстреле города 15-го августа. Там мы остановились и расположились в домах, не совсем уничтоженных пожаром. Мы устроили по возможности удобнее своих больных и раненых – тех, у кого хватило мужества и сил добраться до места, а многих оставили в деревянном бараке у въезда в город. Эти последние были настолько больны, что не имели сил дойти туда, где мы остановились. В числе тяжелобольных был один мой приятель, почти умирающий, которого мы принесли в город, надеясь, что его удастся поместить в госпиталь. Мы надеялись остаться в городе до весны. Но наши надежды не оправдались. Большинство окрестных деревень лежали в руинах, а Смоленск существовал, так сказать, только по имени. Виднелись только стены домов, выстроенных из камня, все же деревянные постройки, из которых большей частью состоял город, исчезли. Словом, город представлял собой какой-то жалкий остов. Тот, кто осмеливался ходить по улицам в потёмках, рисковал попасть в ловушку – подвалы на местах, где прежде стояли деревянные дома. Они были присыпаны снегом, и солдат, имевший несчастье попасть туда, исчезал и уже не мог выбраться. Таким образом, погибли многие. На следующий день их вытаскивали, но не для того, чтобы предать их земле, а чтобы стащить с них одежду, или вообще поживиться тем, что можно было найти на них. То же самое случалось с солдатами, погибавшими в походе или на остановках. Живые делили между собой одежду мёртвых, потом в свою очередь погибали несколько часов спустя и подвергались той же участи.

[belkafoto.livejournal.com]

Однако, по моим настояниям, он послал ещё троих и скоро они вернулись, ведя под руки старого егеря конной Гвардии. Они рассказывали нам, что там ещё много людей, которых надо привести, но поскольку у них тогда не было такой возможности, их уложили вокруг большого костра до того момента, когда можно будет пойти и забрать их. У старого егеря, по его словам, были отморожены все пальцы на ногах, и он обмотал ноги кусками овчины. Ледяные сосульки свисали с его бороды и усов. Его подвели к огню и усадили. Тогда он принялся проклинать русского царя Александра, Россию и «Русского бога». Потом он спросил у меня, была ли раздача водки. Я отвечал:

– Нет, пока, и вряд ли будет.

– В таком случае, – промолвил он, – мне лучше умереть!

Молодой немецкий офицер не выдержал, видя страдания старого воина, подняв плащ, он вытащил из кармана флягу и подал старику.

– Спасибо, – сказал тот, – вы спасли меня от смерти. Если представится случай отдать за вас жизнь, будьте уверены, что я не поколеблюсь ни на минуту! Запомните Роланда, конного егеря Старой Императорской Гвардии, ныне пешего, вернее, безногого. Три дня тому назад я вынужден был расстаться со своей лошадью – чтобы избавить её от дальнейших страданий, я пустил ей пулю в лоб. Потом я отрезал у неё кусок мяса от задней ноги и теперь собираюсь закусить.

Сказав это, он вынул из ранца кусок конины, первым делом предложил офицеру, давшему ему водки, а потом и мне. Офицер дал ему ещё глоток и просил оставить флягу себе. Старый егерь уж и не знал, чем выразить ему свою признательность. Он снова просил офицера помнить о нем и в гарнизоне, и в походе и, наконец, сказал:

– Хорошие люди никогда не гибнут!

Но тотчас спохватился, сообразив, что сказал ужасную глупость.

[belkafoto.livejournal.com]

Я отыскал Гранжье и предложил перебраться тотчас же, чтобы понапрасну не мёрзнуть. Очутившись на другой стороне, мы заметили троих солдат, скучившихся вокруг околевшей лошади: двое стояли на ногах и показались нам пьяными, так как шатались из стороны в сторону. Третий – немец – лежал на лошади. Этот несчастный, умиравший от голода, и не имевший сил отрезать себе кусок конины, старался откусить прямо от туши. Он умер там же от холода и голода. У остальных двоих, оказавшихся гусарами, рты и руки были перепачканы в крови. Мы заговорили с ними, но не могли добиться никакого ответа: они уставились на нас, хохоча страшным, безумным смехом, а потом уселись возле умершего товарища – тут они, без сомнения, тоже вскоре заснули вечным сном.

Красное

[belkafoto.livejournal.com]

На другой день мы выступили рано, направляясь в Красное,[43] но у входа в город авангард Императорской колонны был остановлен двадцатью пятью тысячами русских. Первыми их заметили отдельные солдаты, шедшие впереди, они тотчас же повернули назад и примкнули к передним полкам Гвардии, но многие из них, более смелые или более сильные, сомкнули ряды и вступили в бой с неприятелем. Несколько человек либо из-за беспечности, либо по неразумию, попали в плен.

Гренадеры и егеря Гвардии построились в колонну, и смело двинулись на русских; те же, не дожидаясь их, отступили и освободили дорогу, но зато заняли позиции на высотах слева от дороги и ударили по нам из пушек. Услышав пушки, мы ускорили шаг, и подоспели в ту минуту, когда наши артиллеристы уже открыли ответный огонь. И при первых же выстрелах русские скрылись за высотами, а мы продолжали путь.

расстрелять интенданта армии Сиоффа

[belkafoto.livejournal.com]

1 ноября Наполеон прошёл Вязьму. 3 ноября русский авангард сильно потрепал замыкающие корпуса французов в сражении под Вязьмой.

8 ноября Наполеон вступил в Смоленск, где провёл 5 дней, поджидая отставших. В распоряжении Наполеона в Смоленске под ружьём оставалось 40—45 тысяч солдат при 127 орудиях[209][210], и примерно столько же небоеспособных солдат, раненых и потерявших оружие. Части французской армии, поредевшие на марше из Москвы, входили в Смоленск целую неделю с надеждой на отдых и питание. Больших запасов провианта в городе не оказалось, а то, что было, разграбили толпы неуправляемых солдат. Наполеон приказал расстрелять интенданта армии Сиоффа, который столкнулся с сопротивлением крестьян и не сумел организовать сбор продовольствия. Второго интенданта, Вильбланша, спас от расстрела только рассказ о неуловимой предводительнице партизан Прасковье и о неповиновении крестьян[211].

потеряв много солдат и большую часть артиллерии

[belkafoto.livejournal.com]

9 ноября соединённые силы партизанских отрядов Дениса Давыдова, Сеславина, Фигнера и кавалерийского отряда Орлова-Денисова в 3300 человек при 4 орудиях разгромили французскую бригаду генерала Ожеро в бою под Ляхово, 60 офицеров и около 1,5 тысяч наполеоновских солдат сдались в плен[212].

Стратегическое положение Наполеона ухудшалось: с юга приближалась Дунайская армия адмирала Чичагова, с севера наступал генерал Витгенштейн, авангард которого 7 ноября захватил Витебск, лишив французов накопленных там продовольственных запасов[213].

14 ноября Наполеон с гвардией двинулся из Смоленска вслед за авангардными корпусами. Корпус маршала Нея, находившийся в арьергарде, покинул Смоленск лишь 17 ноября. Колонна французских войск сильно растянулась. Этим обстоятельством воспользовался Кутузов, направивший авангард под командованием Милорадовича наперерез корпусам Евгения Богарне, Даву и Нея в районе села Красного. 15—18 ноября в результате боёв под Красным войскам Наполеона удалось прорваться, потеряв много солдат и большую часть артиллерии[214][215].

Дунайская армия адмирала Чичагова (24 тысячи) освободила 16 ноября Минск, лишив Наполеона крупнейшего тылового центра[216]. Более того, 21 ноября авангард Чичагова освободил город Борисов, где Наполеон планировал переправиться через реку Березину. Авангардный корпус маршала Удино выбил Чичагова из Борисова на западный берег Березины, однако русский адмирал с сильной армией стерёг возможные места переправы. 22 ноября Наполеон прибыл в Толочин, где до него дошло известие о захвате русскими переправы через Березину[217].

24 ноября Наполеон подошёл к Березине, оторвавшись от преследовавших его армий Витгенштейна и Кутузова[218].

[belkafoto.livejournal.com]

Пока мы стояли в Красном и его окрестностях, войско в 90 000 человек окружило нас – спереди, справа, слева, сзади – всюду виднелись одни русские, очевидно, рассчитывавшие легко одолеть нас. Но Император хотел дать им почувствовать, что это не так просто, как они думают и, хотя мы страдали от голода и холода, мы по-прежнему имели нечто, поддерживающее нас – честь и мужество. Император, раздражённый видом преследовавшей нас орды варваров и дикарей, решил от неё избавиться.

Вечером, в день прибытия, генерал Роге получил приказ провести ночную атаку с частью Гвардии: полками фузилеров – егерей, гренадеров, вольтижёров и стрелков. В 11 часов вечера на разведку послали несколько отрядов с приказом определить точное расположение русских. Их костры мы видели в двух деревнях. Очень вероятно, что неприятель подготовился к встрече, поскольку после начала нашей атаки, их войска уже ожидали нас.

Около часа ночи генерал пришёл ко мне и сказал со своим гасконским акцентом:

– Сержант, оставьте здесь капрала с четырьмя солдатами охранять мою квартиру и вещи, а сами возвращайтесь в свой полк. Нам предстоит большая работа.

Честно говоря, этот приказ мне не понравился – я не боялся идти в бой, но мне было очень жаль потерянного времени для сна и отдыха.

[belkafoto.livejournal.com]

Около двух часов ночи началось движение. Мы выступили тремя колоннами: фузилеры – гренадеры (и я среди них) и фузилеры – егеря образовали центр, стрелки и вольтижёры справа и слева. Холодно было невероятно, мы с трудом пробирались по колено в снегу. Через полчаса мы дошли до позиций русских. Справа от нас тянулась длинная линия пехоты, открывшая по нам убийственный ружейный огонь. Слева – их тяжёлая кавалерия, состоявшая из кирасир в белых мундирах и чёрных кирасах. Они выли как волки, подзадоривая друг друга, но не осмеливались атаковать нас. Артиллерия, расположившаяся в центре, осыпала нас картечью. Но это не остановило нас. Несмотря на стрельбу и огромные потери, мы ворвались в их лагерь, где устроили страшную резню, орудуя саблями и штыками.

Те, что находились подальше, успели схватить оружие и прийти на помощь своим товарищам. Они сделали так: подожгли свой лагерь и обе деревни. Мы дрались при свете пожаров. Правая и левая колонны обошли нас и вступили в неприятельский лагерь с флангов, а наша колонна шла посередине.

Я забыл упомянуть, что в ту минуту, когда авангард нашей колонны атаковал лагерь, мы увидали лежавших на снегу несколько сот русских, которых мы приняли за мёртвых или тяжелораненых. Мы миновали их, но едва прошли немного вперёд, как те вскочили, подняли оружие и стали стрелять в нас, поэтому нам пришлось сделать полуоборот, чтобы защищаться. К несчастью для них, сзади подоспел ещё батальон, который шёл в арьергарде и которого они не заметили. Они попали между двух огней – в течение каких-нибудь пять минут их никого не осталось в живых. Эту военную хитрость русские часто используют, но на этот раз она им не удалась.

Первым погиб несчастный Белок – тот самый, который в Смоленске предсказал мне свою смерть. Он был сражён пулей в голову наповал. Он был всеми любим и, несмотря на равнодушие, с каким мы привыкли ко всему относиться, всем нам было искренне жаль его потерять.

[belkafoto.livejournal.com]

Во время этого беспорядочного боя я заметил во дворе русского офицера на белом коне, который плашмя бил саблей своих солдат, стремившихся перепрыгнуть забор. В конце концов, ему удалось расчистить путь, но в ту минуту, как он собирался перескочить на ту сторону, его лошадь упала, сражённая пулей. С этого момента бой стал ещё отчаяннее. При свете пожара происходила сущая бойня. Русские, французы вперемежку, в снегу, дрались, как звери, и почти в упор стреляли друг в друга.

Я бросился к русскому офицеру, который успел выбраться из-под лошади и пытался спастись, перескочив через забор, но какой-то русский солдат, оказавшийся на моем пути, остановился и выстрелил в меня, но его ружье дало осечку, в противном случае мне был бы конец. Однако, мой противник, вообразив, что я тяжело ранен, спокойно перезаряжал своё ружье. Адъютант – майор Рустан бросился ко мне и, схватив меня за руку, сказал:

– Мой бедный Бургонь, вы ранены?

– Нет, – отвечал я.

– Тогда, – сказал он, – не промахнитесь!

Я думал так же и, не дав русскому времени снова зарядить ружье, я выстрелил в него. Смертельно раненый, он упал не сразу, он пошатнулся, глядя на меня, и тогда уже рухнул на лошадь офицера, лежавшую у самого забора. Адъютант – майор добил его саблей. Между тем я вернулся к полковнику, который так изнемог от усталости, что был не в силах командовать. Возле него оставался только один сапёр. Адъютант – майор пришёл с окровавленной саблей, сообщив, что был вынужден расчищать себе дорогу саблей, и был ранен штыком в бедро. В эту минуту сапёру, поддерживавшему полковника, пуля попала в грудь. Полковник спросил его:

– Сапёр, вы ранены?

– Да, сир, – отвечал тот, взял руку полковника и показал ему рану, вложив его палец в отверстие от пули.

[belkafoto.livejournal.com]

Через пять минут после того, как ранило сапёра, заблокированные в усадьбе русские, видя, что им угрожает опасность сгореть живьём, решили сдаться. Один раненый унтер-офицер под градом пуль явился к нам с предложением о сдаче. Тогда адъютант – майор послал меня с приказанием прекратить огонь.

– Прекратить огонь? – переспросил один из наших раненых, – пусть кто хочет, прекращает, а поскольку я ранен и, вероятно, скоро умру, то не перестану стрелять, пока у меня есть патроны!

И он продолжал стрелять, сидя в снегу, окрашенном его кровью, да ещё просил патронов у своих товарищей.

Адъютант – майор, видя, что его приказание не исполняется, подошёл сам, с личным приказом полковника. Но наши солдаты ничего не желали слушать и продолжали стрелять. Русские, потеряв надежду на спасение и, вероятно, не имея патронов, пытались группами выйти из дома, где они засели и где их уже начало припекать, но наши солдаты гнали их обратно. Чуть позже русские сделали новую попытку, но едва успели несколько человек выскочить во двор, как всё здание рухнуло, и в нём погибло более сорока человек. Впрочем, тех, что успели выскочить, постигла та же участь.

После этого эпизода мы подобрали своих раненых и сомкнулись вокруг полковника, с оружием наготове. Всё время вокруг нас слышались ружейные выстрелы, крики раненых, стоны умирающих. Нет ничего страшнее ночного боя, когда часто случаются роковые ошибки.

[belkafoto.livejournal.com]

Так прошла ночь. Когда рассвело, мы смогли осмотреться и увидеть итоги сражения – всё окружающее пространство было усеяно убитыми и ранеными. Я нашёл и того солдата, который чуть не убил меня: он ещё не умер. Я уложил его подальше от белой лошади русского офицера. Все дома деревни, где мы находились (Кутьково на Мерее[44]), а также русский лагерь, были заполнены обгоревшими трупами. У нашего батальонного командира, Жиле, пулей раздробило бедро, и он умер от раны несколько дней спустя. Стрелки и вольтижёры понесли ещё большие, чем мы, потери.

Утром я встретил капитана Дебонне, своего земляка, командира роты. Он пришёл узнать, все ли со мной в порядке, и рассказать, что он лишился целой трети своей роты, а ещё су-лейтенанта и сержанта-майора.

После этого кровопролитного боя русские отступили, но не очень далеко, и мы остались на поле сражения весь день и всю ночь с 16-го на 17-е ноября, находясь постоянно настороже. Возможности отдохнуть, или хотя бы погреться, у нас не было.

никто не решился оказать ему эту услугу

[belkafoto.livejournal.com]

17-го ноября утром, как только рассвело, мы собрались и, построившись плотными колоннами, выступили с целью занять позиции на стороне дороги, противоположной полю сражения. Прибыв, мы увидали перед собою на возвышенности часть русской армии, а за ней был лес. Мы тотчас же развернулись линией, лицом к лицу с неприятелем. Наш левый фланг упирался в овраг, пересекавший дорогу, и к которому мы были обращены тылом. Эта дорога, вдавленная, с высокими краями, могла защитить и укрыть от неприятельского огня всех находящихся на ней. Наш правый фланг состоял из фузилеров-егерей, и голова его находилась на расстоянии ружейного выстрела от города. Перед нами, метрах в двухстах пятидесяти, находился полк Молодой Гвардии под командой генерала Люрона. Справа стояли старые гренадеры и егеря. Всеми нами командовал лично сам Император, пеший. Он прошёл твёрдой поступью, как в дни больших парадов, и встал впереди, перед неприятельскими батареями.

Я шёл с двумя своими друзьями, Гранжье и Лебудом, позади адъютанта – майора Делэтра, и когда русские заметили нас, их артиллерия, отстоявшая от нас на расстоянии полувыстрела, открыла огонь. Первым пал полковой адъютант – майор Делэтр: ядром ему перебило обе ноги, как раз над коленями и высокими кавалерийскими сапогами. Он упал не вскрикнув, и даже не застонав. В ту минуту он шёл пешком, ведя лошадь под уздцы и держа уздечку правой рукой. Когда он упал, мы остановились, потому что он лежал поперёк узкой дороги. Чтобы продолжать путь, надо было перешагнуть через его тело, и так как я шёл непосредственно за ним, то мне первому пришлось сделать это. Проходя, я взглянул на него: глаза его были открыты: он судорожно стучал зубами. Он узнал меня и назвал по имени. Я подошёл, и он громко произнёс: «Ради Бога, прошу вас, возьмите мой пистолет и застрелите меня!»

Но никто не решился оказать ему эту услугу и, не говоря ни слова, мы пошли дальше, и к счастью, потому что не успели мы сделать шести шагов, как второй залп уложил ещё троих наших – добив и адъютант – майора.

[belkafoto.livejournal.com]

Именно тогда Голландские гренадеры Гвардии покинули важную позицию – русские немедленно установили там свои пушки и открыли огонь. С этого момента наше положение стало нестерпимым. Один полк, посланный против них, вынужден был отступить, другой добрался до подножия возвышенности с батареями, но был остановлен кирасирами. Тогда он отступил немного влево от батарей и построился в каре. Неприятельская кавалерия бросилась к ним, чтобы прорваться сквозь их ряды, но вольтижёры встретили их мощным огнём и убили множество из них. Вторая атака закончилась так же. Но третья атака при поддержке картечного огня, была успешной. Полк смяли. Враг ворвался в ряды вольтижёров и закончил сабельным боем. Несчастные вольтижёры, почти все молодые солдаты, с обмороженными ногами и руками, не могли держать оружие, и были полностью перебиты.

Эта сцена происходила на наших глазах, но мы ничем не могли помочь. Всего одиннадцать человек вернулось; остальные были убиты, ранены или захвачены в плен и угнаны сабельными ударами в лес, лежащий напротив нас. Сам полковник,[45] как и многие офицеры, покрытый ранами, был взят в плен.

Я забыл сказать, что в ту минуту, когда мы выстраивались для боя, полковник скомандовал: «Знамёна и старшие колонн на линию!»

[belkafoto.livejournal.com]

К двум часам мы потеряли треть наших людей, но фузилеры – егеря пострадали больше нас – находясь ближе к городу, они подвергались более мощному обстрелу. С полчаса назад Император удалился с первыми полками Гвардии по главной дороге. На поле сражения оставались только мы и ещё несколько человек из различных подразделений, лицом к лицу с более чем 50 000 войск неприятеля. Маршал Мортье отдал приказ отступать. Мы начали движение, отступая шагом, как на параде, преследуемые русской артиллерией, обстреливавшей нас картечью. При этом мы несли не очень тяжело раненных товарищей.

Момент, когда мы покидали поле сражения, был ужасен, наши бедные раненые, видя, что мы их покидаем на поле смерти, окружёнными неприятелем, с трудом ползли за нами на коленях, окрашивая снег своей кровью, они подымали руки к небу, крича и умоляя о помощи. Но что мы могли поделать? Ведь та же участь ежеминутно ожидала нас самих: отступая, мы вынуждены были оставлять на произвол судьбы всех, кто выбывал из наших рядов.

Проходя мимо того места, где стояли фузилеры – егеря, я увидел нескольких из своих близких товарищей распростёртых мёртвыми на снегу и страшно изувеченных картечью. Среди них был Капон, родом из Бапома, мой хороший друг.

[belkafoto.livejournal.com]

Как только мы вошли в Красное, русские, располагавшиеся у отдалённых домов с пушками, укреплёнными на санях, открыли картечный огонь. Ранило троих солдат из нашей роты. Одна пуля, задев моё ружье и повредив плечо, ударила в голову молодому барабанщику, шедшему впереди, и убила его наповал. Город Красное делится на две части глубоким оврагом, через который надо было переправиться. Прибыв туда, мы увидали на дне целое стадо быков, погибших с голода и холода; они так замёрзли, что нашим сапёрам не удалось их разрубить. Из-под снега торчали одни головы, глаза у них были открыты, а все остальное было занесено снегом. Эти быки принадлежали армии и не смогли добраться по назначению, они погибли от холода и недостатка корма.

Все дома этого небольшого города и большой монастырь были переполнены ранеными, которые, увидев, что мы покидаем их, громко кричали. Мы вынуждены были бросить их на произвол беспощадного врага, который грабил их, не обращая внимания ни на их несчастное положение, ни на раны.

[belkafoto.livejournal.com]

В полночь один из часовых сообщил мне, что в нашу сторону движется всадник. Я взял двоих солдат и побежал посмотреть, кто это. Подойдя ближе, я действительно различил всадника; впереди шёл пехотинец, которого всадник, похоже, гнал перед собой. Подъехав к нам, стало ясно: это был драгун Гвардии, который, чтобы добыть продовольствия себе и своей лошади, забрался ночью в русский лагерь, а чтобы не привлекать ничьего внимания, надел каску убитого им в тот же день русского кирасира. Таким образом, он объехал часть неприятельского лагеря, стащил связку соломы, немного муки, ранил одного часового на передовом посту, и сбил с ног другого, которого и взял в плен. Этот удалой драгун – Миле из Конде, остался с нами до утра. Миле признался мне, что рисковал жизнью не для себя, а ради своей лошади – для Каде, как он называл её. Во что бы то ни стало, он хотел достать ей корм, говоря, что если он спасёт свою лошадь, то и лошадь в свою очередь спасёт его. Уже во второй раз после Смоленска, он пробирался в лагерь русских. В первый раз он увёл с собой коня в уздечке.

[belkafoto.livejournal.com]

Другие солдаты тоже последовали примеру Миле, и тоже делали вылазки в лагеря русских за продовольствием. Многих схватили и расстреляли. Нужда дошла до такого уровня, что солдаты покидали свои полки, едва заметив любую тропинку, ведущую от дороги, надеясь найти какую-нибудь деревню, если можно назвать так кучку жалких лачуг, построенных из брёвен, и где вообще ничего не было. Я никак не мог понять, на что живут эти крестьяне. Те, кто подвергал себя риску, совершая подобные вылазки, возвращались, иногда принося с собой куски хлеба – чёрного как уголь, сделанного из смеси соломы и ячменных зёрен и, вдобавок, такого жёсткого, что невозможно было от него откусить, тем более что губы у всех нас потрескались от мороза. За всё время этой злосчастной кампании я ни разу не видел, чтобы наши солдаты хоть раз привели корову или барана. Никто не знает, чем живут эти дикари. Скота у них нет, иначе бы хоть кто-нибудь его видел. Это страна Дьявола, будь она проклята!

[belkafoto.livejournal.com]

18-го ноября, то есть на другой день после сражения под Красным, мы рано утром снялись с бивуака. В этот день наш переход был страшно утомителен и печален: началась оттепель, мы промочили ноги и до самого вечера стоял такой туман, что ни зги не было видно. Наши солдаты пока ещё поддерживали строй и порядок, но, без сомнения, сражения последних дней, а в особенности то, что они вынуждены были бросать своих товарищей, простиравших к ним руки, деморализовали их. Каждый был уверен, что его ждёт та же участь.

В этот день я очень плохо себя чувствовал. Солдат моей роты, по имени Лаббе, заметив, что я иду с трудом, предложил мне понести мой ранец, поскольку свой он потерял накануне. Зная его честность, я доверил ему своё добро – это значило доверить свою жизнь, потому что в ранце лежало чуть больше фунта риса и овсянки – запасы, случайно попавшие мне в руки в Смоленске и хранимые мною на самый крайний случай, когда больше не останется лошадей. В тот день Император шёл пешком, опираясь на палку.

случайно сожгли лодки

[belkafoto.livejournal.com]

Часть Гвардии отрядили для поддержания порядка в городе, нам выдали немного муки и водки из имевшихся в городе складов. Здесь имелись понтонные приспособления и много артиллерии с упряжью, но мы совершили большую ошибку, когда случайно сожгли лодки, предназначенные для моста, необходимого для перевозки пушек. Мы ещё не знали, что все, что хранилось на складах этого города, будет нам так необходимо при переходе через Березину.

[belkafoto.livejournal.com]

Я шёл по деревне и, вдруг, увидел женщину в солдатской шинели, внимательно оглядывавшую меня. В свою очередь я присмотрелся к ней, и мне показалось, что я уже где-то её видел. Так как она меня узнала по моей медвежьей шкуре, то заговорила со мной первая, сказав, что видела меня в Смоленске. Тут и я узнал в ней ту самую женщину из подвала. Она рассказала мне, что разбойников схватили в Красном незадолго до нас. Она жила с ними в одном доме, её избили за то, что она отказалась стирать их рубашки, а потом она вышла поискать воду для стирки. Встретила по дороге русских и убежала. Что касается разбойников, то они сражались отчаянно, желая спасти свои деньги (а денег было у них много, прибавила она), особенно золота и серебра, но, в конце концов, большинство из них либо погибли, либо были ранены, либо их дочиста обобрали. Она же почувствовала себя спасённой только после прибытия Императорской Гвардии.

Она бы ещё многое мне рассказала, да мне некогда было её слушать. Я поинтересовался, с кем она теперь. Она отвечала, что ни с кем, что со дня смерти её мужа она жила у разбойников, теперь она одна, и если я соглашусь взять её под своё покровительство, то она позаботится обо мне. Я тотчас согласился, не сообразив, каково будет моё положение, если я явлюсь в полк с женщиной.

[belkafoto.livejournal.com]

По дороге в полк она спросила, где мой ранец. Я рассказал ей обо все, что со мной произошло потом, и о том, как я потерял ранец. Она отвечала, что мне нечего беспокоиться – её ранец битком набит разными вещами. Да, у неё был ранец за спиной и корзина в руках, она прибавила, что если мы зайдём в какой-нибудь дом или конюшню, то я смогу переодеться в свежее белье. Я принял её предложение, но пока мы отыскивали подходящее местечко, раздался призыв: «К оружию!» и бой барабанов. Я велел женщине идти за мной и подождать меня на дороге.

Когда я явился в свою роту, сержант-майор спросил меня, не узнал ли я чего-нибудь нового о Лаббе и своём ранце. Я отвечал, что об этом нечего и думать, но вместо них я нашёл себе жену.

– Жену! – изумился он, – да зачем тебе она? Не для того, конечно, чтобы стирать тебе белье, ведь белья у тебя нет!

– Она мне даст белье.

– А, – сказал он, – это другое дело. – А как же насчёт пищи?

– Она будет есть то же, что и я.

[belkafoto.livejournal.com]

С этих пор я стал сам не свой, я был подавлен, меня мучили зловещие предчувствия, голова горела, меня лихорадило. Без сомнения, это могло быть в значительной степени вызвано усталостью, ведь мы вынуждены были выступать рано утром и непрерывно идти до позднего вечера. Дни были до того коротки, что светало только в восемь часов, а смеркалось уже в четыре. Множество несчастных солдат заблудились или отстали, потому что всегда приходили на бивуак уже после захода солнца, где все корпуса смешивались, и царил страшный беспорядок. В любой час ночи было слышно, как приходили люди и кричали слабыми голосами: «Четвёртый корпус! Первый корпус! Третий корпус! Императорская Гвардия!» А другие, лежащие без сил, силились отвечать: «Здесь, товарищи!» Каждый разыскивал уже не свой полк, а корпус, к которому он принадлежал, состоявший теперь разве что из двух полков, между тем как две недели тому назад, в его состав входило тридцать полков.