arbeka | Чем не сюжет

Чем не сюжет

Чем не сюжет для небольшого рассказа?

((Что подразумевается под "скромным и почтительным" ухаживанием?
"Господин с черешнями" - варианты толкований.
"нечаянно ошпарил маме руку кипятком" Чай из самовара?))

...........
"После она была в Одессе, где за ней очень скромно и почтительно ухаживал Чехов. Его называли «господин с черешнями», он вечно носил с собой черешни. Раз он нечаянно ошпарил маме руку кипятком и, хотя был доктором, не сообразил сказать ей, чтоб она не купалась, и она разбередила руку соленой водой.
..............
"4 июля 1889 года писатель впервые приезжает в Одессу.

Одесские эпизоды сыграли свою роль в жизни Чехова. На протяжении 12 лет он 4 раза посетил наш город (июль 1889, декабрь 1890, сентябрь 1894, февраль 1901).
...............
https://odessitua.com/articles/9491-podopleka-vizita-antona-chehova-v-odessu-v-1901-godu.html (Чехов и Оля Васильева)

Flat | Top-Level Comments Only

рассказу об Ольге Ваксель и Осипе Мандельштаме, но это будет позже…

Что бы мы знали об этой истории, не будь Агаты Стрэм, сестры Христиана Вистендаля, норвежского мужа Ольги, сохранившей её записки, рисунки, письма, фотографии и последние стихи в годы немецкой оккупации. Что бы мы знали, не будь так настойчив сын Ольги, Арсений Смольевский, в попытках сохранить память о матери, восстановить связующую нить. Ведь свидетели романтической истории, на глазах которых она разворачивалась, сказали: «Кто такая Ольга Ваксель, мы не знаем».

Вот в контексте такой избирательной памяти мне и хочется изложить эту полузабытую и буквально в 90-х годах усилиями Арсения Смольевского собранную из отдельных фрагментов Лав Стори.

Cама Надежда Яковлевна в своей «Второй книге» говорила, что Мандельштам «действительно влюблён был в юности только дважды — в Саломею Андроникову и Зельманову». Кстати, знавшие Анну Зельманову, называли её женщиной редкой красоты.

Сошлюсь ещё на одно мнение.

Вообще-то в мемуарах Надежды Яковлевны (далее — Н. Я.) Осип Эмильевич выступает как какой-то былинный богатырь, несгибаемый борец с системой. Мандельштам как бы противопоставляется всем, кто выжил в сталинские времена, всем, кто не был репрессирован. Такие люди поданы в воспоминаниях Н. Я. чуть ли не как соучастники власть имущих в их борьбе с поэтом…

… Поэтому книги её во многом выглядят как своеобразная компенсация — получить «по духовному ведомству» то, что недополучено «по материальному».

Заслуги Н. Я. в сохранении творчества Мандельштама огромны. Она действительно была преданной и любящей женой и всю свою жизнь посвятила служению великому поэту и его творчеству…

… И мне очень неприятно, что приходится ради правдивости и объективности «развенчивать», а на самом деле — смыть «позолоту» с моего самого любимого поэта — Осипа Мандельштама. Но делается это, прежде всего, для того, чтобы нынешнее умолчание не ударило потом бумерангом по памяти мастера, не вызвало новую волну его «очернения».

… Нецензурная брань, встречающаяся в маргиналиях Н. Я., не оставляет сомнения в том, что они не были предназначены для печати. И в то же время характер помет указывает, что писались они не для себя: ведь не станет же человек сам себе на полях книги (и не одной) многократно твердить как заклинание, что такая-то — «сука», а такой-то — «сволочь» или «говно» (к тому же время от времени мотивируя эти оценки фактами). По всей видимости, маргиналии были адресованы тем людям (в первую очередь из окружения Н. Я.), которые, издавая, комментируя или просто любя Мандельштама, должны были «проводить в жизнь» именно её взгляд на вещи, именно её отношение к событиям и действующим лицам.

В жизни брата увлечение, а может быть, и больше — любовь к одной женщине оставила особенно глубокий след. Это была Ольга Ваксель — Лютик. Большое чувство к Лютику нашло отражение и в творчестве Мандельштама-поэта. Ей он посвятил три стихотворения и своего рода реквием, написанный в Воронеже, когда он узнал о трагической гибели Лютика, умершей в 1932 году.

Ольга Александровна родилась 5/18 марта 1903 г. в гор. Поневеже (ныне Паневежис Литовской ССР). Её отец, Александр Александрович Ваксель, был сыном директора «Сиротского дома» (Николаевского женского воспитательного института, в помещении которого находится ныне Педагогический институт им. Герцена), мать — пианистка и композитор Юлия Фёдоровна Львова (1873–1950). Александр Александрович служил в Кавалергардском полку, а после выхода в отставку стал предводителем местного дворянства, проводил время на охоте и в кутежах. В конце 1905 г. родители Ольги разошлись, и мать увезла девочку в Петербург. Ольга, или Лютик, как её называли родные, рано проявила художественные и музыкальные способности, начала учиться рисованию, игре на рояле и на скрипке, рано научилась читать и читала очень много. Она отличалась замкнутостью и мечтательностью. Учение в привилегированных частных школах, а затем в Институте св. Екатерины (ныне в этом помещении находится филиал Государственной публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, рядом со знаменитым Фонтанным домом Анны Ахматовой), поездки с матерью и её друзьями весной 1916-го и летом 1917 года в Коктебель, где все жили на даче поэта и художника Максимилиана Волошина — в окружении поэтов, художников, артистов; общение с друзьями матери — музыкантами, певцами, драматическими артистами, чтецами-декламаторами, художниками, писателями, поэтами из круга символистов, посещавших «башню» Вячеслава Иванова и, наконец, ранняя влюблённость — всё это содействовало развитию поэтического воображения и обострённого восприятия мира: свои первые стихи она написала в 10-летнем возрасте.

После революции закончилось томительное пребывание в Институте св. Екатерины. Радость обретённой свободы омрачали голод и холод, но молодости всё нипочём. О. В. получила свидетельство об окончании советской восьмилетней школы, совмещая учебу с работой в книжном магазине, а осенью 1920 года записалась на ораторское отделение вечерних курсов Института Живого слова, где начала заниматься в кружке молодых поэтов, руководимом Н. С. Гумилёвым. К сожалению, эти занятия прекратились в июне 1921 г. — после замужества. Муж О. В., предмет её давней детской влюблённости — преподаватель математики и механики в Институте путей сообщения — Арсений Фёдорович Смольевский, и Гумилёв терпеть не могли друг друга.

О. В. надеялась, что с появлением ребёнка жизнь обретёт для неё какой-то смысл. Однако вскоре после рождения сына она тяжело заболела и была на краю гибели. Врачи определили у неё острый менингит, последствиями которого остались периоды подавленного настроения в осеннее время. Семейный разлад всё обострялся; О. В. ушла от мужа к матери и добилась развода. Арсений Фёдорович бомбардировал их покаянными письмами, на время наступила видимость перемирия, но возврат к прежним отношениям был невозможен. В записках О. В. Осип Мандельштам впервые упоминается среди проживавших одновременно с ней в доме Макса Волошина в Коктебеле, затем среди навещавших её по приёмным дням в Екатерининском институте.

Осип Эмильевич был буквально ослеплён О. В. в 1924 г. Из тринадцати-четырнадцатилетнего подростка, каким поэт её запомнил, она превратилась в гармонично-красивую женщину, которая очаровывала и поэтичностью и одухотворённостью облика, естественностью и простотой обращения. На ней лежала, по словам многих, знавших её, печать чего-то трагического.

Писание критических заметок о кино для газет и съёмки в массовках время от времени давали О. В. небольшой заработок, но вместе с тем несли усталость, ломали жизненный ритм.

Подрабатывала она, кроме съёмок в кино, то на стройке в качестве табельщицы, то в качестве манекенши (тогда говорили именно так!) на пушных аукционах, то как корректор; какое-то время служила во вновь открывшейся гостинице «Астория», где от персонала требовалось знание иностранных языков и строгих правил этикета, а также привлекательная внешность.

В 1932 г. О. В. вышла замуж за норвежского дипломатического работника — вице-консула норвежского консульства в Ленинграде Христиана Иргенс-Вистендаля (1903–1934). Он вполне свободно говорил по-русски и под диктовку жены записал многие страницы её воспоминаний. Спасая её от непрекращавшихся преследований мстительного Арсения Фёдоровича, Христиан увез её на свою родину в город Осло. Уезжая, О. В. оставила сына на попечение бабушки.

В доме Вистендалей она была окружена заботами и вниманием всех родных и друзей Христиана, но, прожив там всего три недели, в приступе острой ностальгии — ушла из жизни: найдя в ящике стола у мужа револьвер, 26 октября 1932 г. она застрелилась. Вот — написанное накануне — последнее стихотворение:

Христиан Вистендаль пережил её ненадолго. Он умер летом 1934 года от сердечной болезни. Записки, рисунки, письма, фотографии и последние стихи О. В. бережно сохранила в тяжёлые годы немецкой оккупации сестра Христиана, г-жа Агата Стрэм. В конце 1964 года мне удалось разыскать её, и в июне 1965-го она привезла в Ленинград все эти реликвии. Из воспоминаний я узнал о существовании стихов Мандельштама, посвящённых ей, мне стали известны детали её встреч с О. Э. Мандельштамом и его женой. Какие это были стихи — удалось выяснить не сразу. Лишь в конце 1965 года в Ленинград в Спецхран Библиотеки АН СССР пришло издание стихов Мандельштама под редакцией Глеба Струве, вышедшее в Нью-Йорке. В комментариях было сказано, что, по свидетельству Ахматовой, «замечательные строки посвящены Ольге Вексель и её тени «в холодной стокгольмской могиле», а также стихотворение «Хочешь, валенки сниму?». В конце добавлялось: «Кто такая Ольга Ваксель, мы не знаем».

В феврале 1969 года я побывал у Н. Я. Мандельштам и говорил с ней. К тому времени мне удалось прочесть первую часть её воспоминаний, она уже знала (от Евгения Эмильевича) содержание отрывка из записок Ольги Александровны о её встречах с поэтом и его женой и, по его словам, проявляла беспокойство, поскольку здесь она, очевидно, претендовала на «монополию».

По словам брата, Осип «не знал, что Лютик пишет стихи». Как раз в то время она действительно стихов не писала, перерыв в её творчестве продолжался до зимы 1930/31 года.

Мой разговор с Надеждой Яковлевной был не очень долгим, я боялся утомить её, хотя, конечно, мне хотелось узнать от неё побольше. Об О. В. она говорила очень тепло: «То была какая-то беззащитная принцесса из волшебной сказки, потерпевшая в этом мире… Она переживала тогда трудную пору и каждый вечер приходила рыдать на моём плече…» О стихах Лютика она сказала: «Анна Андреевна читала их в моём присутствии. Среди тех стихотворений было одно, в котором есть слова: «При свете свеч тяжёлый взмах ресниц…» — Да, вот это:

Вот скоро год, как я ревниво помню
Не только строчками исписанных страниц,
Не только в близорукой дымке комнат
При свете свеч тяжёлый взмах ресниц
И долгий взгляд, когда почти с испугом,
Не отрываясь, медленно, в упор
Ко мне лился тот непостижный взор
Того, кого я называла другом…

«Анна Андреевна предположила, что эти стихи адресованы Осипу, у которого были очень длинные ресницы. А я сразу же сказала: «Нет, это не о нём». — «Вы правы, это действительно не о нём, это о её будущем муже, моём отчиме Христиане Вистендале, и оно относится уже к другому времени — к 1932 году, когда она снова начала писать стихи».

Весть о смерти Лютика, по словам Н. Я. Мандельштам, поэт услышал от какого-то случайного собеседника, спустя года два, и воспринял её будто бы равнодушно. Действительно ли равнодушно? Случайны ли его слова:

«Я тяжкую память твою берегу…»?

В воспоминаниях Ольги Александровны Ваксель это время описано так:

«Около этого времени (осень 1924 г. — А. С.) я встретилась с одним поэтом и переводчиком, жившим в доме Макса Волошина в те два лета, когда я там была. Современник Блока и Ахматовой, из группы «акмеистов», женившись на прозаической художнице, он почти перестал писать стихи. Он повёл меня к своей жене (они жили на Морской), она мне понравилась, и с ними я проводила свои досуги. Она была очень некрасива, туберкулёзного вида, с жёлтыми прямыми волосами. Но она была так умна, так жизнерадостна, у неё было столько вкуса, она так хорошо помогала своему мужу, делая всю черновую работу по его переводам! Мы с ней настолько подружились, я — доверчиво и откровенно, она — как старшая, покровительственно и нежно. Иногда я оставалась у них ночевать, причём Осипа отправляли спать в гостиную, а я укладывалась спать с Надюшей. Всё было бы очень мило, если бы между супругами не появилось тени. Он, ещё больше, чем она, начал увлекаться мною. Она ревновала попеременно то меня к нему, то его ко мне. Я, конечно, была всецело на её стороне, муж её мне не был нужен ни в какой степени. Я очень уважала его как поэта… Вернее, он был поэтом и в жизни, но большим неудачником. Мне очень жаль было портить отношения с Надюшей, в это время у меня не было ни одной приятельницы, Ирина и Наташа уехали за границу, ни с кем из Института я не встречалась, я так пригрелась около этой умной и сердечной женщины, но всё же Осипу удалось кое в чём её опередить: он снова начал писать стихи, тайно, потому что они были посвящены мне. Помню, как, провожая меня, он просил меня зайти с ним в «Асторию», где за столиком продиктовал мне их. Они записаны только на обрывках бумаги, да ещё — на граммофонную пластинку. Для того, чтобы говорить мне о своей любви, вернее, о любви ко мне для себя и о необходимости любви к Надюше для неё, он изыскивал всевозможные способы, чтобы увидеть меня лишний раз. Он так запутался в противоречиях, так отчаянно цеплялся за остатки здравого смысла, что было жалко смотреть.

В конце 1924 г. А. Ф. решился отдать мне ребёнка. Это событие было облечено большой торжественностью. Ребёнок уже учился ходить, но не говорил ещё ничего, кроме «мама». Теперь мне не было надобности приходить к А. Ф. каждый раз, как я хотела повидать ребёнка, зато он сам стал появляться и проявлять своё неудовольствие по всякому поводу. Для того, чтобы иногда видаться со мной, Осип снял комнату в «Англетере», но ему не пришлось часто меня там видеть. Вся эта комедия начала мне сильно надоедать. Для того, чтобы выслушивать его стихи и признания, достаточно было и проводов на извозчике с Морской на Таврическую. Я чувствовала себя в дурацком положении, когда он брал с меня клятву ни о чём не говорить Надюше, но я оставила себе возможность говорить о нём с ней в его присутствии. Она называла его «мормоном» и очень одобрительно отнеслась к его фантастическим планам поездки втроём в Париж.

Осип говорил, что извозчики — добрые гении человечества. Однажды он сказал мне, что имеет сообщить мне нечто важное, и пригласил меня, для того, чтобы никто не мешал, в свой «Англетер». На вопрос, почему этого нельзя делать у них, ответил, что это касается только меня и его. Я заранее могла сказать, что это будет, но мне хотелось покончить с этим раз и навсегда. Он ждал меня в банальнейшем гостиничном номере, с горящим камином и накрытым ужином. Я недовольным тоном спросила, к чему вся эта комедия, он умолял меня не портить ему праздника видеть меня наедине. Я сказала о своём намерении больше у них не бывать, он пришёл в такой ужас, плакал, становился на колени, уговаривал меня пожалеть его, в сотый раз уверял, что он не может без меня жить и т.д. Скоро я ушла и больше у них не бывала. Но через пару дней Осип примчался к нам, повторил всё это в моей комнате, к возмущению моей мамаши, знавшей его и Надюшу, которую он приводил к маме с визитом. Мне еле удалось уговорить его уйти и успокоиться. Как они с Надюшей разобрались во всём этом, я не знаю, но после нескольких звонков с приглашением с её стороны я ничего о ней не слыхала в течение 3-х лет, когда, набравшись храбрости, зашла к ней в Детском селе, куда они переехали и где я была на съёмке…»

Однажды (а точнее, в декабре 1966 года) в Ленинграде друзья нашей семьи Елена Владимировна Тимофеева и её сестра Ирина Владимировна Чернышева упомянули в разговоре Ольгу Ваксель. Оказалось, что они близко знали Ольгу Ваксель многие годы. Елена Владимировна, будучи ещё Лёлей Масловской, училась вместе с ней в 1914–1917 годах в Екатерининском институте (это было закрытое среднее учебное заведение — официально Училище ордена святой Екатерины, оно помещалось на Фонтанке, 36, рядом с Шереметевским дворцом).

Со слов Елены Владимировны и Ирины Владимировны я записал:

Е. В. — У Ольги было детское имя «Лютик». Так её назвал кто-то в детстве. Мы с Ирой звали её только Лютиком, даже когда были взрослыми.

И. В. — Лютик была красива. Светло-каштановые волосы, зачёсанные назад, тёмные глаза, большие брови. (Ирина Владимировна говорит, что фотографии не передают её красоту, и добавляет: «Некоторых фотографии украшают, а её — нет»). Она была необыкновенной, незаурядной женщиной. Чувствовался ум, решительный характер. И в то же время ощущалась какая-то скрытая трагичность.

Е. В. — Ей нравилась острота жизни. Могла легко увлечься, влюбиться. Влюблялась она без памяти, и вначале всё было хорошо. А потом тоска, полное разочарование и очень быстрый разрыв. Это была её натура, с которой она не могла совладать…

И. В. — Помню, я встретила Лютика на Невском. Она была в модном платье — тогда были в моде длинные воротнички. Я заметила вскользь, что такие воротнички через год, наверное, выйдут из моды. «А я только до тридцати лет доживу, — сказала Лютик. — Больше жить не буду». Что о ней ещё можно сказать? В ней не было ничего такого, что называют мещанством. Между прочим, за модой она никогда не гонялась, одевалась так, как ей нравилось.

Вернёмся в осень 1924 года. Именно тогда произошла встреча Осипа и Ольги — Оси и Лютика. Мандельштаму — 33 года, Ваксель — 22-й. Он — признанный поэт, рядом — жена и друг, Надя, дитя своего времени во всех смыслах — с замашками светской львицы и задатками будущего постамента памятника свому мужу. Она — юное, но уже многое познавшее существо, разведённая жена, мать маленького сына, вынужденная своими силами удерживаться на плаву, во всех сложных жизненных обстоятельствах. По свидетельствам подруг, Ольга очень быстро влюблялась, причём, с самого раннего возраста (отсюда и брак в 18 лет), но так же быстро и теряла интерес к своему избраннику. Недаром в её записках, относящихся к последним годам жизни, — во всяком случае, продиктованных уже после интересующей нас истории — нет никакой теплоты в отношении к Осипу Мандельштаму. «Около этого времени (осень 1924 г. — А. С.) я встретилась с одним поэтом и переводчиком, жившим в доме Макса Волошина в те два лета, когда я там была…». А имя? Она его не называет. И это означает, я уверена в этом, что этот человек перестал для неё существовать — просто один в ряду многочисленных поклонников, да ещё и проявлявший бестактность своей назойливостью в то время, когда она уже достаточно охладела.

Но и Осип отнюдь не чурался женщин. Многих его муз называет в своих воспоминаниях Анна Ахматова, правда, делая оговорку, что не имеет в виду список его мужских побед.

Е. Э. Мандельштам
Воспоминания

«Новый Мир» 1995, № 10

… Осип и я познакомились с Лютиком в Коктебеле в 1915 году, где она была с матерью. Ей тогда было всего двенадцать лет. Это была длинноногая, не по возрасту развитая девочка. Детского общества в Коктебеле почти не было, и мы с ней, хотя я был старше, весело проводили вместе время у моря. Любили по вечерам незаметно взбираться на башню дома, усаживаться в уголке на пол, подобрав под себя ноги, и слушать всё, о чём говорили взрослые…

… Я со своей стороны даже не подозревал об этой романтической истории и, бывая у Осипа, как-то ни разу с Лютиком там не встретился. От близких в то время к Осипу людей совсем недавно, через десятилетия, узнал, что отношения Осипа и Надежды Яковлевны настолько тогда обострились, что у неё как будто был уже сложен для отъезда чемодан, за которым должен был прийти художник В. Татлин, влюблённый в неё. Однако разрыв не состоялся, Надежда Яковлевна для брата была всем в жизни. Без неё существование для него теряло всякий смысл. Встреча брата с Лютиком в 1927 году была последней. Отношения между ними больше не возобновлялись.

… Я Лютика не видел с конца 1916 года. Наши интересы и среда, в которой каждый из нас вращался, были очень далёкими. Но в 1927 году мы с Лютиком случайно встретились на одном из концертов «Кружка камерной музыки», которые давались в помещении на углу Невского и Садовой… Лютик по-прежнему была прекрасна. Но личные неудачи и лишения оставили на ней свой след. Она стала более замкнутой, в ней ощущалась какая-то внутренняя опустошенность…

Кино всегда интересовало Ваксель: ещё с начала 1920-х она писала небольшие рецензии на новые фильмы для театрального отдела «Ленинградской правды», а в 1924–1925 годы училась в ФЭКСе. Ведущей актрисой мастерской она так и не стала, хотя была достаточно заметна. Вот что сама она писала об учёбе у Козинцева и Трауберга:

«Всё это нравилось мне, было для меня ново, но мои режиссёры не хотели со мной заниматься, отсылая меня к старикам Ивановскому и Висковскому, говоря, что я слишком для них красива и женственна, чтобы сниматься в комедиях. Это меня огорчало, но, увидев себя на экране, в комедии «Мишки против Юденича», пришла к убеждению, что это действительно так. В конце 1925 года я оставила ФЭКС и перешла сниматься на фабрику «Совкино». Здесь я бывала занята преимущественно в исторических картинах, и была вполне на своём месте. Мне очень шли стильные причёски, я прекрасно двигалась в этих платьях с кринолинами, отлично ездила верхом в амазонках, спускавшихся до земли, но ни разу мне не пришлось сниматься в платочке и босой. Так и значилось в картотеке под моими фотографиями: «типаж — светская красавица». Так и не пришлось мне никогда сниматься в комедиях, о чём я страшно мечтала».

Н. Я. Мандельштам
«Вторая книга»

… В дни, когда ко мне ходила плакать Ольга Ваксель, произошёл такой разговор: я сказала, что люблю деньги. Ольга возмутилась - какая пошлость! Она так мило объяснила, что богатые всегда пошляки и бедность ей куда милее, чем богатство, что влюблённый Мандельштам засиял и понял разницу между её благородством и моей пошлостью…

АиФ Петербург, № 47 (484) от 20 ноября 2002 г.

Из-за Лютика (так звали её близкие), из-за Ольги Ваксель, поэт чуть не бросил жену. Из-за неё и Надя собрала свой чемодан и всерьёз жалела, что отдала мужу пузырёк с морфием — а то ушла бы и из жизни. Ушла бы, была с характером.

Ольга, Лютик, 22-летняя «девочка, заблудившаяся в одичалом городе».

Да, одна любила деньги, другая — нет, но обе, увы, прозябали в бедности. Только Ольга, расхаживая в нелепой шубе, которую сама звала шинелью, «цвела красотой», а Надя похвастаться этим не могла. А кроме того, именно ей, жене, беспечный Мандельштам не раз говорил, что он и не обещал счастливой жизни. Возможно, он обещал её Ольге.

«Я растерялась, — пишет об этом времени и Надя. — Жизнь повисла на волоске»…

Словом, Надя слегла. У неё поднялась температура, и она незаметно подкладывала мужу под нос градусник, чтобы он испугался за неё. Но он спокойно уходил с Ольгой. Зато приходил отец его, и, застав однажды Ольгу, сказал: «Вот хорошо: если Надя умрёт, у Оси будет Лютик»… Надя собрала чемодан, написала, что уходит к другому. Но, что-то забыв, вернулся Мандельштам, увидел чемодан, взбесился и стал звонить Ольге: «Я остаюсь с Надей, больше мы не увидимся, нет, никогда… Мне не нравится ваше отношение к людям». Потом скажет Наде, что бы он сделал, если бы она ушла от него. «Он решил достать пистолет, … пишет Надя, … и стрельнуть в себя, но не всерьёз, а оттянув кожу на боку… Такого идиотизма даже я от него не ждала!..»

https://vilavi.ru/sud/070306/070306.shtml

Над. Як. прекрасно написала книгу о М.{224} И исследование о его творчестве, и весь быт того времени. Страх был у всех, и, зная о неуживчивости и дикости характера М., я его особенно не жалела. Ко мне он был повернут хорошей стороной и был «весь в стихах». Но, конечно, последнее время его жизни вызывает глубокую «человеческую» жалость. Вероятно, в нем самом было много от ребенка. Знал ли он, предчувствовал ли свою посмертную славу?

О К. много написано, много, м<ожет> б<ыть>, будет еще нового сказано, но, конечно, было бы не только осторожнее, но просто умнее завуалировать некоторые вещи. Я никогда в жизни не видала и не слыхала ничего непристойного ни в поведении, ни в словах (в жизни) М. Ал. Он как будто сам на себя «клепал» какие-то непристойности в некоторых произведениях. Как будто хвастался — наоборот — Чайковскому, кот<орый> так всего боялся и стеснялся! Я думаю, его трагедия была в том, что влюблялся в мужчин, которые любят женщин, а если шли на отношения с ним, то из любви к его поэзии и из интереса к его дружбе. Свои «однокашники» (что ли?) ему не нравились, даже в прелестном облике.

Главное, что стало его горем, — это желание иметь семью, свой дом, — и что «почти» становилось с Юрой, — но Юрина тюрьма разделила временно{250}, — а потом сблизила, хоть и печально — настала бедность и всякие страхи! Юра не был близок с матерью, это были какие-то перегородки — я же — не виновата! Я нисколько не старалась ничего у них изменять, — я была бы рада «побегать на стороне», — но Юре казалось, что «скоро все кончится» — (16 лет?!) — и держал меня при себе. Почти насильно. Я не смела сопротивляться.

Жить жизнью искусства в «наши» годы (в молодости) — очень трудно! Я, конечно, это счастьем не считаю.

Могла ли я вырваться тогда? — В единственном случае, когда мне этого реально захотелось, — это было бы бесстыдно. Юре было и так очень трудно, просто невыносимо. Мы все как-то «внешне» весело — несли свой крест.

Читая Ахм<атову> (вернее, Лидию Ч<уковскую>), поражаешься ее отношением к Кузмину{251}. Я никогда не слыхала плохого от К., от Юры — да — он был возмущен «неблагодарностью» А<хматовой> за предисловие к «Вечеру»{252}. («Путевка в жизнь» — сказали бы теперь!)

Самое нелепое — это страх А<хматовой> перед Радловой… «Большой дом»!{253} Что за чушь! Кого можно было заподозрить — это актриса Ф.{254} И певица (фамилию забываю). Я говорила об этом (потом — с Олей Ч<еремшановой>) — ею увлекался отец Оли.

Но Радлова восторженно говорила о власти. Юра смеялся, что она в честь Грозного — С<талина> назвала «Иваном». Но в их доме ничего «страшного» не было. И кто бывал у М. А.? Люди, совершенно приличные с точки зрения гомосекс. — художники: Верейский, Воинов, Костенко, Митрохин, Добуж<инский> (без меня); — Н. Радлов, Шведе, Ходасевич (он у нее; я не была, она, за ее остроумие, была любимицей М. Ал.) — Осмеркин; «13»{255} — Милаш<евский>, потом Кузьмин; Костя К<озьмин> с Люлей; Домбровский с женой; Кузнецов{256}; в начале — Орест Тизенгаузен с женой Олей Зив; Дмитриев (вначале. Это главное «увлечение». До Л<ьва> Л<ьвовича>), потом Л<ев> Л<ьвович> женился на Наташе С<ултановой> (что всех удивило, очень. Он любил полных), Женя Кр<шижановский> (приведший Костю и Люлю). Я могу удостоверить, что ничего неприличного я не только в «действии», но и в словах не видела; самое неприличное было в рассказах (м<ожет> б<ыть>, в некоторых стихах). И какие сплетни?! Болтали обо всем, как у всех. Но «специфичности» не было.

…Очень неверно о внешности А. Радловой. Какая она жаба?{258} С моей «балетно-классической» формулировкой красоты — Анна была очень красивая. Если бы у нее был рост Рыковой, ее можно было бы назвать красавицей. Красавица — кариатида. Но это мешало ей — недостаточная высокость. Она была крупная, но надо было бы еще! Ее отверстые глаза и легкая асимметрия — конечно, красивы. Но в ней не было воздушности и женской пикантности.

Как началась его линия поведения, дававшая право считать его анормальным? — я этого не замечала никогда. По его рассказам, он был темпераментный мальчик, и на него одновременно произвели одинаковое впечатление — довольно рано — какие-то отношения с взрослой тетей и знакомым студентом. Ни то, ни другое не было увлечением. А так, «что-то».

Он был ревнивый. Даже к кошке. Когда умерли Муся и Кутя, и Виолетта, и Вася — и появилась Перикола — он ее любил как «искреннюю» кошку — он все равно хватал ее за шиворот, когда я брала ее на руки, и вышвыривал за дверь.

Председательствующий разъяснил подсудимому сущность предъявленных ему обвинений и спросил его, признает ли он себя виновным, на что подсудимый ответил, что виновным себя признает. Показания, данные им на предварительном следствии, подтвердил и пояснил, что в а/с право-троцкистскую организацию он был вовлечен в 1936 году ЛИВШИЦЕМ.

Больше ничем судебное следствие подсудимый не дополнил, и оно было объявлено законченным.

Подсудимому предоставлено последнее слово, в котором он сказал, что просит суд судить его только за те преступления, которые он совершил.

Суд удалился на совещание, по возвращении с которого председательствующий огласил приговор.

В 15 ч. 00 м. заседание закрыто.

Председательствующий: Ульрих.

Секретарь: А. Юдин.

Приговор.

"М. А. Кузмин совсем старичок. Ему 49 лет. Маленький. Лысый. Седые височки как-то особенно зачесаны наверх, крылышками. Бороды нет. Вокруг рта лежат круглые складки. <...> Глаза глубокие и точно обведены черным. "С" он выговаривает как "ф". Очень милый. <...> Лицо почему-то напоминает еще _м_е_с_я_ц_ на ущербе".30 "На вид это был небольшой, юркий, худенький старичок, с остреньким личиком, лысиной почти во всю голову и полуседыми остатками волос. Цвет лица у него был смуглый, а веки почти черные, нос великоват, в верхней челюсти зубы отсутствовали, поэтому он шепелявил. <...> Хороши только были его большие, светлые и пронзительные глаза".31 "Кузмин, которого я увидела на вечере, страшно изменился, это был нищий, старый нищий. Костюм был такой же, как на одном из портретов 10-х годов, но свисал теперь складками на исхудавшем хозяине, складками, морщинками покрылась смуглая кожа. Он читал "Александрийские песни", голос звучал печально и глухо. "Ах, покидаю я Александрию и долго, долго..." -- и мне показалось, что прощается он не с Александрией, а с жизнью, которая была некогда поистине сладкой жизнью, а кончалась теперь в одиночестве, безвестности, бедности и страхе".32

"Письмо Ваше О. Н. Гильдебрандт я получил, -- отвечал Кузмин своему московскому корреспонденту, терпеливо-устало разъясняя его эпистолярные недоумения -- Она, кажется, уже ответила Вам и сообщила, вероятно, свой адрес. Она со своей матерью живет отдельно, а Юркун и его мать живут со мною, вот и вся картина".35

Так или иначе, в распоряжении О. Н. Гильдебрандт после ее возвращения с Урала в Ленинград в 1949 году оставались машинописные копии "Смерти Нерона", "Пяти разговоров и одного случая" и Д-34. Со второй половины 1970-х годов Д-34 находился у А. М. Шадрина, а после его смерти в 1983 году -- у Е. К. Лившиц. В 1987--1996 годах держателем Д-34 был наследник О. Н. Гильдебрандт Р. Б. Попов.

Рюрик Борисович Попов (15 мая 1928 — 12 февраля 2019) — писатель и художник-иллюстратор. Мастер экслибриса[1].

Биография

Родился в семье театрального художника Бориса Николаевича Попова (1905—1943)[2]. В 1957 году окончил Академию художеств Латвийской ССР[3] (учился у Петериса Упитиса). Работы хранятся в отделе графики Государственного Русского музея.

Автор книги «История моих солдатиков»[4].

Был другом и душеприказчиком художницы О. Н. Гильдебрандт-Арбениной[5]. Совместно с художником С. Н. Спицыным организовал персональную выставку О. Н. Гильдебрандт в Ленинграде в Доме писателей им. В. В. Маяковского в 1985 году.

Попов собирал и изучал оловянных солдатиков, переняв это увлечение от отца. Он — один из основателей современной российской школы изготовления игрового солдатика.

Edited 2021-05-10 08:18 (UTC)

во время очередной госпитализации в Мариинской (в 1934 году -- В память жертв революции) больнице (см.: Письма. С. 362). Об условиях этих госпитализаций см., например, дневниковое свидетельство оказавшегося в 1932 году в той же, что и Кузмин, больнице К. А. Федина: "Первый раз пневмотракс в Мариинской больнице. Нечеткая, нервная работа. Толпы больных в халатах. Грязные. И как повсюду: если дверь, то она не затворяется, если стекло, то оно разбито, если стол, то он весь измызган и залит чернилами. Качество людей -- докторов, сестер, санитаров, уборщиц -- сомнительное..."

Архив Кузмина был приобретен Центральным музеем художественной литературы, критики и публицистики, созданным 3 июля 1933 года специальным правительственным постановлением (с августа 1934 года -- Государственный литературный музей). 26 сентября 1933 года "по рекомендации художника <Н. В.> Кузьмина и целого ряда литераторов" директор музея В. Д. Бонч-Бруевич обратился к Кузмину с предложением приобрести "за наличные деньги для нашего "Центрального Музея художественной литературы, критики и публицистики"" его архив (МАА). Переговоры о продаже архива вел в ноябре 1933 года по поручению Бонч-Бруевича (см. его письмо к Кузмину от 10 ноября 1933 года: РГБ. Ф. 869. Карт. 167. Ед. хр. 12. Л. 3) Ю. А. Бахрушин (см. примеч. 8, наст. изд., с. 189). В письме к Бонч-Бруевичу от 23 ноября 1933 года Кузмин оценил предложенный им к покупке Дневник 1905--1929 годов в 20 тыс. рублей "с правом обнародования после моей смерти, а если при жизни частично, то всякий раз с моего разрешения" (РГАЛИ. Ф. 612. Оп. 1. Ед. хр. 1349. Л. 3). Общая сумма, выплаченная Кузмину, включая задаток в 1000 рублей, составила 25050 рублей; в декабре 1933 года Кузмин писал Бонч-Бруевичу: "с благодарностью извещаю о получении двадцати четырех тысяч, равно как и пятидесяти рублей"

17 декабря 1933 года, обращаясь к Бахрушину, Кузмин сообщал о том же: "Дорогой Юрий Алексеевич, я послал расписки в получении денег Владимиру Дмитриевичу <Бонч-Бруевичу>. Дошло все благополучно, хотя почтовое отделение и было потрясено, и мы ходили дважды с чемоданами получать мои тысячи, как в старых

[Error: Irreparable invalid markup ('<sic!>') in entry. Owner must fix manually. Raw contents below.]

Бахрушин Юрий Алексеевич (1896--1973) -- сын А. А. Бахрушина, основателя Театрального музея в Москве, историк литературы и театра, мемуарист (см. его "Воспоминания" (М., 1994)), в 1918--1924 годах -- помощник заведующего постановочной частью Большого театра, с 1924 года -- заведующий постановочной и литературной частью Оперного театра им. Станиславского. С 1932 года Бахрушин занимался собиранием материалов для Гослитмузея (см., например, письмо к Бахрушину от 15 февраля 1934 года А. Н. Энгельгардт, вдовы Н. С. Гумилева, по поводу остававшихся у нее бумаг поэта: Николай Гумилев: Исследования и материалы: Библиография. СПб., 1994. С. 397--398) и с 1933 года состоял членом Фондовой комиссии музея (удостоверение за подписью Бонч-Бруевича см.: ГЦТМ. Ф. 1. Оп. 2. Ед. хр. 43). "М. А. очень благожелательно относился к Б<ахрушину> -- даже на мое замечание, что он иногда привирает, сказал: "Не все ли равно, если он рассказывает интересно?"" (КГ).

С ходатайством о пенсии Кузмин обратился во Всероссийский союз писателей 15 декабря 1928 года: "Ввиду моего преклонного возраста, общей усталости и отсутствия достаточного и сколько-нибудь гарантированного заработка, вследствие чего неоднократно получается невозможность выполнять насущнейшие требования жизни (квартира, отопление, освещение и т. п.), что, в свою очередь, окончательно тормозит всяческую работу, я обращаюсь в Союз Писателей с просьбой ходатайствовать перед соответствующими инстанциями о назначении мне персональной пенсии, основанием к чему может служить моя почти двадцатипятилетняя литературная деятельность" (цит. по: НЛО. 1994. No 7. С. 166). В 1929 году просьба его, судя по дневниковым записям, удовлетворена не была. Ср. запись в дневнике Рюрика Ивнева от 13 марта 1931 года: "На днях было заседание правления ВССП. Обсуждался вопрос о пенсиях Андрею Белому, Кузмину, Макс. Волошину и др. Фадеев стоял за выдачу пенсий" (Река времен. М., 1995. Кн. 2. С. 213).

Ср. также письмо Кузмина к Бахрушину от 29 ноября 1933 года: "Ваша "полукузина" зовется Ольга Николаевна Гильдебрандт. Очень Вам кланяется. Мать ее Глафира Викторовна Панова не прочь расстаться с портретом Толстого и авторизованными книгами. Я думаю, это будет зависеть от цены" (ГЦТМ. Ф.1. Оп. 2. Ед. хр. 206).

29 Кузмин стал одним из тех русских авторов, чьи книги были публично сожжены в Берлине после прихода национал-социалистов к власти в 1933 году (см. об этом: Гуль Р. "Я унес Россию": Апология эмиграции. Нью-Йорк, 1984. Т. 1: Россия в Германии. С. 324).

Петух. У хозяина есть петух и курица ирландской породы. На дворе есть и простой казенный петух со своим стадом. Ирландца все время бьет и не подпускает даже к своей куре. Тот бродит в одиночестве и так озлобился и одичал, что бросается на всех прохожих, особенно на женщин. Прямо бывают бои. Для некоторых дам это своеобразное мазохическое удовольствие.

Юрочка. Юрочка бывает очень красив. Но у него появилось что-то новое: медленность и изысканность движений, преднамеренная сладость некоторых интонаций и улыбок, onctuosite {Слащавость (фр.).}. А иногда прежняя приветливая и молоденькая мордочка, когда он машет кепкой. Очень худ. Красиво играет на бильярде. Умеет обращаться с детьми. Можно представить в полудуховном платье. Иезуит? М<ожет> б<ыть>, потому что недавно купили книгу о иезуитах.30 Стройнее, когда лежит, чем когда стоит. Когда спал в новой ночной рубашке, молоденький, был похож на Христа Бердсли, или на самого Обри.31

Новые знакомые Юр. Юр.заводит свои знакомства. Он и прежде их заводил: мальчики, коллекционеры, поклонники. Теперь не то. Теперь О. Н. отбирает или перебивает у меня под носом знакомых. Так, Козьмины,41 Женя,42 Степановы,43 Султановы,44 Домбровские,45 отчасти был Вагинов,46 Баторины, Петров,47 Лид. Ив. Аверьянова.48 Теперь Саяновы.49 Круг знакомых, из которых меня потихоньку выперли. Я все-таки этим не очень доволен. Прием: ходить отдельно от меня и стараться, чтобы Юр. со мной не ходил, а с ней, конечно, пойдет, т<ак> к<ак> она до сих пор не только уйти, но и придти одна не может. Впечатл<ение>, что Юр. и О. Н. более органическая группа. А те бывают у меня. Конечно, О. Н. присутствует обязательно, что-то похожее даже пытаются сделать с Ан. Дм.50 Но это слишком тяжелая артиллерия.

16 (вторник)
Невыразимая тоска, хоть садись на поезд и уезжай. Сначала было гробовое молчание. Теперь наехали еврейские девчонки, трынькающие целый день на рояли, наглые от молодости, от коммунизма, от еврейства, а мой семинар заболел, сижу я один за большим столом. Гулял еле-еле поутру. Не могу дождаться Юр. приезда. Даже Даттель51 как-то сдала под влиянием обстановки. Заезжал на минуту доктор. Начал писать в тетрадку. После ужина даже не вылезал в общие комнаты.

Общественность. Доволен ли кто-нибудь? Я думаю, да. Хоть я общественность презираю и ненавижу, но потребность в общественности развита у очень многих людей. Причем эту потребность легче легкого обмануть, давая грубую видимость общественности при самом антиобщественном режиме. Вот эти-то обманутые общественники, вероятно, очень довольны. Настоящей же общественности, к счастью, не может существовать в мало-мальски государственном государстве.

17 (среда)
Немного прошелся. От желудка или от чего мне несколько тяжело. Был доктор. Гостей все прибывает. Ждал, ждал Юр., хотел выйти, а он и идет. Расстроен, кажется, что ему во Всероскомдраме56 дали только 500 р. вместо ожидаемых (неизвестно почему) 1000, или болен, или что-нибудь с О. Н., но как-то очень скоро, почти сейчас, начали ссориться со слезами. Читали друг другу дневники, тоже обливаясь слезами, но это вроде отдушины. Ходил до угла, а он в аптеку. Потом ему навстречу. Да, он обиделся, зачем я нахожу, что стало скучно. Конечно, положение его ужасно, он, по его выражению, забыт и лишен естественности. Но как бы то ни было помирились, он хочет приехать 19<-го> дня на два. Стал водиться с какой-то Палладиной57 знакомой, которая сходила с ума от счастья и рассказывает чудеса про доктора. Не провожал Юр. А сюда приехал Азадовский.58 Юр. очень заинтересовался. Он разговаривал и заходил даже ко мне в комнату. Старая еврейка напоминает о партии в домино, а одна из девиц оказалась Верочкой Крокау.59 Лег очень хорошо, но вдруг стучат в окно. "Что такое?" -- "Привезли больного, пустите". -- Встал в одной рубашке, в дежурной, конечно, никто не спит, отыскал Андр. Алекс. Оказывается, какой-то отдыхающий раньше не мог приехать. Несколько разбило сон. Слабительное не подействовало.

Помню, как-то мы шли в 18<-м> или 19<-м> году с Юр. по улице, из-под каких-то ворот хлестала желтоватая вонючая вода с пеной. Я продекламировал "как будто сто юношей пылких и дев",60 нассало, подразумевается, бурно, как лошади. Остальные в экскурсии пробавлялись какой-то длинной эпикой.

Солдат. У кассы стоял солдат, наклонившись, изогнув и выставив зад, стоял так долго. Не солдат, а чин какой-то, потому что штаны были синие и сапоги хорошие. Стоял очень долго, объясняясь. Выставленные напоказ части тела грациозно и скромно кокетничали, очень соблазнительно и органично. Это было понято (мужская соблазнительность) в древности, Ренессансе; и в наше время мужское явно преобладает, в XVII веке -- равновесие; XVIII век и XIX -- полное главенство женщин в смысле эстетики и соблазнительности.

Мамаша и Вова -- мать Юркуна Вероника Карловна Амброзевич (1870?--1938) и Вова Телесайнен, сосед Кузмина по квартире.

В докладе комиссии в Политбюро отмечалось, что архив Кузмина, "содержащий в себе записи, по преимуществу на гомосексуальные темы, музейной и литературной ценности не представляет" (МКиРК. С. 141). Это утверждение вызвало специальные разъяснения Бонч-Бруевича в письме к наркому просвещения А. С. Бубнову от 20 мая 1934 года
Потемкин Петр Петрович (1886--1926) -- поэт, случайный любовник Кузмина в 1907 году

почему-то вспоминаю Кузьму Пруткова:

Кто не брезгует солдатской задницей,
Тому и правофланговый может быть племянницей.124

Любопытное свидетельство о пребывании Радловых в Москве содержится в письме Д. П. Святополк-Мирского к Дороти Галтон от 24 мая 1934 года: "I have moved to the centre of the town <...> the other room is occupied by a lady who translates Shakespeare, & is the wife of two men, one of whom is very old friend of mine, but absent building a railway in Bashkiria. (Имеется в виду К. П. Покровский. См. о нем примеч. 106, наст, изд., с. 259. -- Г. М.) <...> Her other husband does not build railways, but produces plays, & has just produced Romeo & Juliet in her translation. The production is very good. Fortunately she lives permanently in Leningrad & is here only becouse of Romeo & Juliet" {"Я переехал в центр города <...> другая комната занята дамой, которая переводит Шекспира и является женой двух мужчин, один из которых мой старый друг, но сейчас он в отъезде, строит железную дорогу в Башкирии <...> Ее другой муж дорог не строит, но ставит пьесы и только что поставил "Ромео и Джульетту" в ее переводе. Постановка очень хороша. К счастью, она постоянно живет в Ленинграде и здесь -- только по случаю постановки "Ромео и Джульетты"" (англ.).} (Smith G. S. D. S. Mirsky to Dorothy Galton: Forty Letters from Moscow: 1932--1937 // Oxford Slavonic Papers. 1996. Vol. XXIX. P. 108).

Edited 2021-05-10 16:02 (UTC)

Егунов Андрей Николаевич (1895--1968) -- филолог-классик, переводчик, поэт и прозаик
Андрей Николаевич Егунов (псевдоним Андрей Николев; сентябрь 1895, Ашхабад — 3 октября 1968, Ленинград) — советский писатель, поэт и переводчик, литературовед.

Егунов преподавал русский и немецкий язык на рабфаке Горного института, в 1931--1933 годах -- немецкий язык в Военно-морском инженерном училище им. Ф. Дзержинского. 20 января 1933 года он был арестован по так называемому "делу подпольных народническо-эсэровских ячеек, руководимых "идейно-организационным центром народнического движения"" (часть грандиозного "дела Иванова-Разумника"). 21 апреля 1933 года выслан на три года в Западносибирский край. В1934 году преподавал немецкий язык на рабфаке Томского университета.

В 1930 г. женился на Тамаре Владимировне Даниловой, брак продолжался до её смерти в 1955 году .

По данным историка И. Г. Ермолова, во время немецкой оккупации Новгородской области в 1942 году Егунов стал заведующим Новгородским отделом народного образования, в лекциях для учителей популяризовал отношения средневекового Новгорода и Германии, проводил ревизию библиотечных фондов города, изымая коммунистическую литературу[4]. Позже был вывезен в Германию, в Нойштадт[5]. В 1945—1946 годах преподавал немецкий язык в советских танковых частях в Берлине. 25 сентября 1946 года (в канун своего дня рождения) бежал в американский сектор, был выдан американцами, приговорён Особым совещанием к 10 годам лагерей (отбывал наказание в Западной Сибири и Казахстане).

После освобождения в 1956 году жил в Ухте, затем смог возвратиться в Ленинград.

25 июня 1956 года женился вторым браком на Анне Николаевне Васильевой (по первому браку Гипси).[6] Жил вместе с женой и двумя пасынками в коммунальной квартире на улице Петра Лаврова. Пасынок — писатель Дмитрий Балашов.

В 1960 году получил комнату на Вёсельной улице, дом 10, квартира 18[7].

Edited 2021-05-11 07:07 (UTC)

Flat | Top-Level Comments Only

Чем не сюжет

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

виновным себя признает

no subject

Она со своей матерью живет отдельно

наследник О. Н. Гильдебрандт Р. Б. Попов

no subject

no subject

no subject

no subject

наглые от молодости, от коммунизма, от еврейства

no subject

no subject

no subject

и является женой двух мужчин

no subject