arbeka | Мы жертвою пали

Мы жертвою пали

Мы жертвою пали

Когда вспоминается "Народная Воля" (1879-82), думается иногда: "Да что же они так спешили, словно в попе фитиль тлел?"
И приходят на ум следующие соображения. А ведь забавно, эти революционеры ощущали себя жертвами и готовились к священному закланию, одновременно приготавливая хладнокровные убийства. И так обидно было им за себя, белых и пушистых.
Да ведь это вылитый БДСМ...

Flat | Top-Level Comments Only

(deleted comment)

Большое спасибо.
(Горестно вздыхая): велика Сеть, а узнать негде...

" Отношение Спандони ко мне было весьма своеобразное. Он был крайне недоволен тем, что я так много времени и сил отдавал исследовательской работе.
-- Такая работа угашает в вас революционный пафос, -- бывало говорил он мне. И на этой почве у нас не раз возникали горячие споры.
-- Вы отдаете слишком много времени научной работе, поэтому мало думаете о том, что происходит в России и вообще на свете. Из-за этого слабеет ваш революционный дух и ваше святое возмущение.
Так с горячностью меня укорял Спандони и, по правде сказать, он был немного прав.
-- Но что я могу здесь сделать со своим революционным пафосом? -- бывало спрашивал я его. -- Что вы делаете здесь с вашим святым возмущением? Тут надо сначала подготовить почву для революционной работы в тесном смысле этого слова. Нельзя сразу бросать семена в целину. Надо предварительно поднять ее, глубоко вспахать, а затем уже сеять!

"Вениамин Борисович Вайсман (1914—1969) — советский мошенник, обманувший в 1946—1947 годах 26 сталинских наркомов. Был судим 10 раз, 8 раз бежал из мест лишения свободы. Во время последнего из побегов заблудился в лесу и отморозил обе ноги. В те годы правосудие было весьма снисходительным к уголовникам. Подразумевалось, что воры и революционеры вышли из одной бедняцкой среды. Вайсмана с его культями вместо ног попросту отпустили из лагеря домой. Получив первую группу инвалидности и вернувшись на свободу в октябре 1945 года, своей профессиональной деятельностью заниматься уже не мог.

По рассказу Вайсмана, однажды крупный советский госслужащий, спеша на работу, толкнул инвалида Вайсмана так, что тот упал, и даже не извинился. После этого Вайсман решил мстить. Он ходил по министерствам, представлялся однополчанином Василия Сталина и просил денег, одежды, еды, жилья. Среди обманутых им наркомов были нарком речного флота СССР Зосима Шашков, нарком лесной промышленности СССР Михаил Салтыков и многие другие видные политические деятели того времени.

Две звезды героя, который носил Вайсман, были изготовлены фальшивомонетчиками.

Трудность в поимке Вайсмана состояла в том, что он, не имея собственности личной, колесил по всей стране, постоянно меняя свою дислокацию.

Вайсмана арестовали при попытке обмануть министра тяжелой промышленности СССР Александра Ефремова, поскольку в дело вмешался лично И. В. Сталин, требуя скорейшей поимки преступника, в связи с чем в Министерства были разосланы соответствующие директивы с описанием примет Вайсмана. Был приговорен к 9 годам лишения свободы. После отбытия срока лично пришел в МУР и заявил, что больше не собирается воровать. Обещание своё Вайсман сдержал. Следователи помогли Вайсману устроиться в Дом инвалидов в Оренбургской области, где он и закончил свою жизнь, попутно посадив руководство Дома за мошенничество.

"Ильинский входил в боевую организацию эсеров. Он участвовал в покушении на члена Государственного совета графа Алексея Игнатьева в Твери (9 декабря 1906 года) — застрелил графа шестью выстрелами из револьвера. При аресте он неудачно пытался покончить жизнь самоубийством. В 1907 году он был осужден тверским военным судом и приговорен к смертной казни, замененной на 11 лет каторги.

10 апреля 1908 года, по дороге на каторгу, во время пребывания в Александровском централе, Сергей Ильинский совершил побег (вместе с П. H. Мошкиным и А. В. Шмидтом). Через неделю всех бежавших поймали и вновь приговорили к смертной казни, которую заменили на бессрочную каторгу.[3]

22 апреля 1909 года Ильинский прибыл в Горно-Зерентуйскую тюрьму, а в ноябре 1910 года он был переведен в Кутомару. Принимал участие во многих акциях протеста заключенных, в том числе и в Кутомарской трагедии — принял яд, но выжил. В 1913 году Сергей Ильинский был переведен в Ярославский централ, где покончил жизнь самоубийством.

"В 1903 — поступила на курсы Лохвицкой-Скалон в Санкт-Петербурге[1] В 1906 году — жила с отцом на Ривьере.
В мае 1906 года вступила в партию эсеров-максималистов.
12 августа 1906 года участвовала в покушении на Петра Столыпина (взрыв на Аптекарском острове).
30 ноября 1906 опознана и арестована. В казематах Петербургского ДПЗ написала знаменитое «Письмо перед казнью», которое было напечатано осенью 1908 года в журнале «Образование». Позже, для детей, Климовой была написана повесть «Красный цветок».
В 1907 году — приговорена военно-полевым судом к смертной казни, замененной бессрочной каторгой.
В ночь с 30 июня на 1 июля 1909 года из Московской Губернской женской тюрьмы (Новинской женской тюрьмы) бежало тринадцать каторжанок, вместе с тюремной надзирательницей А. В. Тарасовой.
Месяц скрывалась в Москве. Затем инженер Калашников отвез Наталью Сергеевну, как свою жену, по магистрали Великого Сибирского пути. На верблюдах через пустыню Гоби, Климова добралась до китайского порта, а затем, морем, в Токио. Из Японии пароходом в Италию. Оттуда в Париж.
В эмиграции — член Боевой организации ПСР. Подруга Бориса Савинкова.
В 1911 году познакомилась с социал-революционером, боевиком, бежавшим с Читинской каторги Иваном Столяровым и вышла за него замуж.
В 1912 году отошла от революционной деятельности. Занималась домашним хозяйством и растила двух девочек.
В сентябре 1917 году у Климовой родился третий ребенок, тоже девочка, но вскоре умерла.
После Февральской революции 1917 года муж уехал в Россию и ожидал переезда жены и детей позже. Наталья пыталась вернуться в Россию, однако неудачно. В 1918 году Наталья Сергеевна делает последнюю попытку уехать в Россию.
Заболела гриппом (испанкой) и умерла в Париже 26 октября 1918 года

"С началом Советско-финской войны Пургин якобы отправился на фронт. Согласно Мурманской Книге Памяти, он имел звание младшего командира[5]. В январе 1940 года в редакцию газеты пришло письмо о том, что он был направлен в Ленинград с секретным заданием, и в случае его длительного отсутствия считать временно убывшим на обучение. Возможно, что Пургин на всякий случай готовил себе пути к исчезновению в случае разоблачения. На самом деле Пургин жил на квартире у своего приятеля, прогуливая в ресторанах командировочные. После войны с Финляндией, когда участников этой войны массово награждали, в том числе и званиями Героев Советского Союза, Пургин решил попытаться получить и эту награду. В марте 1940 года он на бланках 39-й дивизии отослал в наградной отдел Наркомата ВМФ представление на награждение, вписав туда и ложные данные по якобы полученным им Ордену Ленина и Ордену Красной Звезды. При попустительстве сотрудников отдела представление было пропущено, и 21 апреля 1940 года указ о присвоении Валентину Пургину звания Героя Советского Союза был подписан[6]. 22 апреля он был опубликован в «Комсомольской правде». Сам же Пургин с женой, начинающей журналисткой «Комсомольской правды» Лидией Бокашовой[7], в это время находился на отдыхе в Сочи. 22 мая 1940 года в газете был опубликован очерк о «подвигах» Пургина.

Вскоре уголовника вычислили по фотографии, опубликованной в очерке, и в июле 1940 года он был арестован[3]. Осенью 1940 года Военная Коллегия Верховного Суда СССР приговорила Валентина Петровича Пургина, он же Владимир Петрович Голубенко, 1914 года рождения, ранее дважды судимого, в 1937 году бежавшего из мест лишения свободы, к смертной казни через расстрел. 5 ноября 1940 года приговор был приведён в исполнение. Поскольку указ о присвоении Пургину-Голубенко звания Героя Советского Союза уже был подписан, то по приговору суда он был отменён[1].

История Пургина является уникальной в своём роде: ни до, ни после него никому не удалось обманом официально получить высшую государственную награду СССР.

"Симон решил отомстить. 14 ноября 1909 года он бросил в экипаж начальник полиции бомбу, которая убила Фалькона и его помощника. Когда террориста поймали в двух кварталах от места взрыва, он собирался покончить жизнь самоубийством, но, выстрелив себе из револьвера в грудь с криком «Да здравствует анархия!», остался жив.

Покушавшийся был приговорён к высшей мере наказания, но из-за молодого возраста Радовицкого смертную казнь заменили пожизненным заключением на Огненной Земле, где он подвергался жестокому обращению и не раз объявлял голодовки протеста. Однажды ему почти удалось сбежать из тюрьмы, но судно контрабандиста, подобравшего беглеца, было перехвачено чилийским флотом и после 23 дней на свободе Радовицкий был отправлен назад в тюрьму, где на два года был помещен в карцер.

Через 21 год, в 1930 году, под давлением рабочего движения Аргентины (крупнейшая анархистская организация страны, ФОРА, выступала против террористических методов борьбы, но всегда поддерживала анархистов-политзаключённых) Радовицкий был помилован и депортирован из Аргентины в Уругвай, но после того как там воцарилась диктатура Габриэля Терры, его снова арестовали. Он уже собирался переехать в СССР, но передумал. В итоге, Радовицкий уехал в 1936 году в Испанию, чтобы воевать на стороне республиканцев в гражданской войне. После поражения антифранкистских сил был помещён в лагерь для интернированных во Франции.

Умер от сердечного приступа в Мехико, где работал на фабрике детских игрушек

"По воспоминамиям людей, работавших в лечебнице, Семёнов был высокообразованным человеком, много читал, особенно классику, не кичился своим «царственным происхождением», имел хорошие манеры, хорошо знал расположение комнат Зимнего дворца, все дворцовые церемонии, а также многое другое из дворцовой жизни Романовых и дореволюционного высшего света. Также Семёнов владел тремя иностранными языками.

Семёнов, так же как и Алексей Романов, был болен гемофилией. Много лет спустя Даниил Кауфман, врач, наблюдавший Семёнова, вспоминал, что его пациент был очень похож на императора Николая, только не Второго, а Первого.

В лечебницу был вызван Самуил Генделевич, профессор-психиатр с дореволюционным стажем, который до 1917 года бывал в Зимнем Дворце и общался с представителями царской семьи. Он мог легко уличить Семёнова во лжи, но ему не удалось это сделать. На все вопросы Семёнов отвечал быстро и без запинки. Вместе с тем Семёнов, понимая, что его никак не могут признать царевичем Алексеем, не настаивал на своём «царственном происхождении». Генделевич поставил больному диагноз «мания величия в сочетании с манией преследования». Через какое-то время Семёнова вернули в колонию, где он и пробыл до 1951 года

"В 1940 году С. Д. Соловьёв окончил техникум в Брасово Орловской области. Переехал в город Калинин и поступил на работу в областной трест «Мелиоводстрой» на должность гидротехника-мелиоратора[1].

Ушёл добровольцем на фронт (гидротехники имели бронь), служил военным топографом. В конце 1942 года попал в плен в окрестностях села Поддорье (на дороге от Старой Руссы к Холму)[4]. Пройдя несколько лагерей военнопленных, доходягой вступил в часть РННА под руководством майора Грачёва. Вскоре вновь отправлен в лагерь за отказ надеть немецкую форму для отправки на фронт в батальоне СС[4]:248.

Бежал в одиночку из концлагеря на границе Германии и Бельгии, перебрался в Бельгию. Там жил в Шарлеруа, подрабатывал случайными заработками, в том числе чинил часы. Восстановил фамилию при помощи справки о потере документов. Был принят на работу в частную фирму по производству бижутерии, предложил несколько конструкторских решений, получил свидетельство на изобретение станка-полуавтомата для печати «пистончиков» для крепления бижутерии[4]:252-254. В 1949 году измученный ностальгией и желанием увидеть мать, которая в действительности погибла в 1943 году при артиллерийском обстреле Ярцево, репатриировался в Архангельск. Выехал из Бельгии вместе с белоруской Анной и её тремя детьми, рождёнными в за границей[4]:257-259.

26 января 1952 года был осуждён Военным трибуналом Московского Военного округа под фамилией Дмитрий Сергеевич Росс по ст. 58-1 «б» УК РСФСР на 25 лет лишения свободы.

((так он еще и пед-офф-ил!!))

"События и люди, вошедшие в историю, становятся в глазах даже тех, кто одновременно с ними жил, какими-то закостеневшими фигурами, осуществляется какой-то неписаный канон по которому каждое историческое лицо может быть изображено только соответственно этим закостенелым представлением о нём.
Добродетели всегда являются всегда добродетелью беспримесной, злодейство тоже окрашено в один общий цвет, и в результате описываемые лица приобретают значение скорее символов, чем живых людей.
Мои воспоминания относятся к человеку, может быть в наибольшей степени ставшему символом. Я хочу рассказать о моих детских отношениях с К.П.Победоносцевым.
Эти отношения протекали в период, когда мне было пять-тринадцать лет, и этим самым определяется то, что воспринимала я Победоносцева не как государственного деятеля, не как идеолога реакции царствования Александра III, а исключительно как человека, как старика, повышенно нежно относящегося к детям.

" Итак, каждую зиму мы всем семейством ездили в Петербург на один-два месяца гостить к бабушке, тётке моей матери, Елизавете Александровне Яфимович.
После вольной и просторной жизни дома, в маленьком городке, на берегу Чёрного моря, бабушкина квартира казалась мне чем-то совсем другим, сказочным миром. Петербурга мы не видали в эти приезды: каждый раз ещё в дороге -насморк и мать не решалась нас выпускать гулять по Петербургу вплоть до самого отъезда. От поезда отъезжали в бабушкиной карете, потом если и бывали у других родных, то ездили в карете с выездным Иваном на козлах.
Таким образом единственные мои ранние воспоминания о Петербурге - это лифт на квартире у тётки, огромные две китайские вазы в окнах Аничковой аптеки на углу Невского и Фонтанки, два золотых быка на вывеске мясной против окон бабушкиной квартиры и покойники.

"Елизавета Юрьевна Пиленко родилась 8 декабря 1891 года (20 декабря по новому стилю) в Риге в семье юриста Юрия Дмитриевича Пиленко и Софии Борисовны (урожд. Делоне). Дом № 21 по улице Элизабетес (арх. Э. Тромповский) сохранился, в 2011 году на нём установлена мемориальная доска[1].

В 1895 году Юрий Пиленко вышел в отставку и переехал с семьей в Анапу, где в шести верстах от города находилось имение Джемете с виноградниками, доставшееся ему после кончины его отца отставного генерала и винодела Д. В. Пиленко. В мае 1905 года за успехи в виноградарстве Ю. Д. Пиленко был назначен директором Императорского Никитского ботанического сада и училища садоводства и виноделия. Семья переехала в Ялту, где Лиза Пиленко окончила 4-й класс ялтинской женской гимназии с наградой 2-й степени.

Весной 1906 года Ю. Д. Пиленко был переведён на службу в Петербург, но выехать к месту назначения не успел — 17 июля он скоропостижно скончался в Анапе. Лиза была потрясена этой трагедией и, по её собственным словам, потеряла веру в Бога.

" В каждой комнате стояло несколько часов. Во время боя вся квартира наполнялась своеобразной музыкой: низкий и медленный гул столетних часов переливался и обгонялся серебристым звоном севрских, потом начинали бить часы с башенным боем, потом вообще нельзя уже было разобрать, сколько и какие часы бьют.
Бабушка жила одна, окружённая, как ей казалось, минимумом необходимой прислуги. Лакей Иван и горничная Полина были существами обыкновенными, а буфетчик Антон Карлович, был бритый и внушал нам с братом большое почтение, приходил доложить, что обед подан. Он останавливался всегда на одном и том же квадрате ковра и громко говорил на неведомом языке: "Diner ist serviert, gnedige Frau, excellence"

"Среди частых посетителей бабушки из ближайших друзей был и Константин Петрович Победоносцев. Жил он как раз напротив, окно в окно. По вечерам можно было наблюдать, как двигаются какие-то фигуры у него в кабинете. Дружба бабушки с ним была длительная. Как Победоносцев впервые появился при Дворе Елены Павловны в качестве молодого и многообещающего человека, так в бабушкином представлении он и до старости был молодым человеком. Я не помню, что их вообще связывало, бабушка ни к какой политике интереса не чувствовала. Думаю, что просто были они оба старой гвардией, которой становилось всё меньше и меньше. Советов Победоносцева бабушка очень слушалась. Однажды она захотела поступить в монастырь. Победоносцев, посвящённый в этот её план, восстал! "Помилуйте, Елизавета Александровна, чем Вы не по-монашески живёте? Вы себе и не представляете, какой ужас наши монастыри! Ханжество, мелочность, сплетни, ссоры! Вам там не место!"

" Но мне хочется рассказать сейчас о моих отношениях с Константином Петровичем,- о том, что совершенно не вяжется с обычным представлением о нём.
Победоносцев страстно любил детей. Поскольку я могла судить, он любил вообще всяческих детей - знатных и незнатных, любых национальностей, мальчиков и девочек, - вне всяких отношениях к их родителям. А дети, всегда чувствительные к настоящей любви, платили ему настоящим обожанием. В детстве своём я не помню человека другого, который так внимательно и искренне умел бы заинтересоваться моими детскими интересами. Другие люди из любезности к родителям или оттого, что в данное мгновение я говорила что-нибудь забавное, слушали меня и улыбались. А Победоносцев всерьёз заинтересовался тем, что меня интересовало, - и казался поэтому единственно равным из всех взрослых людей. Любила я его очень и считала своим самым настоящим ДРУГОМ.
Дружба эта протекала так. Мне, наверное, было лет пять, когда он впервые увидел меня у бабушки. Я сделала книксен (присела), появившись в гостиной, прочла с чувством какие-то стихи и расположилась около бабушки на диване, чтобы по заведённому порядку молчать и слушать, что говорят взрослые. Но молчать не пришлось, потому что Победоносцев начал меня расспрашивать. Сначала я стеснялась немного, но очень скоро почувствовала, что он всерьёз интересуется моим миром, и разговор стал совсем непринуждённым. Уехав, он прислал мне куклу, книжки английские с картинками и приглашение бабушке приехать со мной поскорее в гости. Мы поехали...Бабушка вообще пешком по улицам не ходила. Делала у себя в комнате ежедневно пять вёрст. В гости к Победоносцеву, живущему напротив, ездила так: садилась в карету, доезжала до Владимирского собора, там поворачивали и подъезжали к победоносцеву подъезду.

" Огромный старообразный швейцар Корней открывал дверцу. Синодальный дом, где жил Победоносцев, был огромный, бесчисленное количество зал совершенно сбивало меня с толку. Я помню маленькую комнату, всю заставленную иконами и сияющую лампадами. Жена Победоносцева, Екатерина Александровна, по сравнению с мужем, ещё очень молодая женщина, "принадлежала к миру взрослых", а потому меня мало интересовала. Гораздо позже я заметила, что она очень величественна и красива, - я заинтересовалась ею, уже узнав, что будто бы с неё Толстой писал свою Анну Каренину. Волосы у неё были великолепные, заложенные низко тяжёлыми жгутами, а на плечах, она носила бархатную, такую особенную красную тальму (или уже не так всё это называется?) Была у них приёмная дочь - Марфинька, она была моложе меня года на три. Её завивали длинные букли, лицо у неё было тонкое и капризное. И несмотря на то, что в победоносцевском доме был ребёнок, никто не думал, что меня привозят в гости к Марфиньке, - я ездила к моему ДРУГУ Костантину Петровичу.
Бабушка бывало сидит с Екатериной Александровной и пьёт чай, а мы с Константином Петровичем пьём чай отдельно. Если в этот момент есть другие дети, а они почти всегда бывали (помню двух девочек в красных платьях, которые рассказывали, что они родились в Константинополе) - тогда Марфинька с ними, а я непременно с Константином Петровичем.

" Когда я приезжала в Петербург, бабушка в тот же день писала Победоносцеву: "Любезнейший Константин Петрович. Приехала Лизанька!" А на следующее утро он появлялся с книгами и игрушками, улыбался ласково, расспрашивал о моём, рассказывал о себе.
Научившись писать, я стала аккуратно поздравлять его на Пасху и на Рождество. Потом переписка стала более частой. К сожалению, у меня сейчас не сохранились его письма. Но вот каково приблизительно их содержание. На половинке почтового листа, сложенного вдвое, каждая последующая строчка начинается дальше от края бумаги, чем предыдущая. Обращение всегда: "Милая Лизанька!" Первые письма, когда мне было лет шесть-девять, заключали только сообщение, что бабушка здорова, скучает обо мне, подарила Марфиньке огромную куклу и т.д. Потом письма становятся серьёзнее и нравоучительнее. Помню одну фразу точно: " Слыхал я, что ты хорошо учишься, но друг мой, не это главное, а главное - сохранить душу высокую и чистую, способную понять всё прекрасное".

" Мать мою Победоносцев встречал у бабушки раз пять шесть. Отца ни разу не видел, - думаю, что отец не чувствовал к нему никакой симпатии.
И вот, несмотря на то, что семья моя была ему совершенно чужой, Константин Петрович быстро и аккуратно отвечал на мои письма, действительно ощущая меня не как "бутуза и клопа", а как человека, с которым у него есть определённые отношения. Помню, как наши знакомые удивлялись всегда: зачем нужна Победоносцеву эта переписка с маленькой девочкой? У меня на это был точный ответ:" Потому что мы друзья!"
Так шло дело до 1904 года.

" Так шло дело до 1904 года. Мне исполнилось тогда двенадцать лет. Кончалась японская война. Начиналась революция. У нас в глуши и война, и революция чувствовались, конечно, меньше чем в центре. Но война дала и мне и брату ощущение какого-то большого унижения. Я помню, как отец вошёл в библиотеку и читал матери газету с описанием подробностей Цусимского боя.... и вот революция. Она воспринималась мною как нечто, направленное против Победоносцева! И как ни странно из всей нашей семьи поначалу я наиболее нетерпимо отнеслась к ней.
В те дни, помню, как у отцу пришёл по делу один грузин и отец оставил его пить чай. Я слыхала от кого-то, что он революционер и что если это обнаружится, ему грозит каторга. Издали я решила, что так и надо, но когда я увидала, что вот сидит молодой ещё человек у нас за столом, кашляет отчаянно, смотрит очень печально, я вспомнила все слухи о нём, и мне стало его очень жалко. Но тотчас же я решила, что это слабость. Ушла в гостиную, достала портрет Победоносцева с надписью "Милой Лизаньке", а на портрете непокорный галстук с одной стороны выбился из-под воротника, - села в уголок и стала смотреть на него, чтобы не ослабеть, не сдаться, не пожалеть, чтобы остаться верной моему другу..

"Долой царя? Я на это легко соглашалась. Республика? Власть народа? - тоже всё выходило гладко и ловко. Российская социал-демократическая партия? Партия социалистов-революционеров? В этом я конечно разбиралась с трудом. Она у меня немножко олицетворялась учеником Зосимовым и хромым ялтинским оратором, а другая учеником Петровым и рассказами его о всяческих подвигах и жертвах. В общих чертах, вся эта суетливо-восторженная и героическая революция была очень приемлема, так же, как и социализм, не вызывая никаких возражений. А борьба, риск, опасность, конспирация, подвиг, геройство - просто даже привлекали. На пути ко всему этому стояло только одно, НО ОГРОМНОЕ ПРЕПЯТСТВИЕ - Константин Петрович Победоносцев. Увлечение революцией казалось мне каким-то ЛИЧНЫМ предательством Победоносцева, хотя между прочим, ни о какой политике мы с ним не говорили никогда. И казалось невероятным. Что зная его столько лет. Будучи с ним в самой настоящей дружбе я проглядела и не заметила того что было известно всему русскому народу. А за то что русский народ ошибался, а я была права, говорила мне дружба с Константином Петровичем и возможность наблюдать его непосредственно.

"Но против этого было то, что не может же весь русский народ ошибаться, а я одна только знаю правду, и это сомнение было неразрешимо теоретически. Помню сатирические журналы того времени. На красном фоне революционного пожара зелёные уши "нетопыря". Это меня просто оскорбляло. Я любила старческое лицо Победоносцева с умными и ласковыми глазами в очках, со складками сухой и морщинистой кожи под подбородком. Но изображать его в виде "нетопыря"с зелёными ушами - это была в моих представлениях явная клевета. Но это всё лежало в области теории и внутренних переживаний, о которых я рассказывала только отцу.

" А на практике всё было гораздо проще. Помню, отец уезжал в Симферополь. Мы его провожали на пристани. Там же случайно был знаменитый ялтинский исправник Гвоздевич. Видимо, желая поглумиться над отцом, который уже прослыл чуть ли не революционером, Гвоздевич дождался, когда пароход начал отчаливать и тогда крикнул отцу, "...что вот забыл, мол, раньше сказать, а сейчас в Никитском училище, должен быть обыск и наверное некоторые аресты". Отец беспомощно разводил руками на отчаливающем пароходе. Он знал, что у учеников не всё в этом отношении благополучно и что он, как юрист, как директор, должен бы быть во время обыска в Никитском. Я чётко помню, что увидав его беспомощный жест, я сразу решила принять в этом деле участие. С пристани пошла в гостиницу, принадлежавшую отцу моей одноклассницы, с которой мы дружили, и по телефону вызвала кого-то из учеников и сообщила всё слышанное.
Обыск, конечно, всё же состоялся. Но от момента моего разговора по телефону до того времени, как Гвоздевич успел прибыть в Никиту, в училище топились все печи (!) и предосудительного естественно ничего найдено не было. Таким образом, я уже практически изменила моему ДРУГУ. Я была не с ним.

" К весне 1906 года началась реакция, это произошло по доносу эконома, служившего в тайной полиции, и священника, в компании с другими учителями, которым режим моего отца казался не приемлемым.
Я решила выяснить все свои сомнения у самого Победоносцева. Помню, с каким волнением я шла к нему!
Тот же ласковый взгляд, тот же засаленный сюртук, тот же интерес к моим интересам. Мне казалось что одно мгновение и вопрос будет решён в пользу Константина Петровича.
- Константин Петрович, мне надо поговорить с Вами серьёзно, наедине.
Он не удивился, повёл меня в свой кабинет, запер дверь.
- В чём дело?
Как объяснить ему, в чём дело? Надо одним словом всё сказать и в одном слове получить ответ на всё. Я сидела против него в глубоком кресле. Он пристально и ласково смотрел на меня в свои большие очки.
- Константин Петрович, что есть истина?
Вопрос был пилатовский. Но в нём действительно всё сказано и в одном слове хотелось так же получить ответ. Победоносцев понял, сколько вопросов покрыто им, понял всё, что делается у меня в душе. Он усмехнулся и ответил ровным голосом:
- Милый мой друг Лизанька! Истина в ЛЮБВИ конечно. Но многие думают, что истина в любви к дальнему. Любовь к дальнему - не любовь. Если бы каждый любил своего ближнего, настоящего ближнего(!) находящегося действительно около него, то любовь к дальнему не была бы нужна. Так и в делах: дальние и большие дела - не дела вовсе. А настоящие дела - ближние, малые, незаметные. Подвиг всегда не заметен. Подвиг не в позе, а в самопожертвовании, в скромности...
Я тогда решила, что Победоносцев экзамена не выдержал и были правы те, кто смотрел на него издали. Он сам, видимо тоже почувствовал, что в наших отношениях что-то порвалось.
Это была наша последняя встреча.
Вскоре мы уехали из Петербурга на юг, в свой маленький город.
Умер мой отец.
Потом умерла бабушка.
Не помню сейчас, когда умер Победоносцев. Во время его смерти я была опять в Петербурге, но на похороны не пошла...

" Я ненавидела Петербург. Мне трудно заставить себя учиться. Вместо гимназии я отправилась бродить далеко через Петровский парк, на свалку, миом голубиного стрельбища. Самая острая тоска за всю жизнь была именно тогда. И душе хотелось подвига, гибели за всю неправду мира, чтобы не было этого рыжего тумана и бессмыслицы.
В классе моём увлекались Л.Андреевым, Комиссаржевской, Метерлингом. Я мечтала встретить настоящих революционеров, которые готовы каждый день пожертвовать своей жизнью за народ. Мне, кстати, случалось встречаться с какими-то маленькими партийными студентами. Но они не жертвовали жизнью, а рассуждали о прибавочной стоимости, о капитале, об аграрном вопросе.
Это сильно разочаровывало.
Я не могла понять, отчего политическая экономия вещь более увлекательная, чем счета с базара, которые приносит моей матери кухарка Аннушка.

" Осенью опять рыжий туман...
Родные решили выбить меня из колеи патетической тоски и веры в бессмыслицу. Была у меня двоюродная сестра, много старше меня. Девушка положительная, весёлая, умная. Она кончала медицинский институт, имела социал-демократические симпатии и совершенно не сочувствовала моим бредням. Я была для неё "декадентка". По доброте душевной она решила заняться мной. И заняться не в своём, а в моём собственном духе.
Однажды она повезла меня на литературный вечер какого-то захолустного реального училища, куда-то в Измайловские роты.
В каждой столице есть своя провинция, так вот тут была своя измайловско-ротная, реального училища - провинция. В рекреационном зале много молодого народу. Читают стихи поэты- декаденты. Их довольно много. Один высокий, без подбородка, с огромным носом и с прямыми прядями длинных волос, в длиннополом сюртуке, читает весело и шепеляво. Говорят это Городецкий. Другой - Дмитрий Цензор, лицо не запомнилось. Еще, какие -то, не помню.
И ещё один.
Очень прямой, немного надменный, голос медленный, усталый, металлический.
Тёмно- медные волосы, лицо не современное, а будто со средневекового надгробного памятника, из камня высеченное, красивое и неподвижное.
Читает стихи, очевидно новые,..." по вечерам, над ресторанами", " Незнакомка".. и ещё читает.
В моей душе - огромное внимание. Человек с таким далёким, безразличным, красивым лицом. Это совсем не то, что другие. Передо мной что-то небывалое, головой выше всего, что я знаю. Что-то отмеченное... В стихах много тоски, безнадёжности, много голосов страшного Петербурга, рыжий туман, городское удушие. Они не вне меня, они поют во мне самой, они как бы мои стихи. Я уже знаю, что ОН владеет тайной, около которой я брожу, с которой почти сталкивалась столько раз во время своих скитаний по островам этого города.
Спрашиваю двоюродную сестру: " Посмотри в программе - кто это?"
Отвечает: " Александр Блок".

" На третий день, заложив руки в карманы, распустив уши своей финской шапки, иду по Невскому.
Не застану, - дождусь. Опять дома не. Ну, что ж, решено, буду ждать. Некоторые подробности квартиры удивляют. В маленькой комнате почему-то огромный портрет Менделеева. Что он, химик, что ли? В кабинете вещей немного, но всё большие вещи. Порядок образцовый. На письменном столе почти ничего не стоит.
Жду долго. Наконец звонок. Разговор в передней.
ВХОДИТ БЛОК.
Он в чёрной широкой блузе с отложным воротником, совсем такой, как на известном портрете. Очень тихий, очень застенчивый.
Я не знаю с чего начать. Он ждёт, не спрашивает, зачем пришла. Мне мучительно стыдно, кажется всего стыднее, что, в конце концов, я ещё девочка, и он может принять меня не всерьёз. Мне скоро будет пятнадцать, а он уже взрослый, - ему, наверное, двадцать пять. ( При встрече Лизе Пиленко было не полных шестнадцать, а А. Блоку двадцать восемь)
Наконец собираюсь с духом, говорю всё сразу. "Петербурга не люблю, рыжий туман ненавижу, не могу справиться с этой осенью, знаю, что в мире тоска, брожу по островам часами, и почти, наверное, знаю, что Бога нет". Всё это одним махом выкладываю.
Он спрашивает, отчего я именно к нему пришла? Говорю о его стихах, о том, как они просто вошли в мою кровь и плоть, о том, что мне кажется, что у него ключ от тайны, прошу помочь.
Он внимателен, почтителен и серьёзен, он всё понимает, совсем не поучает и, кажется, не замечает, что я не взрослая.
Мы долго говорим. За окном уже темно. Вырисовываются окна других квартир. Он не зажигает света. Мне хорошо, я дома, хотя многого не могу понять. Я чувствую, что около меня большой человек, что он мучается больше, чем я, что ему ещё тоскливее, что бессмыслица не убита, не уничтожена. Меня поражает его особая внимательность, какая-то нежная бережность. Мне этого БОЛЬШОГО ЧЕЛОВЕКА ужасно жалко. Я начинаю его осторожно утешать, утешая и себя одновременно.
Странное чувство. Уходя с Галерной, я оставила часть души там.
Это не полудетская влюблённость и забота. А наряду с этим сердцу легко и радостно. Хорошо, когда в мире есть такая большая тоска, большая жизнь, большое внимание, большая, обнажённая, зрячая душа.
Через неделю получаю письмо, КОНВЕРТ НЕОБЫЧАЙНЫЙ, ЯРКО-СИНИЙ.
Почерк твёрдый, не очень крупный, но широкий, щедрый, широко расставлены строчки. В письме есть стихи: " Когда Вы стоите передо мной... Всё же я смею думать, что Вам только пятнадцать лет". Письмо говорит об умерших, что ему кажется, что я ещё не с ними, что я могу найти какой-то выход, может быть с природой, в соприкосновении с народом: " Если не поздно, то бегите от нас умирающих". Письмо из Ревеля, - уехал гостить к матери.
Не знаю, отчего я негодую. Бежать - хорошо же. Рву письмо, и синий конверт рву. Кончено. Убежала. Так и знайте, Александр Александрович, человек, всё понимающий, понимающий, что, значит, бродить без цели по окраинам Петербурга и что, значит видеть мир, в котором Бога нет.
Вы умираете, а я буду бороться со смертью, со злом, и за Вас буду бороться, потому что у меня к Вам жалость, потому что Вы вошли в моё сердце и не выйдите из него никогда.

" Годы прошли.
В 1910 году я вышла замуж. Мой муж их петербургской семьи, друг поэтов, декадент по своему существу, но социал-демократ, большевик. (Лиза Пиленко венчалась 19 февраля 1910 г. с Д. В. Кузьминым-Караваевым в церкви Рождества Богородицы, Казанская ул.27 ) Семья профессорская, в ней культ памяти Соловьёва и милые житейские анекдоты о нём.
Ритм нашей жизни нелеп. Встаём около трёх дня, ложимся на рассвете. Каждый вечер с мужем бываем в петербургском МИРЕ. Или у Вячеслава Иванова на "Башне", куда нельзя приехать раньше двенадцати часа ночи, или в "Цехе поэтов", или у Городецкого, и т.д.
Непередаваем этот воздух 1910 года. Думаю, не ошибусь, если скажу, что культурная, литературная, мыслящая Россия была совершенно готова к войне и революции.
В этот период смешалось всё. Апатия, уныние, упадочничество - и ЧАЯНИЕ НОВЫХ КАТАСТРОВ и сдвигов. Мы жили среди огромной страны, словно на необитаемом острове. Россия не знала грамоту, - в нашей среде сосредоточилась вся мировая культура. Цитировали наизусть греков, увлекались французскими символистами, считали скандинавскую литературу своею, знали философию и богословие, поэзию и историю всего мира. В этом смысле МЫ были гражданами вселенной, хранителями культурного великого музея человечества. Это был Рим времён упадка!
МЫ не жили, МЫ созерцали всё самое утончённое, что было в жизни, МЫ не боялись никаких слов, МЫ были в области духа циничны и нецеломудренны, а в жизни вялы и бездейственны. В известном смысле мы были, конечно, революция до революции - так глубоко, беспощадно и гибельно перекапывалась почва старой традиции, такие смелые мосты перебрасывались в будущее. И вместе с тем эта глубина и смелость сочетались с неизбывным тлением, с духом умирания, призрачности, эфемерности. Мы были последним актом трагедии - разрыва народа и интеллигенции. За нами простиралась снежная всероссийская пустыня, скованная страна, не знающая ни наших восторгов, ни наших мук, не заражающая нас своими восторгами и муками.

Flat | Top-Level Comments Only

Мы жертвою пали

ничего не знаю

Из-за этого слабеет ваш революционный дух

попутно посадив руководство Дома

Сергей Николаевич Ильинский

Ната́лья Серге́евна Кли́мова

История Пургина является уникальной

работал на фабрике детских игрушек

Он женился в четвертый раз.

измученный ностальгией

повышенно нежно относящегося к детям.

каждый раз ещё в дороге -насморк

потеряла веру в Бога.

и громко говорил на неведомом языке

Ханжество, мелочность, сплетни, ссоры!

Мне, наверное, было лет пять

а я непременно с Константином Петровичем.

Первые письма, когда мне было лет шесть-девять

семья моя была ему совершенно чужой

чтобы не ослабеть, не сдаться, не пожалеть

русский народ ошибался, а я была права

это была в моих представлениях явная клевета

в училище топились все печи (!)

Я тогда решила

которые приносит моей матери кухарка Аннушка.

они как бы мои стихи

у меня к Вам жалость

революция до революции