причине ее природной брезгливости

[arbeka]

((Несколько лет Фрейд, как до него - Маркс, добивался руки и прочих прелестей Марты. И вот, жена находится в не-посредственной доступности. А сексуального счастья все нет и нет.))
.................

"Тем временем, в июле 1893 года, Марта родила пятого ребенка. Фрейд отправил ее отдыхать в дачный поселок Рейхенау, а сам в сопровождении Оскара Рие направился в расположенный в Восточных Альпах Заммеринг. Здесь Фрейд и Рие предприняли увлекательный двухдневный пеший поход по горе Ракс и 19 августа оказались в уютной гостинице «Отто Хаус». Если верить Фрейду, дочь владельца местной таверны, которую он назвал Катариной, узнав, что он врач, сама подошла к нему и пожаловалась на приступы, во время которых у нее возникали шум в ушах, головокружения и она начинала задыхаться. Одновременно у нее возникали приступы страха из-за того, что кто-то может напасть на нее сзади, а временами перед ней возникало некое «страшное лицо» — лицо ее «дяди».

И вновь, расспросив девушку, Фрейд пришел к выводу, что причиной ее недомогания явилась сексуальная травма. Это предположение подтвердилось: как оказалось, однажды она видела, как «дядя» занимался любовью с ее кузиной, а затем пытался совратить и ее, так что она почувствовала «прикосновение части ее тела». «Надеюсь, наша беседа пошла на пользу этой молоденькой девушке, так рано познавшей сексуальные переживания», — подытоживает Фрейд этот случай в «Этюдах об истерии» (1895).

Благодаря всё тому же Питеру Суэйлзу[95], мы сегодня знаем, что на самом деле Катарину звали Аурелия Кроних, а в качестве ее совратителя выступал отнюдь не дядя, а отец.

И вновь, когда сталкиваешься с реальными деталями истории Катарины, возникает немало вопросов. И самый главный из них связан с тем фактом, что не успел Фрейд познакомиться с Катариной, как в гостинице… появилась Марта. «Вдруг кто-то вошел совершенно раскрасневшийся в этот жаркий день, и я некоторое время смотрел на эту фигуру, пока не узнал в ней собственную жену», — пишет Фрейд. Марта настояла на том, чтобы они несколько дней провели вместе, и Фрейд почувствовал, что «не вправе лишить ее этого удовольствия».

Согласитесь, после этого сама собой возникает мысль, что Фрейд отправился в Альпы отнюдь не только ради увлекательных пеших прогулок, но и для неких иных приключений. В связи с этим не исключено, что это не очаровательная дочка хозяина отеля обратилась к нему за помощью, а Фрейд сам начал ухаживать за девушкой, обещая помочь ей в «познании самое себя». Видя, что дело принимает серьезный оборот, Рие позвонил Марте — и та, оставив детей на кормилицу, примчалась «спасать семью», несмотря на то что никогда не любила горы.

Причины же, которые могли побудить Фрейда обращать внимание на других женщин, по мнению Ферриса, следует искать в его крайней неудовлетворенности сексуальной жизнью. Напомним, что в течение этих лет Марта рожала практически одного ребенка за другим. Так как в личной библиотеке Фрейда были обнаружены сразу три брошюры, посвященные контрацепции, выпущенные в 1882–1884 годах, то очевидно, что эта проблема его крайне волновала. При этом Фрейд, как известно, отвергал презервативы, будучи убежден, что с ними мужчина теряет остроту ощущений, а прерванный половой акт считал — и не без оснований — причиной возникновения мужских неврозов. Видимо, он предложил Марте пользоваться женскими контрацептивами вроде маточного кольца, но та это отвергла. Тогда Фрейд, по Феррису, попытался реализовать с Мартой свою давнюю эротическую фантазию об оральном сексе, но и это Мартой было отвергнуто как по причине ее природной брезгливости, так и потому, что она считала такой способ «извращением»[96]. После рождения пятого ребенка супруги решили вообще воздерживаться от интимной близости, и именно в это время и состоялась встреча Фрейда с Катариной.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Однако внимательный анализ сочинений Фрейда наводит на другую мысль, которую до сих пор почему-то боятся озвучивать исследователи. Во всяком случае, автору этих строк кажется, что главной сексуальной фантазией, мучившей Фрейда, была фантазия об анальном, а не об оральном сексе. Отсюда — и многие его сны, и такой интерес к «анальной эротике», и явное преувеличение ее значения.

Надо заметить, что анальный секс в тот период в Европе, и особенно во Франции, практиковался многими супружескими парами в качестве метода контрацепции. Это, разумеется, вызывало многочисленные споры о «нормальности», «законности» и прочих аспектах такого рода сношения. В середине 1880-х годов, в тот самый период, когда Фрейд стажировался у Шарко, профессор Л. Мартино читал свои лекции по гинекологии, в одной из которых делал особый акцент на распространенность анального секса во французских семьях.

«Прежде всего, прошу вас помнить, — писал профессор Мартино, — что содомия (анально-генитальные контакты) встречается преимущественно у замужних женщин. Потому ли это, что женщина не понимает унизительности этого акта, или же она уступает нахальству и насилию, или же, наконец, подвергается ей добровольно из ревности и страха, что муж, ради насыщения своих извращенных половых вкусов, обратится к мужской или женской проституции».

Предположение Михаила Штереншиса, что Фрейд посещал лекции Мартино или, по меньшей мере, читал их, выглядит вполне убедительно[97]. Не исключено, что подобные фантазии мучили Фрейда давно, еще в период его увлечения Жизелой, и зарождались они при его знакомстве с Библией и комментариями к ней, где не раз упоминалось о такой близости между мужчиной и женщиной. Правда, во всех случаях данный вид соития трактуется как ненормативный, запретный и даже преступный, но вряд ли атеист Фрейд считал его таковым. И не эту ли нереализованность своих фантазий имел в виду Фрейд, когда говорил, что он всегда был за большую сексуальную свободу, но его личная сексуальная жизнь всегда была скромнее, чем ему хотелось бы?

[belkafoto.livejournal.com]

Как бы то ни было, в этот период Фрейд (как на своем опыте, так и на опыте некоторых своих пациентов) всё больше и больше утверждается в мысли, что определяющим началом в жизни человека является именно его сексуальная жизнь. Нарушение ее нормального течения, неудовлетворенность ею являются основной причиной как неврозов, так и, возможно, многих других заболеваний.

Показательно, что именно в 1893–1894 годах, то есть в период, когда они с Мартой решили воздерживаться от интимной близости, Фрейд начал жаловаться на боли в сердце и на «невроз тревожности», проявлявшийся в состоянии подавленности и в приступах паники. В это же время он всё чаще пишет Флиссу о том, что ему, возможно, предстоит умереть молодым, пытается вычислить дату своей возможной смерти с помощью различных каббалистических приемов (отсюда следует, что уже в тот период Фрейд был знаком с основами каббалы); высказывает опасение, что проживет в лучшем случае до пятидесяти двух лет — возраста, который, согласно еврейской традиции, считается критическим для мужчины.

В разговоре с Брейером Фрейд высказал опасение, что у него хронический миокардит. Когда же Флисс предположил, что речь идет об обычном неврозе и стенокардии (что, вероятно, соответствовало действительности), то Фрейд решил, что друг скрывает от него его истинный диагноз. Это лишь еще раз показывает, насколько мнительным был он в то время. Беспокоясь о своем здоровье, Фрейд в апреле 1894 года даже решил последовать совету Флисса и бросить курить. Почти три недели он провел «без горящих предметов во рту», но затем решил, что жизнь без сигар — это вообще не жизнь, и снова вернулся к вредной привычке.

[platonicus.livejournal.com]

В познании (чего?) самой себя. Самоё - это вин. пад. ("Она познавала себя самоё").

Самоё - это вин. пад

[belkafoto.livejournal.com]

Если книжка поздняя (серия "ЖЗЛ"), то не удивлюсь, если на редактора денег не хватило.

Автор родился на Украине. Баку поменял на Израиль. Как у него с иностранным русским - не знаю.

[belkafoto.livejournal.com]

В истории взаимоотношений с Брейером проявилась та отрицательная черта характера Фрейда, на которой сделал особый акцент Олег Акимов: он, по сути дела, ни с кем не мог поддерживать длительных дружеских отношений. Почти все его друзья на определенном этапе превращались в ненавистных и презираемых врагов. Фрейд увлекался новым знакомством, едва ли не влюблялся в очередного нового друга, интенсивно общался с ним, но затем охладевал к этому человеку и находил следующий объект для дружбы. Да и могло ли быть иначе у человека, страдавшего неврозом самоненависти, то есть у человека, который в первую очередь ненавидел самого себя и был врагом самому себе?! Но еще хуже Фрейд относился к тем друзьям, которые осмеливались подвергнуть сомнению его суждения. Дело в том, что, породив ту или иную идею, Фрейд нередко уверовал в ее истинность со всей страстью религиозного фанатика, и его ненависть к сомневающимся была сродни ненависти такого фанатика к еретикам или иноверцам. Ему нужен был постоянный «подогрев извне», некий враг, которому он мог бы противостоять и на которого мог проецировать собственные слабости и недостатки. Именно так всё происходило и с Йозефом Брейером.

[belkafoto.livejournal.com]

Судя по всему, природа сновидений, их тайные механизмы занимали его уже давно, возможно даже с отрочества (не исключено, что Фрейд записывал свои сны в тех самых дневниках, которые впоследствии уничтожил).

Этот интерес явно усилился после того, как он всё шире стал использовать метод свободных ассоциаций и пациенты всё чаще стали делиться с ним содержанием своих сновидений. Весной 1895 года он сообщает Флиссу, что несколько недель спал на очень жесткой кровати, а когда наконец у него появился новый удобный матрас, то ему стали сниться очень яркие сны. В марте 1895 года он рассказывает Флиссу о том, как племяннику Брейера Руди, которому было очень тяжело вставать по утрам, приснился сон о том, что он уже на работе — и Руди с чистой совестью продолжил спать. Не нужно долго думать, чтобы понять: этот сон полностью подпадает под теорию Фрейда о том, что наши сны всегда показывают исполнение наших желаний.

[belkafoto.livejournal.com]

В то же время со сном об инъекции Ирме всё далеко не так ясно, как это рисует Фрейд — особенно если следовать его же теории. Во-первых, биографы до сих пор толком не знают, кто такая Ирма. Предположения высказываются самые различные — некоторым мнится, что под Ирмой скрывается Берта Паппенгейм, другие называют Эмму Экштейн, что выглядит куда правдоподобнее; третьи — Анну Лихтгейм, единственную дочь любимого учителя Фрейда Самуэля Хаммершлага. Но еще более любопытна версия о том, что на самом деле речь идет о путаном сновидении (если Фрейд, конечно, его не придумал), в котором Ирма — это сначала Экштейн (перед которой Фрейд, с одной стороны, чувствовал вину, а с другой — боялся упреков в непрофессионализме), а затем — его жена Марта.

Последняя версия всё меняет. Упрек Ирме за то, что она «не приняла его „решения“», — это упрек Марте в том, что она отказалась пользоваться оральным или каким-либо другим «безопасным» видом секса, чтобы предохраняться от беременности. «Если у тебя есть боли, то в этом виновата только ты сама», — говорит Фрейд во сне Ирме, имея в виду, что Марта сама виновата в своей шестой беременности. Далее следует просьба к Ирме открыть рот, чтобы он мог посмотреть ее горло, а та слегка противится этому — как Марта противилась оральному сексу. Белый налет в горле, при такой трактовке, — это, безусловно, сперма, символ исполнения желания. «Ничего, у нее будет дизентерия, и яд выделится» — это уже фраза о грядущих родах. Фрейд явно не рад грядущему появлению шестого ребенка и считает, что это событие отравит им жизнь.

обвиняя отца Г. де Б. во лжи

[belkafoto.livejournal.com]

В октябре 1895 года он пишет Флиссу, что наконец-то напал на след этой первопричины: по его мнению, она всегда вызывается первым сексуальным опытом человека, полученным им еще до достижения половой зрелости. Если этот опыт сопровождался страхом и отвращением, то он приводит затем к истерии, если удовольствием — к неврозу.

Одной из пациенток, на основе чьих симптомов Фрейд выстраивал эту свою теорию, была кузина Флисса, которую принято обозначать как «Г. де Б». Она страдала от экземы вокруг рта, нервного тика в виде сосательного движения губ и во время беседы поведала Фрейду, что в детстве испытывала затруднения с речью, словно у нее была каша во рту. На основе этого Фрейд пришел к выводу, что в детстве отец принуждал ее к оральному сексу, о чем она не помнит или, точнее, не желает помнить.

Услышав это, Г де Б. потребовала от отца объяснений, но тот клятвенно всё отрицал. Девушка предпочла поверить отцу, но Фрейд продолжал настаивать на своей версии, обвиняя отца Г. де Б. во лжи, а саму девушку — в нежелании признать правду (Фрейд поведал об этой истории Флиссу 3 января 1897 года, но из текста письма ясно, что он начал заниматься случаем Г. де Б. задолго до того). Противники Фрейда видят в этой истории яркое доказательство как его деспотичности, так и того, что он попросту вкладывал в головы своих пациентов нужные ему идеи.

[belkafoto.livejournal.com]

«Я вижу, что, став врачом, ты стремился к своему идеалу — понять человека с помощью физиологии; я же втайне надеюсь тем же путем достичь другой цели — философии. Я стремился к этому с самого начала, даже когда еще не понимал своего места в мире», — писал Фрейд.

Эти слова — лучшее доказательство того, что Фрейд лгал (можно, конечно, сказать, «кокетничал»), когда утверждал, что никогда не интересовался философией, не понимал работ философов, а потому выход на глобальные философские проблемы через психоанализ оказался для него самого неожиданным. Разумеется, большинство его биографов догадывались об этой лжи, но до публикаций писем Флиссу у них не было тому доказательств.

[belkafoto.livejournal.com]

Пол Феррис, безусловно, прав, когда подвергает сомнению научную добросовестность Фрейда при подготовке этой лекции и вышеназванных статей. Он справедливо полагает, что за семь-восемь месяцев Фрейд попросту не мог физически уложиться в детальное изучение всех приводимых им девятнадцати или даже пятнадцати случаев, особенно если учитывать его утверждение, что на каждого пациента он потратил порядка ста часов работы. Утверждение, что данные о сексуальной этиологии истерии можно добыть только с открытым им методом психоанализа (причем, в чем именно заключался сам метод, тогда было вообще неясно), делало теорию Фрейда совершенно бездоказательной и превращало из науки в своего рода религию. Его заявления о том, что пациент сопротивляется извлечению воспоминаний о совращении и из него их надо «вытаскивать» или даже наводить его на нужные мысли, невольно вели к выводу, что если Фрейд и не придумывал сам истории своих пациентов, то внушал им нужные ему версии. Что, если учесть, что он работал с психически неустойчивыми натурами, было не так уж и сложно…

[belkafoto.livejournal.com]

Цифры в этих исследованиях варьируют, но при этом безусловным остается одно: дети и в самом деле часто становятся жертвами сексуальных домогательств со стороны взрослых. Причем в большинстве (порядка 75 процентов) случаев в качестве «нападающей стороны» выступают люди из их близкого окружения: отцы, старшие братья и другие родственники, а также педагоги, друзья семьи и т. п.

[belkafoto.livejournal.com]

Марту разглагольствования мужа о детской сексуальности, похоже, пугали еще больше, чем венских профессоров. И уж тем более она категорически воспротивилась проведению Зигмундом каких-то экспериментов и наблюдений над собственными детьми. Пропасть между ними росла и еще больше усилилась с улучшением жилищных условий, когда Фрейд занял освободившуюся внизу еще одну квартиру и стал принимать пациентов на первом этаже. Теперь он общался с Мартой и детьми только во время традиционных обедов, а вечера и часть ночи посвящал написанию статей и писем Флиссу. В то же время он, безусловно, был благодарен Марте за то, что она сняла с него все бытовые проблемы и была образцовой женой и хозяйкой. Знакомые Фрейдов вспоминали, что по утрам она выдавливала пасту на зубную щетку Фрейда — чтобы ему не надо было тратить время на подобные «усилия».

чтобы ее лизали и так далее?

[belkafoto.livejournal.com]

6 декабря 1896 года он сообщает Флиссу о пациентке, которая извлекла из своего подсознания воспоминание о сексуальной сцене, которая произошла, когда ей было четыре года. «Ее отец, охваченный сексуальным возбуждением, лизал ноги кормилицы». В письме 17 декабря он явно приближается к идеям об анальной эротике: «Поверишь ли, но нежелание пациента пить пиво и бриться объясняется воспоминанием, в котором няня сидит с оголенными ягодицами в неглубоком тазу с пивом, чтобы ее лизали и так далее?»

[belkafoto.livejournal.com]

Наконец, в феврале он пишет Флиссу уже упоминавшееся однажды в этой книге письмо, в котором называет своего покойного отца «старым извращенцем», «виновным в истерии моего брата и нескольких младших сестер». Нам остается лишь повторить, что совершенно непонятно, насколько это предположение Фрейда соответствовало действительности, а если и соответствовало, откуда он об этом узнал. Предположение Пола Ферриса о том, что ему могла рассказать об этом после похорон одна из сестер, звучит правдоподобно, но бездоказательно. Феррис дальше напоминает о сне, который приснился Фрейду после похорон и в котором он увидел в парикмахерской надпись «Будьте добры, закрывайте глаза!». По известной среди психоаналитиков гипотезе, таким образом во сне отразилось желание Фрейда «закрыть глаза» на совершенный отцом инцест.

[belkafoto.livejournal.com]

Впрочем, у этой истории может быть и совершенно другая подоплека. Не исключено, что именно на рубеже 1896 и 1897 годов отношения Фрейда с Минной Бёрнейс переступили ту грань, за которой заканчиваются обычные отношения между свояком и свояченицей. С точки зрения еврейского закона (с которым Фрейд был, безусловно, знаком) интимные отношения с сестрой жены при жизни последней являются такой же «мерзостью», как и все остальные виды инцеста, включая отношения между родителями и детьми. Таким образом, переспав с Минной, Фрейд не просто изменил жене, но и совершил тяжелое сексуальное преступление, свидетельствующее — для него лично — об извращенности его натуры. Возможно, этим и объясняется его мрачное настроение в тот период. В поисках самооправдания он и придумывает с начала версию о том, что извращенцем был его отец, а затем, как и многие легко поддающиеся самовнушению натуры, сам уверился в этой версии.

Впрочем, и это не более чем версия.

[belkafoto.livejournal.com]

Терзаемый сомнениями и «интеллектуальным параличом», Фрейд уезжает на отдых в Зальцбург… вместе с Минной. Затем он возвращается в Вену, чтобы установить памятник на могиле отца, и, наконец, едет к Марте и детям в Аусзее, а оттуда в августе отправляется с Мартой в Италию — видимо, в качестве компенсации за поездку с Минной в Зальцбург. В начале сентября, когда у Марты начались месячные, Фрейд с братом Александром и новым знакомым, доктором Феликсом Гаттелем предпринимает давно вожделенное путешествие по Северной Италии.

спортом?

[belkafoto.livejournal.com]

В последующие месяцы Фрейд в письмах Флиссу развивает теорию детской сексуальности, следствием которой становится мастурбация, затем заменяемая алкоголем, наркотиками или табаком (как уже отмечалось, в данном случае просто невозможно отделаться от мысли, что Фрейд говорит о своем личном опыте борьбы с онанизмом).

«наукой о говне»

[belkafoto.livejournal.com]

совпало с пробуждением его интереса к двум темам — анальной эротике и бисексуальности.

В письме Флиссу от 14 ноября он высказывает гипотезу, что природа всех сексуальных перверсий кроется в сохранении древних сексуальных ориентиров, связанных «с анальной, ротовой и глоточной областями». Эти древние сексуальные зоны, по его предположению, были затем отвергнуты в ходе эволюции и стали восприниматься как «отталкивающие», потому что их использование не реализовывало функцию продолжения рода. Понимая всю рискованность подобных рассуждений, Фрейд даже в письмах Флиссу придает им полушутливый характер и называет «дреккологией» — «наукой о говне». Он также сообщает Флиссу, что открыл связь между анальной эротикой, испражнениями и страстью человека к деньгам. Что касается бисексуальности…

[belkafoto.livejournal.com]

Конечно, пишет Фрейд, врачу стоит избегать разговоров с пациентами на эту тему, если «он понимает, что откровения сексуального характера вызовут в нем не научный интерес, а похотливое наслаждение». Таким образом, пафос статьи сводился к тому, что сам Фрейд интересуется интимными подробностями прошлого и настоящего своих пациентов исключительно ради их блага и ради науки.

[belkafoto.livejournal.com]

Пока Марта и дети гуляли по окрестностям, Фрейд сидел в комнате на первом этаже большого сельского дома один на один с бутылкой своей любимой марсалы — и пил и писал, писал и пил, затем снова пил и писал. «Ни одна работа до сих пор не была настолько моей, моей кучей компоста, моим саженцем», — признавался он в письме Флиссу.

Не исключено, что его затворничество объяснялось еще и тем, что в тех же местах в это время отдыхали и Брейеры. Причем если Марта охотно общалась как с Матильдой, так и с Йозефом, то Фрейд категорически не желал видеться со старым другом, превратившимся в ненавистного врага. Встречи с Брейером (а избежать их полностью он не мог) невольно напоминали Фрейду о том, скольким он тому обязан, а потому были ему особенно неприятны. Сам Брейер не мог понять, что же произошло, и однажды, увидев идущего ему навстречу Фрейда, распахнул руки для приветствия, однако Фрейд тут же перешел на другую сторону улицы. Возможно, для символического мышления Фрейда это означало, что они теперь оказались «по разные стороны» и их пересечение отныне невозможно, как пересечение параллельных прямых.

[belkafoto.livejournal.com]

Несмотря на уже упоминавшийся исповедальный характер «Толкования сновидений», Фрейд не включил в книгу целый ряд своих сновидений, носящих откровенно эротический характер. Об этом он не без сожаления о собственной «трусости» сообщал в письме Флиссу и в этом же признавался в предисловии к «Толкованию сновидений», прямо говоря, что не смог при написании книги «противостоять искушению при помощи различного рода сокращений и пропусков скрывать наиболее интимные подробности»

[belkafoto.livejournal.com]

Однако для истории главное заключается в том, что статья «О маскирующем воспоминании» в итоге подсказала Фрейду идею и стала некой основой его следующей книги — «Психопатология обыденной жизни».

Это вновь был своеобразный прорыв: теперь Фрейда интересовали уже не невротики, а соотношение сознательного и бессознательного в жизни «нормальных», то есть не страдающих внешне какими-либо психологическими или психиатрическими проблемами людей. В течение большей части 1900 года он собирал материал для этой книги, к написанию которой он приступил осенью.

[belkafoto.livejournal.com]

На лето Фрейд снова вывез семью в «Бельвю», и первые его недели прошли во встречах с родственниками: из Англии приехали брат Эммануил с сыном Сэмом, из Америки — сестра Анна с тремя дочерьми. Фрейд в письме Флиссу отметил, что его племянницы настоящие красавицы и развиты не по летам, как и положено американкам. За этими фразами легко угадывается, что в какой-то момент он испытал к девочкам отнюдь не платонические родственные чувства, но, разумеется, подавил их в себе.

[belkafoto.livejournal.com]

Дальше события того лета разворачивались следующим образом. Распрощавшись с Флиссом, Фрейд вместе с Мартой и Минной отправился в Италию, где снова с увлечением совершал горные походы. Спустя неделю Марта вернулась в Вену к детям, а Фрейд продолжил бродить по горам с Минной. Затем он на короткое время уехал со встреченными случайно друзьями в Венецию, но 26 августа снова встретился с Минной. 8 сентября Фрейд отвез Минну на горный курорт Мерано, где она почему-то должна побыть «в связи со слабостью легких», а сам 10 сентября вернулся в Вену.

Всё тот же Питер Суэйлз убежден, что проблема Минны заключалась отнюдь не в слабости легких, а в необходимости сделать аборт[138].

[belkafoto.livejournal.com]

Сегодня, когда все маски давно сорваны, мы знаем всех героев «случая Доры» под их подлинными именами. Отец Доры-Иды — Филипп Бауэр — был преуспевающим бизнесменом. Господин К. и его жена — это друзья семьи Бауэр Ганс и Пепина Зелленка. Бауэр, лечившийся у Фрейда в середине 1890-х годов от рецидива сифилиса (как у конвенционального невропатолога, а не психоаналитика), впервые привел дочь к понравившемуся ему врачу летом 1898 года.

«Впервые я увидел ее шестнадцатилетней, в начале лета, обремененной кашлем и хрипотой. Уже тогда я предложил психическое лечение, от которого потом отказались, так как и этот несколько дольше затянувшийся припадок прошел спонтанно», — писал Фрейд во «Фрагменте одного анализа истерии (История болезни Доры)» (1905). Далее Фрейд сообщает, что первые проблемы Доры начались еще тогда, когда ей было восемь лет (у нее случались приступы удушья «на нервной почве»), и со временем они только усиливались. Второй раз отец привел Иду к Фрейду в 1900 году, после того как родители обнаружили на ее письменном столе записку, из которой следовало, что девушка намерена покончить с собой. Понятно, что Ида хотела, чтобы родители увидели эту записку, обратили внимание на ее тяжелое душевное состояние и сделали выводы. Они и сделали — привели дочь к Фрейду, чтобы тот вернул ей душевное равновесие.

«Главным признаком ее болезни было дурное настроение и изменения в характере. Очевидно, она была недовольна близкими. Своего отца она встречала недружелюбно и вообще больше не переносила присутствия матери… Она пыталась избегать общения. Насколько усталость и рассеянность, на которые она жаловалась, могли позволить, она занималась слушанием докладов для дам и серьезной учебой».

Надо заметить, что, вопреки критикам, Фрейд отмечает, что у Иды с учетом истории ее семьи была явная наследственная предрасположенность к психическим заболеваниям, но подчеркивает, что не считает ее определяющей. Такая предрасположенность, по его мнению, может проявиться в жизни человека, а может и нет. И далее Фрейд начинает психоанализ Доры, в ходе которого выясняется, что девушка прекрасно знает, что у ее отца давний роман с госпожой Зелленкой, ухаживавшей за ним, когда он страдал от сифилиса; что она сама как-то спала с Пепиной Зелленкой в одной спальне и ее белое тело вызвало у нее восхищение. Попутно выясняется, что, когда Доре было 13 лет, Ганс Зелленка (который в очерке представлен как импотент) прижал и поцеловал девочку. В этот момент она почувствовала его эрегированный член (и это у импотента?!), что вызвало у нее отвращение. Спустя два года Зелленка повторил попытку соблазнить Дору, пожаловавшись, что ничего не может получить от жены. Девушка дала ему пощечину, а потом рассказала обо всем матери, а та пожаловалась на Ганса Зелленку мужу. В разговоре с Филиппом Бауэром Зелленка, естественно, всё отрицал.

[belkafoto.livejournal.com]

На основе полученной в ходе психоанализа Доры-Иды картины Фрейд и выстраивает свою версию причин ее «невроза». Начинается всё с того, что Дора с детства испытывала тягу что-то сосать, то есть была ребенком с явной тягой к оральной эротике. Затем у нее возникло сексуальное влечение к отцу, далее — сексуальное влечение к Гансу Зелленке, которое она заставила в себе подавить, а также гомосексуальное влечение к его супруге, то есть любовнице отца. Зуд в горле и кашель — это проявление бессознательных фантазий об оральном сексе, которым ее отец занимался с любовницей и т. д. Болезнь Доры, приходит к выводу Фрейд, явилась следствием ее тайного желания, чтобы Зелленка развелся с женой и женился на ней.

Разумеется, большинство психологов и психиатров отнеслись бы к болезни Иды Бауэр по-другому. Психиатры, подобно профессору Виленскому, усмотрели бы в этой картине признаки параноидальной шизофрении. Психологи — подавленное состояние, вызванное нездоровой атмосферой в семье и небезосновательным ощущением девушки, что отец готов «подложить» ее под Ганса Зелленку, чтобы тот не устраивал скандала по поводу измены жены. Таким образом, в данном случае следовало бы начать сеансы психологической поддержки девушки, а заодно поработать с ее родителями. В любом случае ни один современный клинический психолог или психиатр со сделанными Фрейдом выводами не согласится.

Не согласилась с ними и Ида Бауэр, которая 31 декабря 1900 года заявила, что решила прекратить сеансы психоанализа. Фрейд, который считал, что «вот-вот» вылечит юную пациентку, был разочарован и пришел к выводу, что Дора приняла такое решение, перенеся на врача свое отношение к отцу и Зелленку — и это помешало продолжению курса.

[belkafoto.livejournal.com]

Учитывая, что семья Бауэр была хорошо известна в Вене, Фрейд решился опубликовать «Историю болезни Доры» лишь в 1905 году, постаравшись как можно более тщательно завуалировать детали, по которым можно было узнать реальные прототипы. Разумеется, это не помогло — «сливки» венского общества мгновенно догадались, кто есть кто. Но к тому времени Ида Бауэр уже была два года замужем. Ее брак оказался несчастливым. На протяжении всей супружеской жизни она безосновательно обвиняла мужа в изменах. Она возненавидела всех мужчин. В 1922 году она обратилась за помощью к психоаналитику Феликсу Дейчу с жалобами на невыносимый шум в правом ухе. При этом она сама объясняла этот шум тем, что ее единственный сын увлекся женщинами и она напряженно ждала его возвращения, вслушиваясь в «звуки ночи».

Но все эти подробности, согласитесь, не имеют никакого значения для истории. Для последней значение имеет только то, что во «Фрагменте одного анализа истерии (Истории болезни Доры)» Фрейд впервые подробно описал процесс психоанализа, детально рассмотрел «перенос» пациентом своих эмоций на лечащего его психоаналитика и, само собой, страстно обосновывал идею сексуальной идеологии неврозов.

[belkafoto.livejournal.com]

В медицинских кругах «История болезни Доры» вызвала сарказм и насмешки, но большинство претензий к Фрейду сводилось не к тому, что данную работу можно было скорее отнести к беллетристике, чем к науке, а к его излишнему вниманию к сексуальности. Спустя почти 90 лет после публикации «Истории болезни Доры» одна из внучек Фрейда, доктор Софи Фрейд, выражая мнение современных американских феминисток, напишет, что случай Доры — «это история талантливой, умной еврейской женщины среднего класса, которая провела подростковый возраст в дисфункциональной семье в женоненавистнической и антисемитской Вене под эмоциональным гнетом враждебного окружения».

[belkafoto.livejournal.com]

Пол Феррис, обращая внимание на несуразности и нестыковки этого очерка Фрейда, выдвигает теорию, что на самом деле Фрейд испытывал сексуальное влечение к Доре, а ее рассказы об интимных подробностях своей жизни его возбуждали. Не исключено, что это и в самом деле так: позже Фрейд признается, что процесс «переноса» может быть взаимным, и на определенном этапе лечения психоаналитик начинает испытывать сексуальное влечение к пациентке, которому порой очень нелегко противостоять.

[belkafoto.livejournal.com]

Летом 1901 года Фрейд вывез семью на отдых к горному озеру Тумзее, и здесь Фрейды неожиданно столкнулись с группой антисемитов — как из числа местных деревенских жителей, так и из числа дачников. Стоит вспомнить, что это был тот самый год, когда в газетах появились печально известные «Протоколы сионских мудрецов» и в Австрии поднялась волна антисемитизма. Подстегиваемые газетными публикациями и ширящимися по стране антисемитскими инсинуациями, соседи Фрейдов то и дело выкрикивали в их адрес оскорбления, высмеивали еврейскую кухню, передразнивали, утрируя, еврейский акцент, которого у Фрейдов на самом деле не было и в помине, и т. д.

Рано или поздно всё это должно было закончиться прямым столкновением, и оно произошло. Когда Фрейд с сыновьями Мартином и Оливером возвращались с рыбалки, им преградила дорогу целая компания мужчин и женщин, вооруженных палками и зонтами, и явно намеренная поиздеваться над этим приехавшим из Вены интеллигентным евреем и его детьми. Вероятно, в этот самый момент Фрейд вновь вспомнил рассказанную давным-давно отцом историю о том, как во Фрейберге антисемит сбил с него шапку, а он безропотно сошел с мостовой и поднял ее из грязи. Вспомнил он и о том, какое горькое впечатление произвел на него этот рассказ о пережитом отцом унижении, как много отец потерял после этого признания в его глазах…

Сейчас он сам оказался в такой же ситуации, и пережить то же унижение, что когда-то отец, да еще и вдобавок дать пережить его детям Фрейд позволить себе не мог. И потому он решительным шагом, размахивая тростью, пошел прямо на заступившую дорогу толпу и… хулиганы вдруг перестали гоготать и расступились в стороны. Так он замкнул некий круг и избавился от комплекса, рожденного давней отцовской исповедью. В этот момент Фрейд как бы перерос своего отца, избавился от него, став отцом «ребенку в самом себе», и с этого момента взятие Рима, исполнение родовой клятвы стало возможным.

[belkafoto.livejournal.com]

Для реализации первой из поставленных задач Фрейд решил во что бы то ни стало как можно скорее получить вожделенное профессорское звание, означавшее еще одно символическое покорение Рима. Поняв, что без солидной протекции его кандидатура будет отвергаться министерской комиссией по назначениям еще долго, Фрейд обратился за помощью к двум бывшим пациенткам, обладавшим огромными связями в правящих кругах, — Эллис Гомперц и баронессе Марии фон Форстель. Обе дамы, похоже, вступили в соревнование за то, кто именно из них добьется профессорского звания для доктора, которому они поверяли свои самые интимные тайны, а тот их так внимательно выслушивал.

В итоге решающую роль в этом деле сыграла фон Форстель. В разговоре с министром фон Гартелем она довольно прозрачно намекнула, что доктору Фрейду уже давно пора стать профессором, а министр в ответ поделился мечтой приобрести для своей коллекции одну картину, висящую в доме у ее тети. Баронесса в ответ заметила, что у тети очень дурной характер, и потому вряд ли отдаст эту картину, но вот у нее в доме висит картина того же художника, причем ничуть не хуже, и она с удовольствием подарит ее господину министру, если… тот не забудет ее просьбы о докторе Фрейде. Вскоре баронессе сообщили, что кандидатура Фрейда утверждена, решение комиссии уже отправлено на подпись императору, после чего картина благополучно перекочевала из особняка фон Форстелей в дом фон Гартеля.

Фрейд, безусловно, понимал всю унизительность такого способа получения звания экстраординарного профессора неврологии Венского университета, которое официально было присвоено ему в марте 1902 года. В письме Флиссу от 11 марта он с горечью признаётся, что для достижения желанного звания, резко повышающего его статус в обществе, а значит, и гонорары, ему пришлось «раболепствовать перед властью», но приходит к выводу, что игра стоила свеч.

[belkafoto.livejournal.com]

…Вечера не всегда бывали интересны. Фрейд преследовал главным образом цель провести через горнило несколько знающих предмет, хотя и посредственных голов, свои собственные мысли. Поэтому ему не особенно желательны были независимые личности, честолюбивые сотрудники с сильно развитой критической мыслью. Мир психоанализа был его представлением и его волей. Кто принимал его представления, тому он был рад. Он хотел смотреть в калейдоскоп, который с помощью игры зеркал всюду отражал бы его собственную натуру»[147].

Эти нарциссизм и деспотичность натуры, нетерпимость к тем, кто выражал сомнение в его правоте, ощущение себя пророком, а то и кем-то большим отмечают почти все биографы Фрейда.

[belkafoto.livejournal.com]

Надо заметить, что эти претензии Флисса были совершенно беспочвенны. Идея бисексуальности человека к тому времени уже активно разрабатывалась различными исследователями, и Флисс никак не мог считаться их первооткрывателем (так же как и Фрейд отнюдь не является первооткрывателем многих идей о сексуальности, как это ему приписывается). Но Флисс был убежден в своем авторском праве на эту идею и потому бросил в лицо Фрейду необычайно резкие обвинения.

Фрейд, в свою очередь, признал, что сам в последнее время активно использует идею бисексуальности в своих работах, но заявил, что если и делился со Свободой этой идеей, то в таком виде, что Вейнингер никак не мог построить книгу на основе бесед со Свободой. При этом он поспешил добавить, что не читал книгу Вейнингера до публикации, а потому и никак не мог обратить внимание молодого философа на «кражу» идей Флисса.

Но так как Флисс и не спрашивал его о том, когда именно — до или после выхода в свет — Фрейд прочел «Пол и характер», то этой фразой Фрейд выдал себя с головой, на что Флисс и поспешил обратить его внимание в следующем письме.

В своем ответе, датированном 27 июля, Фрейд признаётся, что действительно читал книгу Вейнингера до публикации, и ищет психоаналитическое объяснение тому, почему он сразу не мог об этом вспомнить. «Должно быть, в то время я уже пожалел, что через Свободу, как я уже понял, твоя идея перешла от меня к нему. Учитывая мои собственные попытки украсть у тебя оригинальные мысли, я теперь лучше понимаю свое поведение по отношению к Вейнингеру и последовавшее за всем этим забывание», — объясняет он.

Но сразу после этого, вместо того чтобы принести извинения, Фрейд бросается в атаку. Он называет всё происшедшее «мелким инцидентом» и обвиняет Флисса в том, что тот порушил подобными «придирками» их дружбу. «За последние несколько лет, — писал Фрейд, — как раз после того, как вышла „Психопатология обыденной жизни“, — ты больше не интересуешься ни мной, ни моей семьей, ни моей работой. Теперь я смирился с этим, и больше мне это не нужно. Я не упрекаю тебя и прошу на эти слова не отвечать».

[belkafoto.livejournal.com]

Разумеется, в очерке о детской сексуальности было немало скандального. Чего стоил один намек, что дети могут «сотрудничать» со своим соблазнителем. Однако отсюда вовсе не следует, что Фрейд считал педофилию легитимной или утверждал, что ребенок также несет ответственность за «совращение» взрослого. Напротив, он четко обозначил сексуальное влечение к детям как отклонение, вызванное либо неспособностью взрослого удовлетворить свое сексуальное желание нормативным путем, либо — в случае если речь идет, скажем, об учителях или няньках — доступности детей как сексуального объекта.

В связи с этим крайне показательно, что Фрейд решительно осудил автора «Сексуальной жизни ребенка» Альберта Молла, обозвав его «животным». Выгнав Молла из кабинета, Фрейд брезгливо добавил: «Всю комнату провонял, как дьявол какой-то!»

[belkafoto.livejournal.com]

Для девушки установившаяся в детстве слишком близкая, сексуальная по своей психологической основе связь с родителями, поясняет далее Фрейд, приводит к тому, что «в последующем браке у этих девушек не хватает возможности дарить своим мужьям то, что им следует. Они становятся холодными женами и остаются анестетичными в сексуальных отношениях»[156].

истерической натуры

[belkafoto.livejournal.com]

Фрейд же в силу самой своей истерической натуры, будучи конкистадором по характеру, жаждал скандала и желал быть в центре внимания. Ему нужна была если не слава, то известность — пусть и со скандальным оттенком. И потому он не боялся говорить то, о чем предпочитали молчать его коллеги.

[belkafoto.livejournal.com]

Теперь Фрейд уже сам мог выбирать себе пациентов, и вскоре четко определился круг лиц, которые его интересовали. «Пролетарии и принцы», по его собственному определению, туда не входили — так как (опять-таки, по его личному мнению) и те и другие могли удовлетворять свои сексуальные потребности, не испытывая конфликта с условностями среды и не оттесняя свои желания в бессознательное, то они в психоанализе не нуждались.

[belkafoto.livejournal.com]

Вдобавок ко всему, его пациенты должны были быть богаты. Сеанс психоанализа стоил недешево, а еще в 1904 году он определил, что курс лечения психоанализом должен составлять от полугода до трех лет — за это время пациенты выкладывали Фрейду целое состояние, позволявшее ему безбедно существовать, хорошо отдыхать летом, удовлетворять свою страсть к коллекционированию древних артефактов и чувствовать уверенность в завтрашнем дне. Как ехидно замечает Пол Феррис, операция на мозге стоила значительно дешевле.

[belkafoto.livejournal.com]

Осенью 1906 года Фрейд приступает к изучению «случая маленького Ганса» — трехлетнего сына входивших в его «общество по средам» музыковеда Макса Графа и его жены Ольги (в девичестве Хениг). Это исследование в итоге привело к появлению одного из пяти самых известных психоаналитических очерков Фрейда «Анализ фобии пятилетнего мальчика» (1909). Сам этот случай нужен был Фрейду исключительно для того, чтобы обосновать и развить свою теорию детской сексуальности, и в этом очерке (как, впрочем, и в других) отчетливо проявилась вся тенденциозность Фрейда, его стремление любым путем подогнать факты под свои воззрения — даже когда они вроде бы явно этому противоречили.

В жизни «маленького Ганса» звали Гербертом, и он появился на свет в апреле 1903 года. Позже Макс Граф, типичный ассимилированный венский еврей, признавался, что он подумывал о том, чтобы «воспитать сына в христианской вере» и не делать ему обрезания, дабы таким образом оградить в будущем от антисемитизма. Однако Фрейд категорически отговорил своего молодого поклонника от этого шага и настоял на том, чтобы мальчику сделали обрезание в точном соответствии с предписаниями иудаизма.

«Если вы не позволите своему сыну расти как еврею, вы лишите его тех энергетических источников, которые ничем нельзя заменить. Ему придется бороться как еврею, и вы должны развить в нем ту энергию, что понадобится ему в его борьбе. Не лишайте его этой поддержки!» — сказал Фрейд Графу.

[belkafoto.livejournal.com]

Таким образом, Герберт изначально стал объектом психоаналитического эксперимента, но для того, чтобы он окончательно превратился в «пациента», нужен был какой-то повод. И осенью 1906 года такой повод был найден: увидев напротив своего дома белую лошадь, «маленький Ганс» вдруг стал испытывать страх перед лошадьми и вообще крупными животными.

С этого момента мальчик оказывается под наблюдением Фрейда: отец и мать начинают тщательно записывать все его слова и поступки, докладывать о них учителю и следовать его указаниям о том, как именно надо излечить ребенка от этой фобии.

Тот, кто читал «Анализ фобии пятилетнего мальчика» и помнит себя в этом возрасте, не может не согласиться с тем, что в очерке имеется немало очень точных наблюдений, характеризующих развитие мальчика, его собственной сексуальной идентификации. Интерес к гениталиям, как своим собственным, так и окружающих и животных, детский онанизм как следствие автоэротизма, ревность к младшему брату или сестре, пробуждение интереса к девочкам, первые влюбленности — всё это и в самом деле весьма типичные и знаковые этапы развития психологии мужчины, что потом неоднократно было подтверждено другими исследователями.

Проблема этого очерка заключается не в искажении фактов, не в их тенденциозном подборе, а в том, как эти факты трактуются. К примеру, уже на первых страницах очерка приводится следующий факт:

«Пятилетний кузен находится в гостях у Ганса (которому теперь четыре года). Ганс много раз обнимает его и однажды при таком нежном объятии говорит: „Как я тебя люблю“».

И тут же следует вывод:

«Это первая, но не последняя черта гомосексуальности, с которой мы встречаемся у Ганса»[168]. Но значит ли это, что дружеская привязанность, которая так часто возникает в четыре-пять лет между мальчиками, всегда означает проявление гомосексуальности? Если это так, то большая часть мальчиков гомосексуальна по своей природе! Но почему бы не предложить другое объяснение: речь идет об обычном признании симпатии к сверстнику, тем более сильной, что «маленького Ганса», как это следует из очерка, долго лишали нормального общения с другими детьми?!

И далее, когда оказывается, что с девочками ребенок хочет дружить не меньше, чем с мальчиками, Фрейд роняет парадоксальную фразу: «Наш Ганс, несмотря на свои гомосексуальные наклонности, при расспросах матери ведет себя как настоящий мужчина»[169]. То есть вопрос о гомосексуальных, а точнее, бисексуальных наклонностях четырехлетнего мальчика, непонятно почему, кажется Фрейду уже решенным.

умнее и более сексуально выдержан, чем отец.

[belkafoto.livejournal.com]

«…Утром 13 марта я говорю Гансу: „Знаешь, когда ты перестанешь трогать свой Wiwimacher, твоя глупость начнет проходить“.

Ганс: „Я ведь теперь больше не трогаю Wiwimacher“.

Я: „Но ты этого всегда хотел бы“.

Ганс: „Да, это так, но хотеть не значит делать, а „делать“ — это не „хотеть““»…

Поистине, возникает впечатление, что ребенок в данном случае умнее и более сексуально выдержан, чем отец.

[belkafoto.livejournal.com]

Под «другими посещениями» Фрейд имеет в виду исторический приезд в Вену Карла Густава Юнга — создателя «аналитической психологии», имя которого в истории неразрывно связано с именем Фрейда.

По первоначальным планам, Юнг должен был приехать в Вену в конце марта, на Песах, когда в течение всей праздничной недели Фрейд почти не работал и мог уделить внимание гостю. Решение Юнга отправиться весной на отдых на Адриатику и потому появиться в Вене на несколько недель раньше застало Фрейда врасплох и даже вызвало у него некоторое раздражение. Это начало символизировало всё будущее развитие их отношений: Юнг оказался не способен к роли верного ученика, трепетно глядящего в рот учителю и делающего всё, что тот требует.

Но выказывать это раздражение Фрейд не стал, так как Юнг, с которым он до того уже обменялся восемнадцатью письмами и в котором видел сподвижника и единомышленника, был ему крайне нужен. Уже в этих письмах Юнг проявлял строптивость, соглашаясь с идеей Фрейда о том, что неврозы имеют сексуальную природу, но одновременно осторожно утверждая, что у них порой могут быть и другие причины. Однако Фрейд, оставаясь нетерпимым к любым возражениям, списывал эти «заблуждения» на счет его неопытности и не сомневался, что после личной встречи швейцарец окончательно уверует в «непреклонность бога Эроса».

созданного евреем, развиваемого евреями

[belkafoto.livejournal.com]

Юнг был нужен Фрейду, во-первых, потому, что был иностранцем, то есть нес с собой прорыв психоанализа за границы Вены и Австро-Венгрии в целом, а во-вторых, по той причине, что он, в отличие от всех остальных приверженцев Фрейда на тот период, не был евреем. На фоне австрийского антисемитизма за психоанализом в Вене прочно утвердилась репутация «еврейского учения», созданного евреем, развиваемого евреями и предназначенного исключительно для объяснения психических проблем евреев.

[belkafoto.livejournal.com]

Юнг потом вспоминал дни пребывания в Вене, делая особый акцент на поразившие его «странные» отношения между Фрейдом и Минной, невольно наводившие на мысли о их близости — несмотря на оговорку Фрейда, назвавшего свояченицу «сестрой» — а может, и благодаря ей. Поразило его также мещанское поведение Марты, проявившееся в болезненной привязанности к вещам.

«Ближе к концу недели, когда мы — я с Эммой и Бинсвангером — были приглашены в квартиру на ужин, госпожа Бёрнейс, сестра его жены, вела себя как хозяйка, говорила с гостями, в отличие от жены, сосредоточенной на том, чтобы всем улыбаться и следить за тем, чтобы в миске была горячая вода, которой можно очистить пятно со скатерти, если кто-то прольет соус, — писал Юнг. — Молодой Бинсвангер ухитрился оставить у основания рюмки след от красного вина (которое он вообще-то не пил, потому что мы все в „Бургхольцли“ сейчас убежденные трезвенники, тут же была вызвана служанка, чтобы стереть ненавистное пятно. Бедный Бинсвангер покраснел и заерзал, а Эмма, стараясь его успокоить, начала говорить о сумасшедшем доме — или клинике „Бельвю“, как принято говорить в приличной компании, — на озере Констанс, которой Бинсвангеры управляли как семейным делом и которая, несомненно, скоро перейдет к молодому Б.

Я был поражен, когда услышал от нее: „А это не туда Брейер отправлял ту странную девушку Паппенгейм?“ Некая Берта Паппенгейм была прототипом Анны О. в книге об истерии. Б. был тогда слишком молод, и ему было практически нечего сказать, но я нашел интересным, что госпожа Бёрнейс так хорошо осведомлена о старых случаях.

Она и Фрейд обращались друг с другом с шутливой интимностью („Ой, не глупи, как это тебе не нравится цыпленок!“ — сказала как-то она), за которой скрывалась взаимная приязнь. Я редко ошибаюсь в подобных делах.

Я увиделся с ней снова, за день до отъезда, когда зашел к ним, а Фрейд всё еще совершал свою послеобеденную прогулку по доброй половине Вены. Она отвела меня в мрачную приемную, посадила на его стул и расположилась на кушетке. „Профессор рассказывает вам обо всех своих пациентах?“ — спросил я. „Ну конечно же! — произнесла она таинственным голосом, возможно, шутя. — У нас нет друг от друга секретов, у Зигмунда и у меня. Я его свояченица, которую воспринимают как лишенное пола существо и подходящее доверенное лицо“.

Она, несомненно, могла многим меня удивить. „Вы несправедливы к себе“, — сказал я просто из вежливости (видимо, но можно ли быть в этом уверенным?). „Очень может быть, — отвечала она. — Жизнь старой девы имеет массу неприятных недостатков. Но, знаете ли, есть и компенсация“.

[belkafoto.livejournal.com]

Летом 1907 года Фрейд снова провел четыре дня с Минной во Флоренции.

«Когда я окончательно преодолею свое либидо (в обычном смысле слова), я сяду писать книгу „Интимная жизнь человечества“», — написал он Юнгу позже, из Рима, куда поехал один. Думается, эти слова можно принять за признание, что в 51 год Фрейд был еще вполне сексуально активен и его время от времени мучил характер отношений с Минной. Марта, похоже, смирилась с происходящим и, не желая знать правду о муже и сестре, вытеснив ее в бессознательное, уверилась в придуманный ею самообман.

[belkafoto.livejournal.com]

1 октября 1907 года официально датируется начало работы Фрейда с «крысиным человеком» — Эрнстом Ланцером, которому он в «Заметках о случаях навязчивого невроза» дал псевдоним Поль. Ланцер слышал «внутренние голоса», приказывавшие ему ужасные вещи: перерезать себе горло, убить бабушку своей подруги Жизелы, спрыгнуть в пропасть и т. п. Молодой человек осознавал, что болен, как мог противился этим «приказам», обращался за помощью к лучшим венским психиатрам, но всё было бесполезно. У него появилась навязчивая идея, что ночью к нему должен явиться призрак отца, в ожидании которого он доставал свой пенис и смотрел на него в зеркало. Это продолжалось до тех пор, пока Ланцер не убедил себя, что таким образом наносит ущерб душе отца на том свете.

Летом 1907 года болезнь Ланцера обострилась. Попав на резервистские сборы в Галицию, он стал страдать от навязчивой мысли о крысах, которые могут что-либо сделать с его отцом или Жизелой. Эта фобия появилась у Ланцера после того, как некий капитан рассказал о существующей на Востоке казни, при которой приговоренного привязывают к горшку с голодной крысой (или крысами), и та начинает прогрызать в его теле ход наружу.

Чтобы предотвратить «казнь крысами» Жизелы и покойного отца, Ланцер начал изобретать различные способы самонаказания, в том числе и изобрел ритуал бессмысленной траты денег, чтобы с его помощью «откупиться» от ужасной кары. В это же время он прочел книгу Фрейда «Психопатология обыденной жизни» и обратился к нему как к последней надежде.

Для Фрейда случай Ланцера стал еще одним доказательством того, насколько живучи бывают детские страхи и как развивающаяся детская сексуальность может стать причиной невроза. Он выяснил, что отец Ланцера в детстве наказывал его за мастурбацию; что у самого Ланцера были садистские наклонности, которые он в себе подавил и оттеснил в бессознательное; выявил в его детстве пугающие воспоминания — и в итоге, объяснив их пациенту, добился, как утверждал Фрейд, «восстановления его психического здоровья».

Дальнейшая судьба Ланцера известна. Он женился и, судя по всему, больше не обращался к врачам; в 1914 году был призван в армию, попал в плен и скончался где-то в России.

[belkafoto.livejournal.com]

В начале года Юнг окончательно остановил свой выбор места будущего конгресса на Зальцбурге. Фрейд был изрядно обеспокоен тем, как он появится на этом форуме в окружении членов своего кружка, насколько прилично они будут себя там вести и т. д., — он открыто опасался, что вся эта шумная венская компания отпугнет первых зарубежных последователей психоанализа. Старые галицийские комплексы проснулись в нем с новой силой. Возможно, он не раз вспоминал в те дни старый еврейский анекдот, в котором на вопрос о том, почему Моисей водил евреев 40 лет по пустыне, следует ответ: «Потому что с таким народом ему было стыдно показаться в приличном городе».

[belkafoto.livejournal.com]

Если верить современникам, Фрейд был крайне недоволен этим предложением. Во-первых, предложенный гонорар показался ему крайне маленьким, да и сумма в 400 долларов, которые университет выделил на дорожные расходы, очень небольшой (хотя ее вполне хватило, чтобы прихватить с собой в Штаты и Ференци), и Фрейд непрестанно ворчал по этому поводу. Во-вторых, он не мог позволить себе отправиться за океан в июне, так как в это время он всё еще принимал пациентов, а пациенты приносили доход, от которого «бережливый» Фрейд отказываться не желал. В-третьих, он выражал опасения, что в «ханжеской Америке» могут испугаться сексуального подтекста психоанализа и «вывалять нас в грязи».

Однако факты говорят следующее: Фрейд принял предложение Холла, попросив лишь перенести его лекции с июня на сентябрь, и эта просьба была удовлетворена. При этом Фрейд еще поторговался и увеличил свой гонорар до 750 долларов, а также получил обещание, что ему будет присвоено звание почетного профессора.

[belkafoto.livejournal.com]

Юнг появился в Вене с женой уже после своего увольнения из клиники, 25 марта, и в течение всех его четырех дней пребывания в столице Австро-Венгрии учитель и ученик провели вместе немало часов. Во время этого визита Юнга между ним и Фрейдом произошла первая размолвка, показавшая на самом деле, насколько эти двое были далеки друг от друга и что разлад между ними был неизбежен. Случилось это, когда они сидели в квартире у Фрейда и Юнг завел разговор об оккультизме, в который, как известно, глубоко верил. Больше того, Юнг был убежден, что и сам обладает сверхъестественными способностями, в том числе и способностью усилием воли передвигать вещи, распахивать дверцы шкафов и т. д. Убежденный атеист и рационалист Фрейд, разумеется, назвал всё это чушью. Юнг разозлился, вышел из себя — и в ответ раздался громкий треск в книжном шкафу. Затем в течение всего вечера Юнг демонстрировал явно растерявшемуся Фрейду свои паранормальные способности.

«Тот последний вечер с вами, к счастью, избавил меня от подавляющего ощущения вашей отцовской власти, — писал Юнг Фрейду по возвращении в Швейцарию. — Мое бессознательное отпраздновало это впечатление великим сном, который занимает меня уже несколько дней. Я только что завершил его анализ. Надеюсь, теперь я свободен от всех ненужных помех. Ваше дело должно и будет процветать».

Как позже признается Юнг, в «великом сне» он шел вдоль границы Австрии и Швейцарии и встретил там старого таможенника, который был как бы мертвым и в то же время «одним из тех, кто никак не может умереть». Смысл сна понятен: таможенником в нем был Фрейд, которому суждено бессмертие, граница между странами — необходимость проведения границы между ним и Фрейдом и, одновременно, тайное желание Юнгом смерти Фрейда.