arbeka | Ребекка о Татьяне

Ребекка о Татьяне

"Собственно, третий том «Избранного» Т.И.Заславской – это не одна, а две книги. Глава II третьего тома «Катастрофа: первый год войны» была первоначально написана как самодостаточный материал. Эту главу стоило бы, с моей точки зрения, переиздать отдельной книгой, адресованной широкому читателю."
..................
"Мне не приходилось читать ни столь выразительного описания самого процесса эвакуации мирного населения на Восток в начале Великой Отечественной войны, ни такого пронзительного рассказа о повседневной жизни в тылу – в данном случае, в Ташкенте."
...............
"14 июня 1941 года к моему отцу по какому-то делу зашла Матрена Захаровна, наша соседка по лестничной площадке в доме на ул. Горького, собиравшаяся с дочерью Лидой (моей подругой) в отпуск в Оршу. Папа показал ей печально известное «Опровержение ТАСС» и сказал: «Не езжайте, Матрена Захаровна. Это война». Разумеется, они уехали - и оказались в оккупации. Но и мы 21 июня переехали на дачу по Казанской дороге!..

В Киев Таню Карпову провожала мать, которую она больше не увидела – та была ранена осколком бомбы во время одной из первых бомбежек Москвы и умерла буквально на руках у Таниного отца, Ивана Васильевича Карпова."

http://www.polit.ru/article/2008/02/22/zaslav/

Flat | Top-Level Comments Only

Голод, нищета, болезни, работа в буквальном смысле за кусок хлеба. Нет одежды и обуви, едой считается несколько изюмин и орехов.

Тоталитарный режим, как известно, эффективно обеспечивал выполнение любых своих приказов, действуя соответствующими методами. Но одновременно всякая инициатива снизу, включая действия очевидной государственной важности, была заранее заблокирована. 5 июня (!) 1941 года Сталин отреагировал на планы частичной эвакуации Москвы резолюцией, адресованной В.П.Пронину (тогдашнему “Лужкову”): ”Комиссию по эвакуации прошу ликвидировать. Когда нужно будет и если нужно будет подготовить эвакуацию - ЦК и СНК уведомят Вас”.

А ведь к этому моменту немцы уже год, как были в Париже!

Майя вначале поступила в Горный институт, потому что там было общежитие, потом перевелась на филфак Среднеазиатского Госуниверситета и, помимо филологии, записалась на отделение искусствоведения. Таня заодно с сестрой пробиралась на лекции этого отделения, где читал Эфрос, Виппер, Колпинский, Федоров-Давыдов. И тогда же ее тетя в качестве похвалы сообщает Таниному отцу в Москву: «Таня уже привыкла есть меньше, чем раньше».

Напомню, что в эвакуации Таня Карпова не ходила в школу. И первое, что она постаралась сделать, оказавшись в Москве – это доучиться. В пустующей чужой даче, в разоренной квартире на Пятницкой, при постоянном голоде и холоде не исчезает ее главная и безусловная цель – учиться. Сначала она занимается сама, потом поступает в экстернат.

Этой девочке было не занимать силы духа: ведь потеряв мать, она в душевном, да и в практическом смысле осиротела - при живом отце. Видимо, Иван Васильевич Карпов был однолюбом в парадоксально-буквальном смысле слова: он глубоко и преданно любил погибшую жену, мать Тани и Майи, но на дочерей его чувство не распространялось, о чем в мемуарах Т.И. пишет совершенно прямо и в самой разной связи.

Отец-профессор не только ни в чем не помогал дочерям, но с какого-то момента даже стал запирать свой паек в буфет, предложив каждой из дочерей жить на то, что она зарабатывает… Бог ему судья.

Летом 1945 Тане удалось съездить в Киев и повидать угасающего дедушку Жоржа. Рассказы ранее вернувшейся в Киев тети М.Воскобойниковой и переживших оккупацию соседей из «раскулаченных», побудили Таню задуматься о том, что народ живет не так, как ей до того казалось. И в дневнике появляется многозначительная запись: «Нет, я не буду больше так гадко и конфетно болтать о «возрождении» страны. Мне даже стыдно сейчас. И дело вовсе не в том, что она не возрождается, что я лгала, а в том ужас, что Я НЕ ЗНАЮ». (С. 284-285).

При этом выбрала Таня Карпова работу младшего научного сотрудника, а не аспирантуру. Резонов было два: зарплата была на 25% больше стипендии, а, кроме того, пятый курс, госэкзамены и защита диплома в заведомо враждебной обстановке измотали ее больше, чем труд на лесозаготовках, на уборочной кампании и в прочих местах, куда государство неизменно посылало студентов.

Объектом интересов Заславской была прежде всего деревня, а начинала она (разумеется, я упрощаю) с самого понятия трудодня. Эта, мягко говоря. парадоксальная мера труда и вознаграждения, будучи подвергнута последовательному анализу, постепенно опрокидывала все словеса о социалистической экономике. Уже из констатации того, каковы были научные интересы и устремления Т.И., видно, с чем и с кем ей предстояло столкнуться. Возьмем, например, такие характерные черты работы в «идеологической» сфере как тотальная секретность, недоступность информации из иностранных источников, запрет на публикации по принципу «а вдруг что-то просочится на Запад?»

На с. 372 Заславская приводит пример, не воспроизвести который было бы просто грешно. В середине 50-х ЦРУ провело фундаментальное исследование советской экономики. Десятитомный труд, уже в русском переводе, получил секретный отдел Института, и Т.И. смогла с ним ознакомиться. Там она нашла оценку средней денежной оплаты трудодня наших колхозников, почти совпадавшую с нашими собственными – разумеется, строго секретными данными. Американцы ее вычислили, опираясь по преимуществу на данные всех газет сельских районов СССР – они просто на них подписались.

Осенью 1952 года Таня Карпова вышла замуж за своего давнишнего друга Мишу и сменила фамилию на Заславскую. Как говорится в известном анекдоте, «нашла время и место»: в самый разгар антисемитской кампании М.Заславского сначала не отпускали с работы в Казани, потом ни под каким видом не желали принять на работу в Москве. По чистой случайности он предложил свои услуги какому-то заводу-институту, который, как потом оказалось, входил в «хозяйство» академика Пилюгина (ракетостроение). Там нужны были сильные профессионалы – и еврея Заславского взяли.

Теперь в 20 метрах, разгороженных на две клетушки, на аспирантскую стипендию и зарплату инженера супруги Заславские жили с двумя дочерьми и няней, которая всякий раз оказывалась временной. Это была откровенная нищета. Можно лишь поражаться

После новочеркасских событий лета 1962 года Т.И.записала: «…Гнилой характер нашей политической системы стал мне очевиден уже давно».

Атмосфера академической и духовной свободы в Новосибирском Академгородке была совершенно реальным феноменом, а не фантомом, существующим в наших ностальгических воспоминаниях. Там был другой воздух – не только в прямом, но и в переносном смысле.

Академгородок времен М.А.Лаврентьева, ректора НГУ И.Н.Векуа, А.А.Ляпунова и клуба “Под интегралом” отличался не только от «идеологических» институтов АН СССР, но даже и от относительно благопристойного московского Института русского языка, хотя в то время в нем директорствовал академик В.В.Виноградов – сам бывший «сиделец».

Стоит добавить, что М.А.Лаврентьев был накоротке с Н.С.Хрущевым, благодаря чему в Академгородке расстояние от любого проекта до его воплощения в жизнь было много меньшим, чем в столице.

Это история научного доклада, позже названного иностранной прессой «Новосибирским манифестом». Доклад этот задумывался как программа для проекта «Социальный механизм развития экономики (на примере АПК)» и предназначался для оглашения на расширенном семинаре в Академгородке в апреле 1983 г. Разумеется, доклад, адресованный коллегам из разных городов и разных академических и других институтов, вовсе не задумывался как манифест. Однако, как это систематически случалось с работами в области так называемых «общественных наук», его печатание в виде брошюры запретила цензура. Тогда Аганбегян распорядился напечатать его с грифом ДСП – «для служебного пользования», что влекло за собой массу ограничений, связанных с соблюдением правил секретности.

Доклад 1983 года тиражом 100 экз. занимал 30 страниц и был роздан участникам семинара по специальному списку по всем тогдашним правилам для подобных документов. В отличие от кратких выступлений Заславской в Москве, ее доклад вместе с вопросами и обсуждением занял целое заседание, а затем вызвал такой накал дискуссии, что всем было ясно, что произошло нечто чрезвычайное.

Через семь лет Татьяна Ивановна получит текст своего доклада в подарок от лондонской службы ВВС. А в тот момент и ей, и Аганбегяну пришлось пережить немало тяжелых моментов: два нумерованных экземпляра доклада исчезли, чтобы «вынырнуть» сначала в Washington Post , где доклад и был назван «Новосибирским манифестом», а потом разойтись по всему миру.

Для ровесников Заславской последствия подобной истории примерно представимы: недаром она провела два месяца в больнице с двусторонним воспалением легких и потом еще долго болела.

Flat | Top-Level Comments Only

Ребекка о Татьяне

Когда нужно будет

Таня уже привыкла есть меньше

пишет совершенно прямо

стал запирать свой паек в буфет

так гадко и конфетно болтать

в заведомо враждебной обстановке

понятия трудодня

они просто на них подписались

«нашла время и место»

жили с двумя дочерьми и няней

лета 1962 года

Академгородок времен М.А.Лаврентьева

названного ... «Новосибирским манифестом»

подарок от лондонской службы ВВС