arbeka | Ирландская кровь

Ирландская кровь

Ирландская кровь

((Степенное повествование о Петре нашем Вяземском)).
................
"Итак, странноватая на первый взгляд пара — русский князь-рюрикович и ирландка… Родители А.И. Вяземского почему-то были убеждены в том, что Дженни — не дворянка. Как бы удивились они, если бы могли заглянуть в родословную роспись нежеланной невесты сына — роспись эта была доведена до самого Адама!.. Дженни происходила из очень знатного рода — одного из самых обширных ирландских кланов О'Рейлли..."
.........................
«Богатым женихом», впрочем, Петр Андреевич был недолго — по неопытности позволил он вовлечь себя в карточную игру и в короткий срок «прокипятил», по его выражению, около полумиллиона. Пришлось, как ни грустно, устраиваться на службу, а там и продавать отцовский дом."

https://e-libra.ru/read/386382-vyazemskiy.html

Flat | Top-Level Comments Only

Очень редко в письмах и дневниках проскальзывают намеки на эту сторону его бытия: Вяземский тщательно оберегал ее от посторонних глаз. «Во мне я занимает более места, нежели в ком-нибудь, — замечал он. — Мой внутренний мир так чувствителен, чуток, похотлив, раздражителен, что внешний мир со всем могуществом своих впечатлений не всегда может пересилить его».

одной из самых старых невест

В январе 1804 года в семью Вяземских на правах родственника вошел человек, которому суждено было стать для юного князя главным литературным наставником. Карамзин женился на Екатерине Андреевне Колывановой — внебрачной дочери Андрея Ивановича (ее мать — графиня Елизавета Карловна Сивере). Она была одной из первых красавиц Москвы, но и одной из самых старых невест — шел ей уже двадцать четвертый. Сразу же после венчания супруги уехали в Остафьево, где три дня праздновалась свадьба.

24 - это глубокая старость!

Кстати, вторая жена Карамзина (третья, если щитать "Бедную Лизу"...)

Весной у Вяземского появился новый друг — 22-летний поэт Константин Батюшков. Он приехал в Москву еще в декабре 1809-го и поначалу настороженно присматривался к окружающим. Вяземский, конечно, читал батюшковские стихи, и они произвели на него, пожалуй, самое сильное впечатление после творений Карамзина, Дмитриева и Жуковского. Но, впервые увидев автора воочию, князь не смог скрыть улыбку. По стихам можно было вообразить себе воина, певца, отважного в бою, в минуты отдыха — беспечного гуляку, окруженного лихими друзьями и нимфами радости.., А Батюшков оказался низеньким, сутулым, с очень милым наивным лицом, мечтательными глазами… Было в нем что-то трогательно-птичье, беззащитное, и Жуковский с Вяземским тут же прозвали (сперва за глаза, а потом и в глаза) нового друга Попенькой. Когда Вяземский знакомил его с Карамзиным, Батюшков от смущения не мог произнести ни слова, только вертел форменную шляпу в руках. Но он застенчив только в гостиных — прошел прусскую и шведскую кампании, награжден Святой Анной III степени, под Гейдельбергом его извлекли полумертвого из груды убитых врагов… Об этом Батюшков молчит — скромник.

Теплыми летними вечерами засиживались в садике у Дмитриева близ Красных ворот — почтенный хозяин, недавно назначенный министром юстиции, но не спешивший уезжать в Петербург, сам разливал под благоухающими липами чай с коньяком… Навещали Нелединского-Мелецкого, который тоже был рад видеть молодежь… А вечерами обыкновенно ехали к Вяземскому, где пили «медок», что приводило к «коленопреклонениям на мостовой»… Тогда же Вяземский впервые познакомился и с ромом, к которому не на шутку пристрастился (во всяком случае, через год, в послании к Алексею Перовскому, отправляющемуся в путь, он пылко и пространно восхвалял бодрящие свойства ямайского напитка).

писал Батюшков Жуковскому, — уехал, как Эней, как Тезей, как Улисс от блядок (потому что мне стало грустно, очень грустно в Москве, потому что я боялся заслушаться вас, чудаки мои)…» Милый, странный Батюшков! Посреди беспечного веселья сделался вдруг угнетенно-грустным. Сбежал в свое захолустное Хантоново… У Батюшкова попросту кончились деньги.

Как-то в августе 1811-го Вяземский участвовал в молодежной вечеринке на Тверском бульваре, у Кологривовых, давних знакомых покойного князя Андрея Ивановича. Было шумно; некая барышня взялась доказать, что ныне в мужчинах исчезло рыцарство, и бросила в пруд башмачок. Кавалеры — двое князей Гагариных, Василий Перовский и Вяземский — тут же опровергли опрометчивое суждение. Вяземский вышел на берег с башмачком в руках (уроки плаванья в остафьевском пруду явно пошли на пользу!), но от холодного купанья слег в тот же день в жестокой горячке и остался у Кологривовых. Воспаление легких было тяжелейшим, врачи всерьез опасались за жизнь больного, и выздоравливал Вяземский медленно (еще и полгода спустя ему приходилось носить на груди перцовый пластырь и принимать микстуру из исландского мха). Во время болезни за ним ухаживала двадцатилетняя княжна Вера Федоровна Гагарина, дочь хозяйки дома от первого брака. С ней Вяземский был знаком еще до вечеринки — впервые они заметили друг друга на подмосковном гулянье в Останкино, и тогда юный князь запомнился Вере главным образом тем, что был, как и положено поэту, перепачкан чернилами.

Непонятно, вспыхнула ли мгновенная симпатия между молодыми людьми или же мать Веры Федоровны умело «окрутила» богатого жениха. Согласно легенде, княжна «забыла» на подушке Вяземского свои часики, и полная праведного гнева Прасковья Юрьевна объявила о том, что порядочный человек после таких интимностей обязан жениться… Так или иначе, известие о помолвке грянуло как гром для многих знакомых и друзей Вяземского — им казалось, что тот вполне доволен своим холостым положением. Чтобы не откладывать свадьбу до января, влюбленные обвенчались 18 октября 1811 года, причем ослабевший от болезни Вяземский венчался сидя в кресле!.. До Рождественского поста оставался ровно месяц — медовый… Этот брак, несмотря на скоропалительность и нежданность, оказался счастливым и прочным.

Кажется, никем еще не отмечено, что биография Вяземского, при всей насыщенности разнообразными переживаниями, оказалась лишена настоящей любви, которая «положена» русскому поэту, — с муками ревности, страсти, страданиями, разрывами и воссоединениями… Если не считать пермской красавицы Софьи Певцовой и еще нескольких безымянных романов 1809—1810 годов, Вяземский очень быстро, «с разбегу» стал женатым человеком, отцом разраставшегося с каждым годом семейства — и это при том, что ему было чуть больше двадцати. Все дальнейшие любовные победы князя совершались на фоне его семейной жизни и, конечно, несли на себе оттенок «незаконности». Впрочем, Вера Федоровна была, как правило, в курсе его увлечений. «Перекрестил я ее в свою веру, основанную на терпимости, — писал Вяземский. — Я никогда не чуждался ни разврата, ни развратных, но разврат всегда чуждался меня. Почему же не признать во мне какой-то отверделости в правилах и чувствах, которая ограждает меня от расслабления там, где другой измочалился бы с первого раза?»

Прелестная книга, спасибо, что навёл.Обволакивает спокойствием того мира. Тем более, что Вяземский для меня всегда был в тени Пушкина и я проходила мимо него. А зря. Пушкин, вот, не прошёл

Вяземский - персонаж интересный. Жил долго, имел денежки. Талант, а вот реализация, да - не броская. Так и тянет сказать, что все потому, что жизнь не заставляла напрягаться. Но тут, наверное, что-то другое.

Автор сам пару раз признается, что многие шутки Вяземского устарели, стухли. Где-то так. Пушкин угадывал, как писать для вечности. Петру хватало своего времени.

Всё верно. Но он равно как и Пущин, Нащокин и ect был тем питательным бульоном в котором Пушкин мог существовать и быть не одиноким.
И это, безусловно, уровень

Вот интересно, мог бы Лермонтов, если бы не... дотянуться до пушкинского уровня? Старт у Мих. Юрьевича тоже был вполне выдающимся.

Пушкин был универсален абсолютно. Лермонтов всё равно шёл бы за ним, даже по времени, а, значит, был бы вторым. Что всё равно, при любом раскладе, и произошло

Проза Пушкина мне кажется превосходной. Но вот, считается, что в этом жанре Мих. Юр. прорвался.

«Геро́й на́шего вре́мени» — первый в русской прозе лирико-психологический роман...

Да ладно, В чём там по сравнению с Пушкиным прорыв? Разве что дальнейшее развитие жанра. Пушкин всем наперёд написал конспектов

А вот спорим, что не подеремся ...(смайл).

Ты во многом права. Не считая "Белкина", на счету у АС только "кап. дочка", которую относят к "историческим романам". Превосходит ли МЮ реализмом Пушкина? Конечно, в "Дочке" сильна романтическая составляющая, которая в "Герое" съежилась.

Зато есть народ, которого у Лермонтова почти нет.

Там всё, как по нотам шло - Пушкин, за ним сразу Лермонтов и Гоголь, рано ушедшие и не доделавшие, а тут и Лев Николаич подоспел. И понеслось)))

Ага. Подумалось, что дореволюционный уровень так и не удалось преодолеть. В сов. времена были и деревенщики, и юмористы, и "Москва-Петушки", и что еще?

Но русская классика - вся до 1917.

Увы и ах. Последние, типа Булгакова и Зощенко, дописывали перед войной. Но они были дореволюционные недобитки. Кто успел хотя бы в гимназии поучиться, тот был ещё русский культурный человек, а кто уже с 20-х в сов школах, те мы уже сов неучи
Господи, в гимназии древнегреческий и латынь))) Нам и не снилось

С другой стороны, а чем нас порадовал послевоенный Запад? Литература ведь тоже "остановилась" на Джойсе, Ремарке-Хэме и каком-нибудь Фицджеральде. Агата Кристи - чуть не забыл! Да, из позитива, дамы решительно овладели ремеслом.

Да везде процесс шёл примерно одинаково. И пришли к одинаковым результатам. Ну, не всегда ж быть золотому веку, и фонтану надо отдохнуть

Flat | Top-Level Comments Only

Ирландская кровь

чувствителен, чуток, похотлив

внебрачной дочери Андрея Ивановича

RE: внебрачной дочери Андрея Ивановича

это глубокая старость!

Батюшков оказался низеньким, сутулым

no subject

no subject

княжна «забыла» на подушке Вяземского свои часики

no subject

no subject

Прелестная книга

Re: Прелестная книга

был тем питательным бульоном

Re: был тем питательным бульоном

был бы вторым

Re: был бы вторым

Да ладно

Re: Да ладно

за ним сразу

Re: за ним сразу

Увы и ах.

Re: Увы и ах.