В браке с Мюзамом детей не было

[arbeka]

Э́рих Курт Мю́зам (нем. Erich Kurt Mühsam; 6 апреля 1878, Берлин, Германия — 10 июля 1934, концлагерь Ораниенбург, провинция Бранденбург, Германия) — немецкий поэт и драматург, видный представитель богемы. Анархист. В конце Первой мировой войны — один из ведущих агитаторов Баварской Советской республики.
...............
Сперва место заключения был лагерь Зонненбург, затем Бранденбург и, наконец, Ораниенбург. Во время своего пребывания в Бранденбурге Мюзам попросил разрешение написать письмо к жене Ценцль. Ему сломали оба больших пальца и затем, издеваясь, дали разрешение.

В Ораниенбургском лагере гестаповцы придумали изощренную муку — они нашли шимпанзе, которого подсадили в камеру Мюзама, ожидая что та изобьёт и покусает поэта. Но обезьяна, недавно потерявшая хозяина, обняла Мюзама — два несчастных бесконечно одиноких существа посреди этого кошмара нашли тепло и поддержку друг в друге. Ненадолго. Гестаповцы вытащили шимпанзе из камеры и на глазах Мюзама замучили насмерть. 9 июля 1934 года его вызвали в канцелярию лагеря и сказали прямо: «Даём тебе 48 часов, чтобы покончить с собой, но если ты не сделаешь этого, мы возьмемся за тебя сами». В отличие от многих, не вынесших мук, Мюзам отказался сотрудничать с палачами. «Я не сделаю эту работу, не стану собственным палачом, я предоставлю это другим» — сказал он товарищам по заключению. По истечении срока его увели, назад он не вернулся. Изуродованное тело нашли в петле в туалете, но профессионально завязанная петля выдала убийц.
....................
Ценцль Мю́зам (нем. Zenzl Mühsam, урожд. Кресце́нция Э́льфингер (Kreszentia Elfinger); 27 июля 1884, Хаслах — 10 марта 1962, Берлин) — супруга Эриха Мюзама, участница боёв за Баварскую советскую республику.

Ценцль Мюзам — пятый ребёнок в семье трактирщика и хмелевода из Халлертау Августина Эльфингера и его супруги Кресценции.

15 сентября 1915 года Ценцль, у которой уже был сын Зигфрид, вышла замуж за Эриха Мюзама. В браке с Мюзамом детей не было, Ценцль была музой и соратницей мужа, которая во время его заключения пыталась добиться амнистии мюнхенским революционерам.

После гибели Эриха Мюзама Ценцль несмотря на предупреждения мужа бежала через Прагу в Москву, чтобы спасти творческое наследие мужа, которое она передала в Литературный институт имени А. М. Горького. 23 апреля 1936 года Ценцль Мюзам была арестована в первый раз по обвинению в контрреволюционной троцкистской деятельности и содержалась в тюрьме на Лубянке. Затем обвинение было изменено, Мюзам была освобождена с запретом на проживание в Москве и Ленинграде. Ценцль была арестована вновь в ноябре 1938 года и 11 сентября 1939 года осуждена за принадлежность к контрреволюционной организации и контрреволюционную агитацию на восемь лет исправительно-трудовых лагерей. Мюзам отбывала наказание в лагере в Потьме в Мордовской АССР. В ноябре 1946 года Ценцль Мюзам была освобождена и без средств к существованию отправлена поездом в Новосибирск. В 1949 году вновь подверглась аресту и отправлена в ссылку в Новосибирск бессрочно.

Только в 1954 году Ценцль Мюзам была освобождена и получила разрешение на выезд в ГДР. В исправительных лагерях в СССР Мюзам отбыла почти 20 лет. В 1959 году в связи с 75-летием Ценцль Мюзам была награждена орденом «За заслуги перед Отечеством» в серебре.

Comments

She survived

[belkafoto.livejournal.com]

Zenzl Mühsam (born Kreszentia Elfinger: 27 July 1884 – 10 March 1962) was a political activist who was involved, with her husband, Erich Mühsam, in the Munich Soviet ("workers' council") of 1919.[1][2]

Fifteen years later, after her husband had been murdered in the Oranienburg concentration camp near Berlin,[3] she made her way to Moscow, hoping to arrange for the publication of her husband's political writings. Eight months after her arrival, identified as a "Trotskyist spy" she was caught up in the political purges of the late 1930s and first arrested in April 1936. She was unable to leave the Soviet Union for another eighteen years, spending much (though not all) of that time in prisons or labour camps. She survived.[1]

Kreszentia Elfinger was born in the Hallertau countryside region of Bavaria, to the north of Munich. She was the fifth recorded child of the guesthouse keeper and hop farmer Augustin Elfinger.[4] Her first job was as a domestic servant, working at the home of a local butcher: she was dismissed after a few months.[5] Moving to Munich she came across political exiles from Russia, following the failed 1905 revolution and organised welfare support.[5] She was much affected by the tales told by exiled Russian students of fellow revolutionaries killed or exiled in Siberia.[5] During this time she met and then moved in to live with the 24 year old artist and sculptor Ludwig Engler, employed as a domestic servant or, according to some bourgeois neighbourly gossip, illegally as a concubine

[belkafoto.livejournal.com]

On 15 September 1915 she married the pacifist-anarchist writer Erich Mühsam. In 1917 her fifteen year old son Siegfried (born 16 October 1902),[5] who up to this point had grown up with relatives, moved in with the couple. Siegfried's own paternity has never been made public: the marriage with Mühsam would remain childless. The marriage was nevertheless a close and mutually supportive one.[1]

[belkafoto.livejournal.com]

Her demands for a public investigation into her husband's death did not endear Zenzl Mühsam to the Nazi authorities, and when she was warned by the American journalist, Dorothy Thompson, that she was about to be arrested by the Gestapo, on 15 July 1934 she crossed the border into Czechoslovakia.[5] She was accompanied by her nephew, Joseph Elfinger, whose father had recently been sent to the Dachau concentration camp.[4] In September 1934, with the help of a book dealer called Fritz Picard and Camill Hofmann, the Czechoslovak press attaché, she managed to smuggle her dead husband's papers into Prague as "diplomatic baggage". By this time she had already been able to report on the German Concentration Camps in front of international journalists, though it is not clear whether this attracted much notice. Erich Mühsam's will had also been published, appointing Rudolf Rocker as joint literary executor in collaboration with Zenzl.[1] In January 1935 she published "The Ordeal of Erich Mühsam". Back in Germany the government responded by removing her German citizenship.[4]

[belkafoto.livejournal.com]

In February 1936 Erich Mühsam's papers arrived in Moscow and were handed over to the Soviet authorities. Zenzl decided to remain in Moscow for another year to oversee their transfer to the Maxim Gorky Literature Institute.[4] On 8 April[4] or 23 April 1936[2] she was arrested, however, accused of "counter-revolutionary Trotskyite activities", and taken into Moscow's Lubyanka jail.[4] In June 1936 the philosopher-scholar André Gide, visiting Moscow, enquired about the whereabouts of Zenzl Mühsam but was given incorrect answers. In July 1936 Ruth Oesterreich [de], a communist activist from Berlin exiled, at this point, in Prague, proposed to Erich Mühsam's siblings in Palestine and international campaign for Zenzl Mühsam's released. In the meantime, she had been moved from the Lubyanka jail to the Butyrka prison, also in Moscow. However, the authorities were evidently not indifferent to international campaign, and in October 1936 she was released, subject to the condition imposed by the NKVD law enforcement agency that she should not remain in Moscow.[4] Also during 1936 her nephew Joseph Elfinger was arrested: nothing more was heard of him.[4]

There was another round of political show trials in January 1937 including that of Karl Radek, which was attended by Franz Feuchtwanger [de]. During his stay in Moscow Zenzl Mühsam was able to visit him in his hotel. Later that year, in June, she concluded a deal with the Gorky Institute whereby she sold Erich Mühsam's literary legacy in return for a monthly maintenance payment of 500 roubles. She retained certain authorship rights.[1] In order to be able to publish Erich Mühsam's "Unpolitischen Erinnerungen" ("Unpolitical Memories") and his "Jolly Gedichte" ("... poems") Zenzl set about researching in various institutes and libraries. In the Summer of 1938 she applied for an exit visa in order to visit the United States of America. Sources speculate that refusal of the application was intended to prevent her reporting the Stalin Show Trials and Soviet prison conditions in the west.[1]

[belkafoto.livejournal.com]

She was rearrested, probably in November 1938.[2] However, it was only on 11 September 1939 that she was convicted of "belonging to a counter-revolutionary organisation, and for counter-revolutionary agitation".[1] She was sentenced to eight years in a labour camp. Still in September she was taken to Labour Camp XV at Potma in Mordovia. However, she was returned to Moscow three months later, and returned to the Butyrka prison where she joined other German political detainees retrieved from the Gulag in order to be returned to the Gestapo in Germany. These included Carola Neher and Margarete Buber-Neumann.[1] (A couple of months before, Hitler and Stalin had triggered widespread amazement when they had signed a non-aggression pact on behalf of their respective governments.)

nearby (by Russian standards)

[belkafoto.livejournal.com]

She was rearrested, probably in November 1938.[2] However, it was only on 11 September 1939 that she was convicted of "belonging to a counter-revolutionary organisation, and for counter-revolutionary agitation".[1] She was sentenced to eight years in a labour camp. Still in September she was taken to Labour Camp XV at Potma in Mordovia. However, she was returned to Moscow three months later, and returned to the Butyrka prison where she joined other German political detainees retrieved from the Gulag in order to be returned to the Gestapo in Germany. These included Carola Neher and Margarete Buber-Neumann.[1] (A couple of months before, Hitler and Stalin had triggered widespread amazement when they had signed a non-aggression pact on behalf of their respective governments.)

For whatever reason the German detainees gathered together in Moscow were never handed over to the Gestapo. In October 1940 she was taken to Labour Camp III at Yavas, back in Mordovia. War ended in May 1945 and in November 1946 she was released from the labour camp and deported to Kolchanova (near Novosibirsk), where she was required to remain "in perpetuity". In March 1947 she recognised a railway worker, with whose help she was smuggled back to Moscow where for a time she lived at the (by this time much degraded) Hotel Lux, integrating herself with German exiles awaiting repatriation.[5] However, she was denounced to the authorities - according to one source by fellow German exile Roberta Gropper[5] - and forbidden to remain in Moscow.[1] During 1947/48 she reapplied for permission to return to "Germany" - in this case the large region surrounding Berlin which since May 1945 had been administered as the Soviet occupation zone. This was blocked, however reportedly by the Socialist Unity Party of Germany ("Sozialistische Einheitspartei Deutschlands" / SED), a new political party created in the occupation zone in April 1946 under controversial circumstances that had involved the "merger" into the new party of what had hitherto been the Communist Party of Germany.[2] She moved out of Moscow to nearby (by Russian standards) Ivanovo where she found work in an orphanage.[1]

only after the death, early in 1953, of Joseph

[belkafoto.livejournal.com]

In Ivanovo she was rearrested in October 1949 and deported to the Omsk region where she was set to work on a collective farm[5] and lived with the Götting family, surviving members of the Volga German community.[1] Meanwhile Rudolf Rocker, who by this time had lived in the United States for many years, launched an international campaign for her release:[4]

"Why Zenzl Mühsam has been kept in Russian captivity for thirteen years – a time that not even eternity can give back to her – remains incomprehensible. It is possible that she was only used as a propaganda tool from the beginning; as a mere means of taking possession of Erich Mühsam's papers. It is also possible that she got to know too much about the inner workings of the NKVD and that the government considered it dangerous to let her return to Prague. Shortly after her arrival in Moscow, the era of terror began. If this was the case, then she was neutralized to protect the interests of the state - a purpose for which no means are despicable enough. A human life counts for nothing in a totalitarian police state like Russia."[4]

In the end she was allowed to return to her work at the orphanage in Ivanovo only after the death, early in 1953, of Joseph Stalin.[1]

Patriotic Order of Merit

[belkafoto.livejournal.com]

The Soviet occupation zone was superseded in October 1949 by the Soviet sponsored German Democratic Republic. Her German nationality was reinstated and her German passport returned, albeit only after a succession of "bureaucratic delays",[5] in March 1955. On 27 June 1955 Zenzl Mühsam arrived in (East) Berlin, back on German soil for the first time in nearly twenty years. In East Berlin, now the capital of a new kind of German state, she was given an honorary pension in respect of her husband as well as a pension on her own account. In 1959 her 75th birthday was celebrated with the award of the Patriotic Order of Merit in silver.[1][10]

Карола Неер

[belkafoto.livejournal.com]

Карола Неер (нем. Carola Neher; 2 ноября 1900, Мюнхен, — 26 июня 1942, Илецкая Защита) — немецкая актриса театра и кино.

В 1933 году, после прихода нацистов к власти в Германии, эмигрировала, жила сначала в Вене, затем в Праге. В 1934 году вслед за немецким коммунистом Анатолием Беккером приехала в Москву, где Беккер устроился конструктором на Станкостроительный завод имени Орджоникидзе[1]. В том же году вместе с другими известными немецкими эмигрантами подписала протест против оккупации нацистами Саарской области, за что была лишена немецкого гражданства.

В Москве Неер работала на фабрике «Межрабпомфильм», выступала в московском клубе иностранных рабочих, пыталась писать для немецкоязычной прессы. В 1936 году Эрвин Пискатор в Горьком начал снимать фильм «Красное немецкое Поволжье», в котором предложил Неер главную роль; но 25 июня 1936 года, вслед за мужем, Анатолием Беккером, актриса была арестована, 16 июля 1937 года осуждена Военной коллегией Верховного Суда по ст. 17, 58-8, 58-11 УК к 10 годам тюремного заключения. Наказание отбывала в Орловской тюрьме[1]. 26 июня 1942 года умерла от тифа в тюрьме в Соль-Илецке[2]. Анатолий Беккер был расстрелян, сын Георгий отдан в детский дом.

Margarete Buber-Neumann

[belkafoto.livejournal.com]

Маргарита Бубер-Нойман (нем. Margarete Buber-Neumann, урожд. Тюринг (Thüring); 21 октября 1901, Потсдам — 6 ноября 1989, Франкфурт-на-Майне) — немецкая коммунистка и публицистка.

В 1922 году Маргарита вышла замуж за Рафаэля Бубера, сына еврейского философа Мартина Бубера. В 1925 году супруги разошлись, развод был оформлен в 1929 году. В этом браке у Маргариты родились две дочери, Барбара и Юдит. Дочери проживали у свекрови Маргариты, но она поддерживала с ними тесные связи.

В 1928 году Маргарита Бубер устроилась на работу в «Инпрекор», где познакомилась с Гейнцем Нейманом, членом Политбюро КПГ и депутатом рейхстага. Близкие отношения между Бубер и Нойманом сложились летом 1929 года. Приход национал-социалистов к власти в Германии застал их в Испании, и они переехали на жительство в Швейцарию в 1934 году. В 1935 году Бубер и Нойман были выдворены из страны и переехали в Москву, где Нойман в 1937 году пал жертвой большого террора и был казнён. Бубер, как «общественно опасный элемент», в 1938 году была приговорена к пяти годам лагерей и отправлена в Караганду.

В 1940 году её депортировали в Германию, а на родине её как коммунистку заключили в концентрационный лагерь Равенсбрюк. В концлагере Маргарита Бубер познакомилась с подругой Кафки Миленой Есенской, о которой она позднее написала книгу. Вначале Бубер работала на заводе Siemens секретарём. С октября 1942 по весну 1943 года она служила личным секретарём главной надзирательницы СС Иоганны Лангефельд. 21 апреля 1945 года Бубер освободили, и она отправилась к матери в Тирштайн.

Милена Есенская

[belkafoto.livejournal.com]

Милена Есенская (чеш. Milena Jesenská; 10 августа 1896, Прага, Австро-Венгрия, — 17 мая 1944, Равенсбрюк, Германия) — чешская журналистка, писательница, редактор и переводчица.

Поскольку доходов Поллака не хватало на жизнь в растерзанном войной городе, Есенская начала зарабатывать трудом переводчика. В 1919 году ей попадается рассказ «Кочегар» пражского писателя Франца Кафки и она пишет ему письмо с просьбой разрешить ей перевести его с немецкого на чешский. Это письмо послужило началом интенсивной и страстной переписки. Есенская и Кафка встречались дважды: в первый раз они провели четыре дня в Вене и затем один день в Гмюнде. В конце концов, Кафка порвал с ней, отчасти потому, что Милена не могла оставить своего мужа. Их почти что ежедневное общение прекратилось внезапно в ноябре 1920 года. Они много значили друг для друга; в 1922 и 1923 годах они обменялись ещё парой писем, а в конце своей жизни (он умер в 1924 году) Кафка отправил Есенской свои дневники[8][11].

[belkafoto.livejournal.com]

В 1925 году Есенская развелась с Поллаком и вернулась в Прагу, где вскоре познакомилась с авангардным чешским архитектором Яромиром Крейцаром, за которого позже вышла замуж. В Праге она продолжала работать журналистом, писать для газет и журналов, а также выступала в роли редактора и переводчика детских книг. Некоторые её статьи того периода опубликованы в двух различных сборниках пражского издательского дома «Topič»[10].

В 1930 году Милена увлеклась коммунизмом (как и многие представители чешской интеллигенции той эпохи), но к 1936 году разочаровалась в нём под влиянием эксцессов сталинизма[12]. В октябре 1934 года её второй брак распался — она дала развод Крейцару, чтобы он мог жениться на латышской переводчице, с которой Яромир познакомился во время визита в Советский Союз[13].

Между 1938 и 1939 годами она редактировала известный чешский политико-культурный журнал «Přítomnost», основанный уважаемым политическим обозревателем и демократом Фердинандом Перуткой. Там она пишет о подъёме НСДАП в Германии, аншлюсе Австрии и возможных последствиях этого для Чехословакии[12][8].
Смерть
После оккупации Чехословакии германскими войсками Есенская присоединилась к подпольному движению Сопротивления и помогла многим евреям и политическим беженцам эмигрировать. Сама она решила остаться, невзирая на возможные последствия. В ноябре 1939 года она была арестована гестапо и заключена сперва в пражскую тюрьму Панкрац, а затем отправлена в Дрезден. В октябре 1940 года она была депортирована в концентрационный лагерь Равенсбрюк в Германии. Здесь она оказывала моральную поддержку другим заключённым и подружилась с Маргарете Бубер-Нойманн, которая после войны первой написала её биографию. Милена умерла от почечной недостаточности 17 мая 1944[8].

Roberta Gropper

[belkafoto.livejournal.com]

Roberta Gropper (16 August 1897 - 1 February 1993) was a German Communist political activist who became a member of the Reichstag (national parliament) in 1930.[1] In 1934 she fled to the Soviet Union where she fell victim to party factionalism and spent more than three years in a concentration camp: this was followed by a Siberian exile. She was able to return to Berlin in 1947 and became a mainstream politician in the German Democratic Republic (East Germany).[2][3]

Roberta Gropper was born in Memmingen, a mid-sized town in the hills to the south of Ulm. Her father was a weaver. In 1905 the family moved to Ulm, and it was here than between 1911 and 1924 Roberta Gropper was employed in a cigarette factory. In 1915 she joined a worker's youth (Arbeiterjugend) organisation, and became a member of a trades union in 1918

In Moscow Gropper worked for the Workers International Relief ("Internationale Arbeiterhilfe") welfare organisation. She received a further blow, however, in May 1935 when her husband died. For a period after this Roberta Gropper was without work. She then took work as a contributing editor. However, in November 1937 she was arrested by the NKVD and sentenced to three and a half years in a concentration camp. Frequent politically motivated arrests were a feature of life in Moscow at this time. Gropper's crime was membership of an "anti-Soviet grouping". This referred to her association five years earlier with Neumann and Remmele which was newly relevant since they, too, had ended up as political refugees in Moscow where they fell victim to the dictator's paranoia. (Hermann Neumann was sentenced to death and shot on 26 November 1937: Hermann Remmele would meet the same fate on 7 March 1939.[6]) One of Gropper's fellow internees in the concentration camp was a comrade from the past, Margarete Buber-Neumann, now a widow, who also survived the camp experience

[belkafoto.livejournal.com]

Кирххорст, 28 октября 1945 г.

Визит капитана Томаса и майора Гуда. Томас передал мне привет от Никиша, с которым он в Берлине имел долгую беседу. Когда русские подошли к Берлину, Никиш сидел в Бранденбургской тюрьме и в отношении него собирались принять «чрезвычайные меры», т. е. его должны были убить, как и бессчетное множество других заключенных. Его спасло то, что директор раз за разом записывал его как «нетранспортабельного». Помесь бюрократии и зверства порождает такие парадоксы, примеры которых еще не раз встретятся в документах.

[belkafoto.livejournal.com]

Среди почты письмо Ганса Мёллера, секретаря ордена Pour la Mérite.(Орден «За заслуги» (фр.) учрежден в 1740 г. Фридрихом II как воинская награда. Впоследствии стал присуждаться за заслуги в области искусства и науки) В него была вложена записка от генерала фон Вицлебена,(Вицлебен Эрвин фон (1881–1944). Был зверски убит нацистами 8 августа 1944 г. по делу о заговоре против Гитлера во дворе берлинской тюрьмы Плетцензее — привязан резиновыми шлангами к кресту и медленно задушен.) председателя этого ордена, и, очевидно, брата того Вицлебена, который был повешен после 20 июля 1944 года. Имение у него экспроприировали, и живет он, кажется, в чердачной каморке своего замка, где ему еще позволяют остаться. Его сын, подполковник фон Вицлебен, выступил в тот день 20 июля с обращением к своей части, которое стоило ему головы. Дочь тогда же, в июле, посадили в концентрационный лагерь Равенсбрюк, там она заболела, ее отправили в газовую камеру и сожгли.

Job-Wilhelm Georg Erdmann "Erwin" von Witzleben

[belkafoto.livejournal.com]

Йоб-Вильгельм Георг Эрдман «Эрвин» фон Ви́цлебен (нем. Job-Wilhelm Georg Erdmann "Erwin" von Witzleben; 4 декабря 1881, Бреслау, Силезия — 8 августа 1944, Берлин) — немецкий военачальник (с 1940 — генерал-фельдмаршал). Видный деятель антинацистской оппозиции, участник заговора 20 июля, за участие в котором приговорён к смертной казни и казнён.

Jede Woche aufs Mäuschen

[belkafoto.livejournal.com]

Кирххорст, 9 января 1946 г.

Сегодня, в день смерти моего отца, я был в лесу, меня сопровождал старый Гауштейн; мы с ним помечали деревья.

Беседы с ним всегда поучительны; его воззрения, основанные на большом жизненном опыте, отражают взгляды простого человека, зарабатывающего на жизнь наполовину крестьянским, наполовину ремесленным трудом. Между прочим мы поговорили о старости, эта тема часто занимала меня у деревенских людей. Тут можно бы провести некоторые наблюдения относительно продолжительности жизни, так как, с одной стороны, многие мужчины умирают в среднем возрасте, но с другой — некоторые доживают до глубокой старости. Так, например, у нас тут есть постоянно собирающаяся за скатом(Распространенная в Германии карточная игра) компания, все участники которой еще помнят вступление пруссаков в Лангензальцу, а с тех пор как-никак прошло уже восемьдесят лет.

Гауштейну еще только исполнился семьдесят один год, но он надеется, прожить еще десятка два, он поделился со мной несколькими золотыми правилами, которым он следует. В основном они сводятся к тому, чтобы ежедневно приносить доброхотную жертву нимфе Клоацине, раз в неделю Афродите и раз в месяц — Дионису, в чем он, сам того не ведая, солидарен со знаменитым доктором Безансоном из Парижа:

Jeden Morgen aufs Häuschen,
Jede Woche aufs Mäuschen,
Jeden Monat ein Räus'chen.

(Каждое утро — на горшок, /Каждую неделю — на милашку, /Каждый месяц — на пьянку (нем.))

Кажется, он особенно насолил англичанам

[belkafoto.livejournal.com]

Кстати, на ближайшее время это останется последним таким путешествием. Слишком уж ненадежны пока дороги. Страна, точно в Средние века, разделена на отдельные территории, границы которых сложно, а зачастую опасно пересекать.

Мы ехали в требующем ремонта автомобиле, который раздобыл для нас Радемахер, и в таком обществе, какое может собраться в растревоженном муравейнике. Банкир Ферманн настойчиво разыскивается рядом оккупационных властей. Кажется, он особенно насолил англичанам, помешав им перед войной в заключении ряда военных контрактов по поставке оружия в экзотические страны. Интересуются им и французы. При помощи фальшивых паспортов и взяток он подготавливает свое бегство за границу; ближайшая его цель — Лиссабон. Время от времени он упоминает о своих сделках; они дают представление о том уровне, на котором все упрощается и делается почти играючи, по крайней мере для посвященного, который владеет волшебным ключиком, Крупные денежные потоки текут в определенном направлении, у них есть свои ответвления, плотины и шлюзы и свои техники. Есть люди, которые все время зарабатывают деньги, даже когда катаются верхом или завтракают

нижнесаксонском, тюрингском, швабском наречии

[belkafoto.livejournal.com]

Гамбургский коммерсант фон ден Штейнен, занимающийся экспортом, тоже ехал на юг по делам. Он искал новых партнеров. На пути туда к нам присоединился д-р Лилье. Я имел случай с восхищением наблюдать его гениальное владение древними и новыми языками. Как говорится: знание нескольких языков во столько же раз увеличивает твою человеческую ценность, что и подтвердилось сейчас к нашей вящей пользе. Английские, американские, французские постовые, подходя к нашей машине, чувствовали в нас чуть ли не земляков и лишь мельком просматривали наши сомнительные бумаги. Он спрашивал дорогу на диалекте той местности, по которой мы ехали, спрашивал на нижнесаксонском, тюрингском, швабском наречии, иногда, чтобы нас позабавить, говорил как коммивояжер из Лейпцига. Это Божий дар.

знакомый мне по парижскому Абверу

[belkafoto.livejournal.com]

Радемахер,[136] знакомый мне по парижскому Абверу, собрал эту компанию. Он обладает другим даром: держит в голове обширный список адресов, который в необходимом случае оказывается очень полезен. Его память работает как коммутатор, в котором всегда находится нужное соединение. Останавливаемся в каком-нибудь захолустье — нужно найти пристанище, раздобыть удостоверение личности, продуктовые карточки или запасные части, и тут Радемахер, как по волшебству, извлекает из своей памяти имя человека, который может помочь.

Сейчас отец попал в аварию

[belkafoto.livejournal.com]

На подъезде к Штуттгарту пришлось возле Леонберга преодолевать длинный подъем. Я сидел сзади и читал рукопись, которую мне дал с собой Фридрих Георг, как вдруг случилось что-то странное. Я почувствовал себя точно оглушенным, моя душа отделилась от тела и взмыла к небесам. Затем она спустилась оттуда и вернулась на прежнее место. Я услышал женские крики на дороге, ощутил удар и увидел, что сижу под открытым небом.

Что это было? Какой-то польский грузовик, ехавший навстречу, не послушался руля на обледенелом повороте и срезал наш закрытый верх. Его тяжелый кузов, не задев нас, промчался над нашими головами, но разрушил наш автомобиль. Мое пальто было усеяно стеклянными осколками.

Мы вылезли и увидели, как вытекает масло из разломанного маслопровода, зеленея на снегу. У самой обочины начинался крутой откос. Заметно было, что мы еще удачно отделались и можем только радоваться, что все так легко обошлось.

Самым удивительным в этом событии для меня было то, что, погруженный в чтение, я тем не менее в самый последний момент, очевидно, заметил опасность; я разглядел ее откуда-то из другого измерения. Нерушимая часть нашего существа удаляется при этом из нашего тела и затем приближается к нему извне, ощупывая его, как инструмент, и проверяя все ли в нем цело. В этот самый момент Перпетуя стояла в Кирххорсте у окна, она сказала Александру: «Сейчас отец попал в аварию». Земля невелика.

Поляки проехали, даже не оглянувшись. Мы бросили машину на произвол судьбы и пешком добрались до конечной остановки штутгартского трамвая. Я позвонил в Тюбинген Карло Шмиду, и он нашел нам в городе хорошее пристанище. На следующее утро Радемахер волшебным образом извлек из своей памяти адрес человека, который мог бы нам помочь. Адрес был хороший — самого начальника полиции, который одолжил нам другую машину. В такое время, когда почти невозможно добиться хотя бы стоячего места в поезде, а по дорогам разъезжают одни лишь иностранцы, это было невероятное достижение.

[belkafoto.livejournal.com]

Новая машина оказалась лучше старой, так что мы совершили удачную мену. Банкир расстался с нами, и правильно сделал. Я продолжал поездку с фон Штейне-ном и Радемахером, который сидел за рулем. У самой границы русской зоны, под Герсфельдом, мы подъехли к одному из многочисленных шлагбаумов, которые по-средневековому разделили страну. Пришлось остановиться в туннеле под железной дорогой.

Маленький чернявый американец подошел к машине и потребовал наши паспорта. Из-за замены номер машины не соответствовал тому, что было написано в документах. Вот где мы почувствовали, как нам нехватает д-ра Лилье с его превосходным английским и духовным облачением.

Когда ты недостаточно владеешь каким-то языком, то начинаешь говорить с людьми громче, как с тугоухими; то же самое было и с Радемахером при попытке объяснить, как получилось, что мы сменили машину. Мне показалось, что это не самый удачный тон. Бывает иногда, что главное не в том, прав ты или не прав, а гораздо важнее выпутаться из создавшегося положения. Именно такой случай был и здесь. Туннельный переезд был подозрительным местом. У него были все признаки ловушки.

Диалог уже шел на повышенных тонах и достиг того момента, когда постовой прервал переговоры. Теперь он смотрел на нас с усмешкой, которая не предвещала ничего хорошего. Нам было велено выйти из машины и показать багаж. У меня было при себе белье, несколько саженцев, немного хлеба, у фон Штейнена вещей было не больше, чем у меня. У Радемахера обнаружилось несколько пачек сигарет — подарок полицейского начальника. Тут-то мы и попались. Постовой торжествующим тоном воскликнул: «Blackmarketers», т. е. «спекулянты». Другие сбежались на подмогу.

Я подивился их негодованию, тому глубокому возмущению, которое они выражали по отношению к нам. Но на пороховом складе достаточно одной искры, стоит только чиркнуть спичкой. Нам было приказано стать к стене. Атмосфера стала угрожающей — в духе встречи новичков в концентрационном лагере. Гигантского роста сержант с лицом щелкунчика из театра «Гранд Гиньоль» расхаживал перед нами взад и вперед. С каждой секундой его гнев распалялся все больше. Теперь уже не имело значения, какой проступок мы совершили. Кажется, он был в сильном подпитии, хотя дело было еще утром. Вдруг я увидел, что он достал пистолет и послал в магазин пулю, с сухим щелчком она встала на место. Этот звук, казалось, еще больше разжег его злость; на щеках у него заходили желваки, как у быка, перемалывающего жвачку.

Я стоял у стенки между Радемахером и фон Штейненом. Поразительно, как быстро события приняли роковой оборот, почти без перехода и повода, точно во сне. «Хотел бы я знать, как мы отсюда выберемся». Вот-вот что-то должно было произойти. Сердце зажило своей независимой жизнью, начало быстро и громко стучать. Это было неприятно, но не зависело от моей воли.

[belkafoto.livejournal.com]

Вдруг на дороге показался направляющийся к нам пешеход в синем пальто. Он еще издали старался обратить на себя внимание: «I am the first person in this place».(Я первое лицо местного управления (англ.)) Это был местный ландрат.(Начальник окружной администрации в Германии) С его машиной случилась авария, но он сказал, что шофер сейчас с нею подъедет. Может быть, это и будет появлением Deus ex machina.(Букв.: бог из машины (лат.). Развязка вследствие непредвиденного обстоятельства.) Но не тут-то было: «Shut up! Молчать! А ну к стенке! Снять шляпу!» Пришлось ему встать рядом с нами, не в добрый час, видно, его сюда занесло, однако это все же означало некоторую паузу и немного отвлекло.

Спектакль продолжался; другие солдаты тоже вынули пистолеты и принялись ими махать. Было очевидно, что искушение привести их в действие очень велико; достаточно было неосторожно шевельнуть рукой. Возможно, и этого уже не требовалось; если прозвучит выстрел, это будет означать, что мы оказывали сопротивление, это не вызовет ни малейших сомнений. Бывают такие положения, когда самый факт существования является сопротивлением.

Я взглянул налево и направо. Немцы неподвижно стояли у стены; прохожие приближались и отворачивали голову, торопясь поскорей пройти мимо. Взглянув на фон Штейнена, я увидел, как тот побледнел, покачнулся и упал ничком. Сердечный приступ. Должно быть, и у него колотилось сердце.'Мы подняли его и усадили на камень. Это происшествие в чем-то пошло нам на пользу; оно как бы означало, что жертва принесена, и это дало разбушевавшимся людям чувство удовлетворения, утолив их ярость. Они убрали пистолеты. Чернявый коротышка даже сам стал отпаивать сердечника. Затем они взяли под стражу «спекулянта» Радемахера и увезли его на машине, оставив нас дожидаться в тоннеле. У нас было такое чувство, что нам, как и при столкновении, в очередной раз повезло и мы опять легко отделались.

Я отвел фон Штейнена в город, и нам удалось найти номер в маленькой гостинице, битком набитой солдатами, девицами и беженцами. Из комнат доносился шум и гам. В вестибюле я столкнулся с пьяненьким негром, который вцепился в мой лацкан, с доверительной настойчивостью бормоча: «Lokos?»(Искаженное Lokus — уборная (разг. нем.)) Я показал ему дверь искомого помещения; он ее открыл, и попытался втащить меня за собой. К счастью, мимо проходила немецкая девица, она знала его и разрешила это недоразумение, объяснив ему его заблуждение. Оказалось, что он поджидал спекулянта по имени Лукас, с которым у него была назначена встреча. Гостиница была подозрительным местом, словно нарочно созданным для пера Петрония, там бурлила та лихорадочная, паразитическая жизнь, какая обыкновенно заваривается за счет побежденной стороны при участии местной закваски. Слава богу, фон Штейнен понемногу оправился; мы ушли в свой номер и заперлись на ключ.

Наутро я разыскал контору ландрата. Здесь тоже царила суматоха; коридоры были забиты беженцами из русской зоны. Секретарша заявила, что ни в коем случае не пропустит нас к ландрату; у него и без того дел по горло. Я передал ей маленькую записочку: «Участник вчерашнего неприятного происшествия». Меня тотчас же пригласили войти, он встретил меня как товарища по несчастью и спросил, что мне нужно. Я узнал, что Радемахер вместе с машиной был сдан на руки немецкой полиции. Двух-трех телефонных звонков было достаточно, чтобы развязать этот узел. Мне разрешили забрать Радемахера из переполненной тюрьмы, где он провел тяжелую ночь, конфискованная машина также была нам возвращена. Можно было продолжить путешествие с новыми удостоверениями.

В окрестностях Касселя, на границе английской зоны, у нас опять было несколько неприятностей. Повод обычно бывает самый пустяковый, но часто он чреват опасностью самых неожиданных последствий, вплоть до длительного заключения. Поэтому я до поры ограничусь своим садом, а свои поездки — такими местами, куда можно добраться на велосипеде.

[belkafoto.livejournal.com]

Кирххорст, 21 февраля 1946 г.

Поскольку мы не можем быть свободны от заблуждений, остается только пожелать, чтобы они сменялись не слишком часто. Так попросим же себе длинноволновых заблуждений. На их гребне корабли безопаснее достигнут гавани: церковные — на тысячелетних, государства — на вековых, отдельные индивиды — на семидесяти- и десятилетних.

С субботы на воскресенье у нас был капитан Коэн, военный врач английской армии. После так называемой «хрустальной ночи» брат Физикус[137] прятал его в своей берлинской квартире. Он принес нам множество вкусных вещей для нашего оскудевшего стола. Что бы ни говорили про евреев, но их нельзя обвинить в неблагодарности.

[belkafoto.livejournal.com]

Кирххорст, 2 марта 1946 г.

Скудные карточные нормы с каждым месяцем урезаются еще наполовину. Это смертный приговор для многих, кто раньше кое-как перебивался, особенно для детей, стариков и беженцев. Судя по газетам, многие в мире встретили этот голодный мор одобрительно. Одна коммунистическая газета во Франции придерживается такого мнения, что мы еще слишком хорошо живем, и выражает недоумение по поводу того, что наши дети еще ходят обутые.

Это на худой конец еще терпимо и приемлемо для разума, когда ты смирился с тем фактом, что мы проиграли войну и нужно платить долги. Менее приятны те соотечественники, которые воображают, будто они причастны к победе, хотя тут они на самом деле роковым образом заблуждаются.

Разговоры с такими посетителями напоминают мне времена единомыслия, когда они велись с обратным знаком. Тип уличаемого проходит через все системы, а вместе с ним и тип преследователя; взаимозаменяясь, они зачастую оказываются представленными в одном и том же лице. Если сегодня сюда придут русские, к чему многие уже готовятся, произойдет перераспределение ролей; на этой почве развивается мир политики.

[belkafoto.livejournal.com]

После Первой мировой войны в разных частях Германии было довольно много так называемых «фрайкоров» (добровольческих корпусов), которые взяли на себя задачи борьбы с большевистской опасностью. Добровольцев организовывали наиболее энергичные командиры рейхсвера и кригсмарине. В среде добровольцев были не только авантюристы и ландскнехты, но и много политических идеалистов, среди них оказался и Юнгер. После 1923 г. добровольческое движение постепенно сошло на нет под влиянием республиканских властей.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда я его слушал, то у меня создалось от него впечатление бледного восторженного человека, который не столько высказывал новые мысли, сколько высвобождал новые силы. Казалось, что не столько он владеет словом, сколько слово владеет им. Таким представляешь себе медиума, снедаемого овладевающими им силами. В его гороскопе должна была присутствовать луна; Муссолини, в отличие от него, принадлежал к солярному типу, он был гораздо ясней и прозрачней, а также более предсказуем. Как раз умники-то и просчитались в оценке Гитлера. У него было бледное, неопределенное лицо медиума. Его питала силой неопределенность, он фокусировал ее излучения и отражал, словно вогнутое зеркало; он был сновидцем. Впоследствии я увидел портрет его матери; он многое объясняет. Такие образы наводят на мысль о другой стороне, о потаенной демонической истории, которая никогда не будет написана. Очевидно, юность он провел в мечтаниях. Кубин сказал мне, указывая на близко расположенный Браунау: «Там, внизу, живет много людей, которые его знали. Но они не замечали в нем ничего особенного».

Мюнхен был благоприятной почвой для его первых шагов, более благоприятной, чем Берлин. Его население импульсивнее, и у них был опыт Советской республики. Я видел рабочих, уволенных солдат в серых суконных мундирах, ребят с теми лицами, какие писал Лейбль.[144] В город приходили люди, жившие в горах. Они внимали ему как зачарованные.

В таких местах речи воспринимаются не умом, они действуют как заклинания. Поэтому их не опровергают при помощи аргументов. Он не сказал ничего нового, ничего такого, чего бы до него не было сказано социал-демократами или националистами. Чувствовалось, что все это взято из третьих рук — у Дюринга, Лангбена, Лагарда, Люгера[145] и тому подобных. Но это не имело значения. Он выдвигал даже такие безумные предложения, как например то, чтобы правительство начало печатать фальшивые франки. Но все было полно внутренней энергии, во всем чувствовались какие-то мощные токи.

[belkafoto.livejournal.com]

Тогда меня охватило что-то другое, похожее на очищение. Непомерное напряжение четырех военных лет привело не только к поражению, но и к унижению. Раздробленная на кусочки, прорезанная коридорами, разграбленная, обескровленная страна оказалась обезоруженной в окружении хорошо вооруженных, опасных соседей. Это был страшный, серый сон. И вот поднялся незнакомец и сказал то, что нужно было сказать, и все почувствовали, что он прав. Он сказал то, что должно было сказать правительство, если не теми же словами, то хотя бы в том же смысле, выразить это по крайней мере своим отношением, даже молчанием. Он увидел брешь, образовавшуюся между правительством, и народом. Он решил ее заполнить.

То, при чем я присутствовал, было не ораторским выступлением, а стихийным событием. Инфляция зашла тогда, кажется, уже довольно далеко. Голод — великая сила, голодные массы — это хорошие слушатели. Помнится, как после окончания собрания по залу ходили люди с мешками, в которые мы опускали денежные купюры.

Andreas Paul Weber

[belkafoto.livejournal.com]

Пауль Андреас Вебер (нем. Andreas Paul Weber; 1 ноября 1893, Арнштадт — 9 ноября 1980, Шретстакен) — немецкий художник и литограф, известный карикатурист. Один из наиболее талантливых рисовальщиков и граверов своего поколения. Занимался политической карикатурой. За свою карьеру создал более 200 картин, более 1500 иллюстраций и около 3000 литографий.

Окончил среднюю школу в Арнштадте, а затем в течение короткого времени учился в Художественном училище в Эрфурте. В 1908—1914 гг. участвовал в молодёжном движении Юнг-Вандерфогель (Jungwandervogel) и даже совершил велосипедное турне через всю Германию. В это время появляются его первые литографии. Во время Первой мировой войны был призван в армию, создавал рисунки для солдатской газеты. Около 40 его ранних карандашных рисунков, гуашей и акварелей были опубликованы в то время в Лейпцигской иллюстрированной газете (Leipziger Illustrierte Zeitung). В 1920 женится на Тони Кландер (Toni Klander), с которой у них будет впоследствии пятеро детей. В начале 1920-х годов работает в разнообразных газетах, а уже в 1925 основывает собственный издательский дом Клан-Прессе (Clan-Presse). В 1927—1928 гг. сближается с коммунистическими кругами и с 1929 года начинает сотрудничать с журналом «Сопротивление» (Widerstand), в 1930 году став так же его соиздателем. В этом журнале появляется около 120 его рисунков, в которых не столько превозносится прусский социализм, сколько высмеиваются его главные «враги»: церковь, капиталисты, буржуазия, трусливые консерваторы итд. Так же критикует Гитлера как слишком «западного» и «римского» (то есть обладающего имперскими амбициями). В 1932 году вышел знаменитый памфлет Эрнста Никиша «Гитлер — погибель Германии» («Hitler — ein deutsches Verhängnis»). Неудивительно, что уже в декабре 1934 года, вскоре после прихода последнего к власти, журнал «Сопротивление» перестал печататься.

[belkafoto.livejournal.com]

Отношения Пауля Вебера с фашистским режимом были довольно сложными и совсем неоднозначными. С 1936 года он работает для Гамбургского объединения графиков, основанном бывшим социал-демократом Иоганном Бёзе (Johannes Böse). Эта организация не только публикует его гравюры и рисунки, но и устраивает в 1941 и 1943 годах его персональные выставки. В то же время в 1937 он был арестован Гестапо и в июле отправлен в концентрационный лагерь, откуда, правда, его уже в декабре того же годы освободили за недостатком улик, свидетельствовавших бы против него (в то время как Эрнст Никиш, арестованный в том же году, в 1939 получил пожизненный срок). Зиму 1938—1939 года Вебер проводит в Америке, но, по-видимому, из опасения за судьбу оставшейся в Германии семьи, отказывается туда эмигрировать. Он возвращается весной 1939 в Германию, где уже в следующем, 1940 году, был запрещен к публикации первый том сборника его работ.

В 1940 г. появляются его т. н. «Британские картины» (Britische Bilder), 48 из которых были опубликованы в 1943. Эти рисунки пришлись очень по душе нацистскому руководству и приняли участие в передвижной антибританской выставке «Англия — государство грабежа» («Raubstaat England»). В 1940 г. Вебер получает государственную премию в 1000 марок, присужденную лучшим политически ангажированным художникам. В том же году он проиллюстрировал книгу «Дух солдата» («Soldatengeist»), предисловие к которой было написано самим Гиммлером и которая разошлась стотысячным тиражом. В 1944 в журнале «Действие. Боевой листок для Новой Европы» («Die Aktion. Kampfblatt für das neue Europa») появляется его серия рисунков «Левиафан» («Leviathan»), направленная против сталинского режима и большевизма. Под конец войны был призван в армию и отправлен на Восточный фронт.

После войны Вебер продолжает работать в своей излюбленной резковатой манере, создавая картины и рисунки, главным действующим лицом в которых по-прежнему выступает страх, смерть, безумие и разрушение. Продолжает критиковать буржуазию и выступает против авангарда (рисунки: «Лошади», 1957, «Авангардисты», 1957). Несмотря на это, в 1955 году он получает приз земли Шлезвиг-Гольштейн за вклад в искусство, а в 1963 — медаль имени Ганса Тома.

[belkafoto.livejournal.com]

Глядя со стороны, можно этого не понять. Вот некто разорился ради женщины, которая, на наш взгляд, не отличается ни красотой, ни душевным богатством. Сектанты идут на костер за пустяковые различия. Восторженные последователи умирают за нелепую идею. В этом всегда есть что-то непостижимое.

Когда нечто подобное происходит рядом с нами, а мы не можем отказаться от позиции стороннего зрителя, критического наблюдателя, мы неизбежно оказываемся в сомнительной ситуации. Сомнительность состоит в этом случае не столько в ее опасности, которая неминуемо здесь присутствует, сколько в безучастном отношении. В таком положении обыкновенно говорят, что не нашлось ничего равноценного, что можно было бы противопоставить новой идее. На самом деле это означает не отсутствие другой, лучшей системы, которую можно было бы противопоставить той, что получила распространение, а отсутствие должной самоотверженности, систем всегда предостаточно, так что бери любую. Но дело в том, что она должна наполниться живой кровью. Так и в Германии можно было найти гораздо лучшее решение, чем то, которое предложил Гитлер, да мало оказалось решительных людей, готовых его отстаивать, кроме коммунистов. У них было много общего с Гитлером, а у Гитлера с ними, включая такое нововведение, как использование техники в методах политической борьбы, и ей суждено играть в будущем все более значительную роль.

Лена Крист

[belkafoto.livejournal.com]

Провел день за чтением. Лена Крист «Воспоминание лишней женщины» — в литературе это то же, что картины любителей в художественных салонах. Своеобразное впечатление, производимое такого рода дилетантизмом, служит одним из признаков убыли — чем больше стихийного начала, чем больше гениальности еще сохраняется в обществе, тем менее заметны в нем дети природы. На более позднем этапе творческая сила как таковая становится чрезвычайным явлением. Она воспринимается как странность, почти как клинический феномен. На нее так и слетаются врачи и психиатры, как это происходит вокруг современных святых, за которыми наблюдают при помощи специальных инструментов.

[belkafoto.livejournal.com]

Далее: Каплер. «Шесть лет в Суринаме», 1854 г., изд. Швейцербарта. Эту небольшую книжицу я особенно люблю и уже неоднократно перечитывал. Ее автор, немецкий коммерческий служащий, завербовался наемником в голландский иностранный легион и провел много лет в тропических джунглях. Достоинство книги состоит в том, что она содержит не только замечательные описания растений и животных, но также людей и их обычаев. Спокойный и ясный тон изложения составляет рамку, в которую заключена картина буйной тропической жизни. Кое-что напоминает картины Мериан,[152] побывавшей в этой стране на сто пятьдесят лет раньше. К этому следует добавить, что автор обладает большим чувством меры, переходящим даже в умеренность. Меня удивляет то, что я встретил эту книжку лишь в этом единственном экземпляре и никогда о ней ничего не слышал.

[belkafoto.livejournal.com]

Кирххорст, 11 февраля 1947 г.

По-прежнему держится стужа. Она не помешала одному гамбургскому мыслителю приехать ко мне, чтобы изложить свою космогонию, о которой мы уже беседовали в письмах.

Входит долговязый, сухопарый человек; его узкая голова покрыта рыжеватыми жидкими волосами. Глаза светятся ясной голубизной, но могут сфокусироваться только на том, что расположено на расстоянии не далее одной пяди от переносицы. Он прошел обучение кузнечному делу и потому, как сам сразу же предупредил, «не обладает большой ученостью». В Первую мировую войну он ведал оружейно-технической частью егерского батальона, во Вторую — работал в отделе испытания материальной части на одной из авиационных фабрик. Вот уже несколько лет, как он стал задумываться, живет задаром у сестры и разрабатывает свою систему.

Мы пьем кофе и болтаем; в комнате стоит приятное тепло. Затем усаживаемся как следует. На мое предложение: «Ну а теперь, давайте рассказывайте», — он достает из портфеля две стереоскопические модели, одна из которых представляет собой двойной тетраэдр, основания которого соединяются, образуя звезду Давида. Значит, он один из тех мыслителей, которые представляют свои идеи фигурально. У его модели есть свое название; он называет ее «фан» (Fahn). Существует множество таких «фанов», и для каждой главными метками являются две вершины тетраэдров и шесть углов звезды.

После того, как я изучил этот «фан», он стал посвящать меня в подробности:

[belkafoto.livejournal.com]

По сути дела, речь идет о госте, который постоянно возвращается, хотя и в различных индивидуальных воплощениях, и, участвует в строительстве то одной, то другой части великого вселенского здания. Когда-то резчик Масок открыл тайное общество «Эллинов»; оно правило миром. Большую роль в нем играли профессора, а также судьи и лица духовного звания. Знание, на котором основывалось их господство и которое они искусно скрывали, состояло в том, что Христос — это дьявол.

Доктр Цернер писал мне гениальные письма; однажды, когда у меня выдалось время, я назначил ему встречу в маленьком кафе на площади Лютцовплатц. Он сидел там один; когда я с ним поздоровался, на меня как-то странно посмотрели официанты. Я увидел перед собой бледного, нервного человека, его глаза отличались слишком большими зрачками, окруженными красивой голубой радужкой. Он тотчас же принялся оживленно говорить; его речь отличалась колебательной пульсацией, в которой перемежались слабость воли и сильные волевые порывы.

Он изобрел такую технику захвата власти, которая должна была начаться с пушечного выстрела в рейхстаге, и была так же непогрешима, как арифметический пример. Впрочем, он знал, что окружающие сомневаются в его душевном равновесии, и принимал это в расчет.

«Как видите, этот план необычаен даже с рациональной точки зрения. А если еще за ним буду стоять я, с моей шизофренией, тут уж вообще не поможет никакое сопротивление».

[belkafoto.livejournal.com]

Вскоре после этой беседы Луиза ввела ко мне гостя, молодого человека, в котором, кроме броской прически, не заметно никаких странностей. Мы садимся, и разговор сразу же заходит о политике. Я уж было испугался, что вот сейчас он начнет со мной толковать о том, почему он пошел или не пошел за Гитлером, но он высказывает совершенно здравые мысли. Во всяком случае не самое глупое, что вообще можно услышать. Политика, по его мнению, стала чересчур динамичной, чересчур зависит от чистой воли и движимых ею персонажей. Она перестала опираться на такие стабильные формы, как, например, семья, и тем самым перекрывается доступ для великих сил, находящихся за пределами человеческой власти, как, например, для удачи. Политика стала абстрактной и безжизненной; нужно вновь обратиться к простым, испытанным средствам.

— Это хорошая мысль. Но как же нам, отдельным людям, бороться с таким большим злом?

— Можно, к примеру, вернуться к барочной политике. Хотя бы при помощи браков.

— Возможно, это было бы разумнее, чем планы всех тех, кто занимается атомной бомбой. А вы уже думали о практическом применении?

— А как же! У меня есть сестра, ей только что исполнилось шестнадцать лет. Она очень красива.

— Вас можно поздравить.

— Да. А у Иосифа Сталина как раз есть сын, ему сейчас двадцать семь лет. С этого бы и начать!

— А что об этом думает барышня?

— Она прислушивается к моему совету.

— Понятно. Значит дело теперь за согласием Сталина.

— Вот потому-то я к вам и пришел. Если бы вы написали ему письмо…

— Но вы же знаете, что Сталин раньше грабил почтовые кареты.

— Не стоит обращать внимание на мелочи.

— Хорошо, я займусь этим вопросом.

Мериан Мария Сибилла

[belkafoto.livejournal.com]

Мериан Мария Сибилла (1647–1717), немецкая художница, натуралист, гравер и издатель. Совершила путешествие в Суринам (1699–1701). Первооткрывательница мира насекомых Южной Америки (книга «Метаморфозы суринамских насекомых», 1705). Ценнейшую часть изданий, коллекций и акварелей Мериан приобрел Петр I для музеев и библиотек России.

Maria Sibylla Merian

[belkafoto.livejournal.com]

Мари́я Сиби́лла Ме́риан (нем. Maria Sibylla Merian; 2 апреля 1647, Франкфурт-на-Майне, Германия — 13 января 1717, Амстердам, Нидерланды) — немецкая художница и гравёр времён барокко, энтомолог.

Мария Сибилла Мериан была дочерью швейцарского гравёра Маттеуса Мериана Старшего, работавшего в Германии, и его второй жены Сибиллы Хайн.

Фактически образованием и воспитанием Марии Сибиллы занимался второй муж ее матери — голландский художник Марель, который первым заметил талант падчерицы и стал учить ее рисованию.

В своих произведениях оставила нам совершенные изображения цветов, фруктов и животных. Работала также как книжный иллюстратор. После обучения живописи и гравюре у мастеров «цветочных» натюрмортов Якоба Марелла и Абрахама Миньона жила и рисовала вместе со своим мужем, немецким художником Иоганном Андреасом Графом в Нюрнберге и Амстердаме.

В нюрнбергский период Мария Сибилла создала невыгорающие и водостойкие красители и в своей мастерской начала расписывать скатерти. Украшенные цветами, птицами, травами, деревьями изделия прекрасно смотрелись с обеих сторон ткани и, благодаря свойствам красок, не смывались при стирке и не выгорали на солнце.

[belkafoto.livejournal.com]

В 1674 году Мария Сибилла приступает к систематическому исследованию насекомых. Обнаружив, что все в мире подвержено неожиданным превращениям, начинает готовить работу «Книга о гусеницах».

В 1677 году по просьбам жительниц Нюрнберга научить их искусству вышивания Мария Сибилла издала в типографии отца альбом с собственными иллюстрациями — пособие цветочных узоров, так называемый флорилегиум «Книга цветов» с раскрашенными ручным способом гравюрами цветов.

В 1685 году поселилась с двумя дочерьми в лабадистской общине — одной из многочисленных сект, порожденных Реформацией. Пребывание в замке Валта на западе Нидерландов использовала для углубления своего образования.

В 1699—1701 годах совершила поездку в Суринам, в ходе которой наблюдала и описывала местную флору и фауну. За два года пребывания в Суринаме собрала богатую коллекцию насекомых, гусениц, бабочек, долгое время являвшуюся наиболее полным энтомологическим обозрением по Южной Америке.

В 1705 г. издала книгу «Metamorphosis insectorum surinamensium», посвящённую суринамским насекомым.[1]

Умерла в 1717 году в Амстердаме после двух лет тяжёлой болезни.

Дочь: Доротея Мария Генриетта Гзель (1678-1743), художница, жена Гзеля.

[belkafoto.livejournal.com]

25 февраля 1980 г. в Суринаме был совершён военный переворот. Он был организован 34-летним старшим сержантом Дези Баутерсе (тренером армейской баскетбольной команды), с помощью ещё 15 сержантов. Баутерсе стал править Суринамом как диктатор, глава созданного им Национального Военного Совета (присвоив себе воинское звание подполковника — высшее в суринамской армии). Он распустил парламент, отменил конституцию, ввёл в стране чрезвычайное положение и создал специальный трибунал, который рассматривал дела членов прежнего правительства и предпринимателей.
Баутерсе провозгласил «программу морального оздоровления суринамской нации». Несколько деятелей прежнего правительства были казнены. В ответ на это Нидерланды прекратили оказывать финансовую помощь Суринаму. Тем временем Баутерсе стал национализировать промышленность Суринама. После этого в Суринаме возникли большие экономические трудности (производство продукции резко снизилось), начались забастовки и акции протеста населения.

В 1986 г. в Суринаме началась партизанская война против режима Баутерсе. Её организовал Ронни Брюнсвийк, один из 15 сержантов, участвовавших в перевороте под руководством Баутерсе. Брюнсвейк после переворота не был повышен в звании, поэтому он, будучи мароном («лесным негром»), обвинил режим Баутерсе (креола-мулата) в расизме и создал из «лесных негров» партизанскую армию, активно действовавшую на востоке Суринама.

В 1987 г. Баутерсе согласился на восстановление конституции и проведение выборов, на условии, что он остаётся главой вооружённых сил Суринама.

В 1990 г. Баутерсе вновь сверг избранное правительство, однако в 1991 г. разрешил провести новые выборы и перестал быть правителем Суринама. С тех пор Суринамом управляют коалиционные правительства. Экономическая ситуация в Суринаме улучшилась в результате диверсификации хозяйства и разработки месторождений нефти.

Maria was born

[belkafoto.livejournal.com]

Maria Sibylla Merian's father, the Swiss engraver and publisher Matthäus Merian the Elder, married her mother, his second wife, Johanna Sybilla Heyne, in 1646. Maria was born within the next year in 1647, making her his 9th child. Her father died in 1650, and in 1651 her mother remarried Jacob Marrel, the flower and still life painter. Marrel encouraged Merian to draw and paint. While he lived mostly in Holland, his pupil Abraham Mignon trained her. At the age of thirteen she painted her first images of insects and plants from specimens she had captured.[4] Early on, she had access to many books about natural history.[5] Regarding her youth, in the foreword to Metamorphosis insectorum Surinamensium, Merian wrote:[6]

I spent my time investigating insects. At the beginning, I started with silk worms in my home town of Frankfurt. I realized that other caterpillars produced beautiful butterflies or moths, and that silkworms did the same. This led me to collect all the caterpillars I could find in order to see how they changed.

[belkafoto.livejournal.com]

In May 1665, Merian married Marrel's apprentice, Johann Andreas Graff from Nuremberg; his father was a poet and director of the local high school, one of the leading schools in 17th-century Germany. In January 1668, she had her first child, Johanna Helena, and the family moved to Nuremberg in 1670, her husband's home town

In 1690, Merian's mother had died. A year later, she moved with her daughters to Amsterdam. In 1692, her husband divorced her. In Amsterdam the same year, her daughter Johanna married Jakob Hendrik Herolt, a successful merchant on Surinam, originally from Bacharach. The flower painter Rachel Ruysch became Merian's pupil.[14] Merian made a living selling her paintings.[7] She and her daughter Johanna sold flower pictures to art collector Agnes Block. By 1698 Merian lived in a well-furnished house on Kerkstraat.[15]

Suriname and return to Netherlands

Merian arrived on 18/19 September in Surinam, and met with the governor Paulus van der Veen. She worked for two years,[17] traveling around the colony and sketching local animals and plants. She recorded local native names for the plants and described local uses.[4]

Unlike other Dutch naturalists, Merian was not employed by a commercial enterprise or corporation. But her journey was partly financed by the directors of the Dutch West India Company.[18]

[belkafoto.livejournal.com]

Отправляюсь в лес при скрипучем морозе. На обратном пути встречаю молодого Гауштейна возле его мастерской; он радостно машет мне, чтобы я зашел. Он подстрелил на торфяном болоте дикого кабана; эти животные сильно размножились. На выскобленном добела столе красуется спинка, рядом хлеб и масло; мы рьяно принимаемся за угощение. Еда — барская, нежная передняя часть спинки подсвинка, едва нагулявшего шестьдесят фунтов веса. Хлеб и масло тоже превосходные, домашнего приготовления. Мне невольно вспоминается замок Анэ, принадлежавший Диане де Пуатье, где я видел прекрасную картину, на которой была изображена богиня Луны с обнаженной грудью. В столовой над камином я увидел там гордую надпись: «На этом столе не бывает покупных блюд».

[belkafoto.livejournal.com]

Отправляюсь в лес при скрипучем морозе. На обратном пути встречаю молодого Гауштейна возле его мастерской; он радостно машет мне, чтобы я зашел. Он подстрелил на торфяном болоте дикого кабана; эти животные сильно размножились. На выскобленном добела столе красуется спинка, рядом хлеб и масло; мы рьяно принимаемся за угощение. Еда — барская, нежная передняя часть спинки подсвинка, едва нагулявшего шестьдесят фунтов веса. Хлеб и масло тоже превосходные, домашнего приготовления. Мне невольно вспоминается замок Анэ, принадлежавший Диане де Пуатье, где я видел прекрасную картину, на которой была изображена богиня Луны с обнаженной грудью. В столовой над камином я увидел там гордую надпись: «На этом столе не бывает покупных блюд».

Шнапс здесь тоже свой, самогонный, его готовят при лунном свете в канистрах из-под бензина; в зеленоватой жидкости плавают свекольные волокна. Это — опасное вещество, в котором бродят силы земли. Под охотничьи рассказы и разговоры про торфяное болото постепенно исчезает жаркое, бутыль тоже пустеет, и на столе появляется новая. Гауштейн закуривает трубку с табачком-самосадом и принимается петь, к нам подсаживается его жена и тоже подпевает.

Du kannst es nicht ahnen,
Du munteres Rehlein du,
Daß so ein Wilddieb
Dir stiehlt das Herz im Nu.

Ты и знать не знаешь, /Резвая косуля,/ Что найдется на тебя браконьер /И вмиг похитит твое сердце.()

Я и не заметил, как пролетело пять часов. Наконец, настало время, когда пора все-таки собираться восвояси; славный был вечерок. На дворе давно уже стемнело; я чувствую, как напиток начинает на меня действовать. На лужайке развешено белье; оно промерзло насквозь и звенит на ветру.

[belkafoto.livejournal.com]

Книги, написанные так концентрированно, что во время чтения приходится делать перерывы. Нужна передышка, нужно выйти из комнаты, выйти из дома. Иначе от этого чтения сгоришь, истаяв, как зажженная свеча.

Впрочем, иногда такое случалось со мной и от общения с людьми. Мне требовалось иногда выйти за дверь под предлогом, будто мне что-то понадобилось в соседней комнате, и немного побыть там одному.

фон Леере

[belkafoto.livejournal.com]

Кирххорст, 25 августа 1947 г.

Утром объявился посетитель, не пожелавший назвать внизу свое имя; это был доктор фон Леере.[161] Сейчас он по поддельным документам работает у англичан переводчиком и рассказал, что отправил жену и дочь в Испанию, чтобы спасти их от «красных бестий». Он собирается и сам последовать туда за ними. Мне вспомнилось, что нечто подобное он описывал мне еще в 1933 году в Штеглице, правда, тогда он говорил об этом как о маловероятной возможности. В настоящее время существует особая ветвь эмиграции, в которой происходит постоянная текучка персонала, однако она есть и сохраняется: это эмиграция через Испанию в Аргентину.

Я нашел его непоколебимым в своих воззрениях и потому отвлек от политической темы. Мы разговаривали о соотношении языка и логики, он отметил как особенно точный инструмент турецкий язык. Например, в нем есть целые классы глагольных форм для различения достоверных и недостоверных слухов.

Леере — лингвистический гений. У людей этого склада, как у певцов и пианистов, обширное поле деятельности. Он особенно увлекается японцами, чей язык и историю основательно изучил.

Леере Иоганн фон (1902–1965)

[belkafoto.livejournal.com]

Леере Иоганн фон (1902–1965) — немецкий писатель и публицист. В 1929 г. примкнул к НСДАП. После 1933 г. некоторое время был редактором нацистского журнала «Wille und Weg», был доцентом Берлинской высшей школы политики, членом нацистского «Объединения немцев за границей». В 1936 г. получил профессуру по истории в Йенском университете, После войны, опасаясь преследований, бежал сначала в Аргентину, затем перешел в ислам и поселился в Каире.

Johann von Leers

[belkafoto.livejournal.com]

Йоханн фон Леерс (Омар Амин) (нем. Johann von Leers, 25 января 1902, Карбов-Фитлюббе, Мекленбург — 5 марта 1965, Каир) — немецкий профессор-антисемит, работавший у Йозефа Геббельса, при правительстве Перона в Аргентине и в Египте времён Насера.

В 1945 г. скрылся в Италии, прожив там в общей сложности пять лет. По другой версии, был интернирован американскими войсками, однако уже в 1946 г. бежал и скрывался в британской оккупационной зоне близ Бонна. В 1950 г. через Гамбург эмигрировал в Аргентину, где работал директором издательства «Дюрер» в Буэнос-Айресе и редактировал нацистский журнал «Путь». В 1955 г. навсегда покинул Аргентину и обосновался в Египте.

В Египте становится политическим консультантом при Информационном Отделе под руководством Мухаммада Нагиба. Леерс продолжает специализироваться на «еврейском вопросе», став со временем ключевой фигурой в развёртывании по всему Ближнему Востоку антисемитской и антиизраильской пропаганды.

Принял ислам и сменил имя на Омар Амин. Был близким другом и соратником верховного муфтия Иерусалима шейха Мухаммада Амина аль-Хусейни.

В первой же декаде своей легислатуры западногерманское правительство объявило фон Леерса военным преступником и потребовало его экстрадиции из Египта, на что был получен отказ. В 2013 г. стало известно, что в 1957—1961 гг. Леерс сотрудничал с БНД (псевдонимы — Наци-Эми, Ханнес).

[belkafoto.livejournal.com]

Интересные факты

Младший брат Иоганна фон Леерса, Курт Матиас фон Леерс (1912—1945) — теолог, кандидат в римо-католические священники Оснабрюкской епархии. В ноябре 1942 г. был арестован гестапо во Франкфурте-на-Майне по подозрению в членстве в Ордене иезуитов и полгода (февраль-август 1943 г.) провел в концлагере Дахау. Попытки старшего брата принудить его отказаться от веры, чтобы облегчить свою участь, не возымели успеха. Умер от туберкулеза в Тодтмосе, почитается Католической церковью как мученик.
Ассистенткой Леерса в Йене была искусствовед Ингеборга Майнхоф (1909—1949) — мать Ульрики Майнхоф.
После смерти Леерса его тело было за государственный счет доставлено в ФРГ, где было похоронено в Шуттервальде по мусульманскому обычаю.