arbeka | я еще достаточно молодой мужик

я еще достаточно молодой мужик

2004

"- Ты уверена, что хочешь это знать? Из-за тюрьмы у меня стопроцентная импотенция. И единственная возможность - это пластика, вставить протез.
Это достаточно сложно психологически. В Париже есть клиника доктора Варага, специалиста с мировым именем, и я хотел поехать туда, чтобы получить «секонд опинион». С большим трудом мне удалось записаться на консультацию. Завотделения урологии больницы «Ихилов» написал на имя комиссии огромное письмо, и мы просили у судьи 72 часа: прилететь в Париж на консультацию, и улететь. Может, можно обойтись без этой операции, все-таки я еще достаточно молодой мужик. Прошло три недели, и мы до сих пор не получили ответа от комиссии. Но я думаю, что если не получили – ответ будет отрицательный."

https://mozgovaya.livejournal.com/189290.html
..................
Ле́рнер, Григо́рий Льво́вич (род. 1951, Москва) — российско-израильский предприниматель
.........
"Окончил факультет журналистики МГУ (1973). Работал в издательстве «Колос». Организовывал студенческие стройотряды, в процессе чего занимался финансовыми махинациями, за что был осуждён на 11 лет лишения свободы. Повторный суд сократил срок до 5 лет, последний год из которых провёл на «химии» (колония-поселение). Во время перестройки занялся частным бизнесом. Сблизился с главарями ореховской мафии. Создал первый российский промышленный банк. В 1990 году уехал в Израиль, взял себе имя Цви Бен-Ари (ивр. ‏צבי בן ארי‏‎) и поселился в Ашкелоне. Задержан в Швейцарии по требованию российской прокуратуры в 1991 году, выслан в Россию, но затем освобождён под залог и вернулся в Израиль. До 1994 года Россия требовала его экстрадиции, но в конечном итоге он был помилован. Задержан в Израиле 12 мая 1997 года по обвинению в крупных хищениях денег у трёх российских банков и осуждён на 6 лет лишения свободы и к штрафу. 20 февраля 2003 года условно-досрочно освобождён. После освобождения вернулся в бизнес, открыв компании по нефтегазовым сделкам. В 2006 году был заново обвинён в финансовых хищениях израильской прокуратурой и арестован в Парагвае, куда сбежал, присвоив деньги вкладчиков. Оттуда был экстрадирован в Израиль. 11 июля 2006 года приговорён к лишению свободы на 6 лет, а также дополнительному сроку за нарушение режима отбывания условного наказания на 27 месяцев. В июле 2010 года получил ещё один, десятилетний срок за создание финансовой пирамиды[1].

Flat | Top-Level Comments Only

Интересный персонаж. Ещё в 89 году был богатый, если не врёт.

Еще в 2006 успел накрыть вкладчиков, если не врут.

Думается, эти ребята, несколько лет покупавшись в деньгах, спокойно, в смысле, "бедно", жить уже не могут. И тюремный опыт горбатых не исправляет.

Если он свою потенцию поднял, не знаю, нужна ли она ему сейчас в клетке.

" Назад
Избранное
Поделиться
Отслеживать
Пожаловаться

Пенсионеры-репатрианты, пострадавшие от последней аферы Григория Лернера устроили сегодня демонстрацию напротив отдела по расследованию международных преступлений в Петах-Тикве. Лернер, представляя свою фирму дочерней фирмой то Роснефти, то Газпрома, то обеих вместе взятых, собирал у пенсионеров вклады под 24% годовых. Собрал где-то около 14 миллионов долларов (деньги, которые некоторые пенсионеры годами копили себе на похороны), и бежал с поддельным паспоротом в Парагвай. Там его поймали, выслали в Израиль, но при себе у него было всего полтора миллиона.
Пенсионеры утверждают, что израильская полиция знала, о том что Лернер мошенник и рецидивист, отпущенный под залог, и к ним поступали сообщения, что он снова строит пирамиду - но ни черта не сделали для его своевременного задержания.

Погибший на днях в огне страшного пожара Национальный музей Бразилии был музеем в старинном просвещенческом духе, то есть он был музеем всего, собранием всевозможных редкостей и древностей, как натуралий, так и артефактов разных эпох и с разных континентов. Звездным экспонатом там была так называемая Лусия – череп и несколько тазовых костей, останки девушки, жившей в Южной Америке 11 тысяч калиброванных радиоуглеродных лет тому назад и погибшей от несчастного случая. Череп этой американки, помимо того, что он отличался прекрасной сохранностью, к тому же был отчетливо негроидным, что порождало научную проблему. Проблема эта, к слову сказать, была такого свойства, что легко переводила публичный дискурс, с нею связанный, из антропологической области в идеологическую. Например, для некоторых сил Лусия считалась доказательством того, что самыми первыми насельниками Нового Света были переселенцы из каких-то экваториальных районов Старого, которых затем без остатка перебили прибывшие позже мигранты-сибиряки, предки нынешних индейских народов, которым, соответственно, следовало бы, в свете таких фактов, как Лусия, держаться скромнее и меньше распространяться о своих особых правах на эту часть света. Короче говоря, Лусия, прожив свою короткую жизнь в мире, столь непохожем на наш мир, и трагически погибнув в нем, не сгинула без остатка в бездне времени, а стала чем-то другим. И вот, спустя многие тысячи лет после ее смерти, множество людей переживают о ней и ждут новостей от пожарных, надеясь на то, что череп не сгорел, а найдется на пепелище, и Лусия не погибла вторично. Какая судьба!

В любом здоровом обществе обязательно должны быть радикалы с идеями, которые сначала кажутся всем безумными.

В августе в Израиле умер политик и журналист Ури Авнери. Человек, известный своими постсионистскими взглядами. Он был известен как последовательный сторонник образования Палестинского государства рядом с Израилем и интеграции Израиля со странами ближневосточного региона в одну федерацию. Выступал за признание Израилем Хамаса.

Авнери вступает в подпольную организацию в возрасте 15 лет, чтобы бороться за свободу от британской оккупации, но покидает её в знак протеста против, по его мнению, «антиарабских и реакционных» взглядов и террористических методов Иргуна. В 1946 году Авнери основывает движение «Молодой Израиль» и считает, что евреи должны быть союзниками арабских национально-освободительных движений. Призывает создать на Ближнем Востоке «Семитское сообщество» с общим рынком. Но во время начавшейся войны с арабами уходит на фронт добровольцем. После войны пишет антивоенные книги. Уходит из газеты, в которой он работал репортером из-за того, что ему запрещали свободно выражать свою точку зрения на незаконную, на его взгляд, конфискацию арабских частных земель правительством Бен-Гуриона.

С 1953 года был женат на Рахель Авнери (умерла в 2011 году), родом из Германии, принимавшей активное участие в деятельности Гуш Шалом, лауреате «альтернативной Нобелевской премии мира»[28][29].

Сообщалось, что Ури Авнери изначально принял осознанное решение не иметь потомства[30][31].

Умер 20 августа 2018 года в Тель-Авиве после инсульта[32].

Родился в состоятельной немецкой еврейской семье. Его отец был банкиром и финансовым консультантом, сторонником сионистских идей. После прихода Гитлера к власти в 1933 году семья переехала в Палестину. Сначала жили в посёлке Нахалаль, а потом в Тель-Авиве, где Авнери прожил до конца жизни. Отец, привезший с собой капитал, вскоре разорился, и семья жила в бедности. В 18 лет Хельмут Остерман принял ивритизированное имя Ури Авнери.

В 14 лет Авнери пришлось покинуть школу и начать работать техником на радио, а впоследствии секретарем у адвоката. Служа у адвоката, он познакомился с представителями еврейской подпольной организации Иргун и вступил в неё.

Тогда многие здешние жители, не исключая владельцев хижин с соломенными крышами, принялись ставить в своих домах большие стеклянные двери, так называемые двери для патио, даже если у них, как у Йона с Джойс, и не было никакого патио.

Занавесок на такие двери не вешали, и ярко сиявшие сквозь обе створки лучи света свидетельствовали о комфортабельной и безопасной жизни хозяев. Отчего эти двери считались престижнее, Джойс понятия не имела. Возможно, дело было не в престиже: людям хотелось не просто видеть лес из окон своего дома, но иметь прямой выход в лесную тьму, и, чтобы ощутить контраст, они противопоставляли этой тьме свое убежище. Сквозь стеклянные двери Джойс были хорошо видны обитатели домов, которые готовили еду или смотрели телевизор. Джойс почему-то притягивали эти сцены, хотя она и понимала, что изнутри они уже не производят такого впечатления.

В конце концов им надоело менять одну низкооплачиваемую работу на другую. И тогда Йон и Джойс одолжили у разочаровавшихся в них родственников сумму, достаточную для того, чтобы можно было начать лучшую жизнь. Йон обучился ремеслу столяра, а Джойс получила диплом, дававший ей право вести уроки музыки в школе.

Работу она нашла в Раф-Ривере. Тогда же был куплен почти за бесценок этот полуразвалившийся дом, и началась новая жизнь. Они разбили сад и познакомились с соседями, причем некоторые оказались самыми настоящими старыми хиппи, которые до сих пор выращивали кое-что в лесной глуши, делали на продажу бусы и продавали пакетики с сушеными травами.

или о своей ученице Эди. Они посмеивались над ее словечками, но без злобы: Джойс иногда приходило в голову, что Эди заменяет им домашнее животное. Или ребенка. Только если бы Эди была их дочерью и выросла такой, то забот оказалось бы куда больше, а веселья меньше.

Интересно почему? И какой такой она выросла? Глупой Эди точно не была. Йон говорил, что в плотницком деле она, конечно, не гений, но вполне обучаема и хорошо запоминает все, чему ее учат. И еще у Эди имелась важная для Йона черта: она не была болтлива. Когда им предложили взять ученицу, он больше всего боялся, что та его заболтает. Это была новая социальная программа: берешь ученика, и тебе, как наставнику, платят определенную сумму за преподавание, а ученик получает на все время обучения стипендию, достаточную для проживания. Сначала Йон хотел отказаться, но Джойс его уговорила. Она полагала, что это их долг перед обществом.

Эди говорила мало, но уж если говорила, то слова ее звучали сильно.

– Наркоты не принимаю, алкоголя тоже, – объявила она во время первой встречи с ними. – Посещаю собрания анонимных алкоголиков. Я выздоравливающая алкоголичка. «Выздоровевшая» у нас не говорят, потому что мы никогда не выздоравливаем. Пока жив, не зарекайся. Есть дочка девяти лет, родилась без отца, значит, полностью на мне, и я собираюсь поставить ее на ноги. Значит, моя цель – научиться работать по дереву, чтобы зарабатывать на себя и на ребенка.

– Да, вот еще что, – сказала она.

Эди расстегнула и сняла свою блузку с длинными рукавами, под которой оказалась майка. Руки, грудь и – она повернулась – спина были покрыты татуировками. Ее кожа напоминала не то узорчатую ткань, не то комиксы со зловеще ухмыляющимися физиономиями в окружении драконов, китов, вспышек пламени, – рисунок был до того запутанным, что разобраться в нем, казалось, невозможно, и до того жутким, что разбираться и не хотелось.

Хотелось только спросить, все ли ее тело разукрашено таким же образом.

– Удивительное дело, – произнесла Джойс, стараясь говорить как можно ровнее.

– Ну, не знаю, удивительное или нет, но стоило бы кучу денег, если бы мне пришлось за это платить, – ответила Эди. – Вот, значит, чем я занималась в свое время. Я почему это показываю: некоторым такие дела не нравятся. Ну а вдруг мне там, в сарае, станет жарко и захочется поработать в одной майке?

– Но я правда не понимаю, какое ей…

– Еще она иногда заходит на кухню, чтобы сделать нам пару сэндвичей…

– Вот как? На мою кухню? На нашу?

– Послушай, речь идет только о том, что она опасается выпивки. Она все еще очень уязвима в этом смысле. Нам с тобой этого не понять.

Опасается. Выпивки. Уязвима.

Разве это слова Йона?

Джойс должна была в этот момент все понять, даже если Йон сам еще ничего не понимал. Он влюблялся.

Влюблялся. Это слово предполагает какой-то период времени, который надо прожить. Но бывает, что это происходит стремительно. Какая-то доля секунды – и ты сражен. Сейчас Йон еще не влюблен в Эди. Тик-так. А сейчас уже влюблен. Удар судьбы, делающий из человека калеку, злая шутка, которая превращает зрячего в слепца.

Он провел всю эту темную зиму запертым в мастерской, совершенно открытый флюидам самоуверенности, исходящим от Эди. Конечно, в таких условиях заболеешь – как при плохой вентиляции.

Эди свела его с ума, раз он принял все это всерьез.

– Ну да, я об этом думал, – ответил он. – Может, и правда свела.

Джойс заявила, что это дурацкий подростковый разговор, ему надо просто избавиться от наваждения. Нельзя быть таким беспомощным.

– Кем ты себя возомнил? Рыцарем Круглого стола? Кто-то подлил тебе любовного зелья?

Потом извинилась за свои слова. Все, что остается, – сказала она, – это отнестись к случившемуся как к общей проблеме. Очень опасной, ставящей на край пропасти. Но надо ее решить, и тогда она окажется всего лишь мелкой заминкой в истории их брака.

– Мы с тобой все преодолеем, – сказала она.

Йон посмотрел на нее как-то отстраненно. Взгляд его был даже добрым.

– Нет больше никакого «мы с тобой», – ответил он.

Как же это могло случиться? – спрашивала Джойс и Йона, и саму себя, и других. Тяжело ступающая, туго соображающая ученица столяра, которая летом одевалась в мешковатые штаны и фланелевую рубашку, а зимой в грубый свитер с прилипшими стружками. Своим умом способная только переходить от одного идиотского клише к другому и объявлять каждый свой вывод непреложным законом жизни. И такая особа затмила Джойс – с ее длинными ногами, тонкой талией и заплетенными в косу длинными шелковистыми волосами? Затмила ее остроумие, ее музыку, ее второе в классе IQ?

– Я вам скажу, в чем дело, – сказала Джойс.

Проснувшись в три или четыре часа ночи, Джойс не может понять, где находится. Она больше не у себя, не в их с Йоном доме. Там теперь живет Эди. Эди со своей дочкой и Йон. Джойс сама предпочла уехать – думала, это приведет Йона в чувство. Она переехала в городскую квартиру одной учительницы, взявшей годичный отпуск.

Джойс и Мэтт устраивают вечеринку в своем доме в Норт-Ванкувере. Сегодня Мэтту исполняется 65 лет. Он нейропсихолог, а также неплохой скрипач-любитель. Благодаря этому увлечению он и встретил Джойс (она теперь профессиональная виолончелистка и его третья жена).

– Ты только посмотри на гостей, – говорит ему Джойс. – Тут же вся твоя биография.

Здесь же присутствует его первая жена Салли в сопровождении сиделки, которая за ней постоянно ухаживает. Салли получила серьезную травму головы в возрасте 29 лет; ее мозг поврежден, и она вряд ли узнает Мэтта и трех своих взрослых сыновей, а также и дом, в котором когда-то была молодой хозяйкой. Но доброжелательность ее не покинула, и она радостно приветствует гостей, даже если уже здоровалась с ними всего четверть часа назад. Сиделка – опрятная маленькая женщина родом из Новой Шотландии. Она часто сообщает окружающим, что не привыкла к шумным вечеринкам вроде этой и что на работе она не пьет.

Дорис, вторая жена Мэтта, прожила с ним меньше года, хотя официально их брак продлился целых три. Она пришла со своей молоденькой подружкой Луизой и с их ребенком, которого Луиза родила всего несколько месяцев назад. Дорис в хороших отношениях с Мэттом и особенно с младшим сыном Мэтта и Салли – Томми: она с ним нянчилась, когда была замужем за Мэттом. Два старших сына Мэтта привели своих детей и их мам, хотя одна из этих мам уже развелась с отцом ребенка, и потому этот отец пришел в сопровождении своей новой партнерши и ее сына, а этот сын тут же подрался с одним из родных сыновей своего отчима из-за того, кому первому качаться на качелях.

Столы ломятся от еды, которую приготовили Мэтт и Джойс и привезли с собой гости. Хватает и вина, и фруктового пунша для детей, и настоящего пунша, который сварил по такому случаю Мэтт – в память о добром старом времени, как он выразился, когда люди еще умели выпить. По его словам, пунш надо было сварить в дочиста вымытом мусорном ведре – так было принято раньше, – но теперь все стали такие привередливые, что не станут пить. Надо сказать, бо́льшая часть молодежи к пуншу даже не притронулась.

Она позавидовала бы сама себе. И люди наверняка ей завидуют или, уж точно, восхищаются: она так подходит своему мужу, ее друзья, занятия, увлечения и, конечно, карьера – все это так органично для их союза. Трудно поверить, что, приехав в Ванкувер, она чувствовала себя так одиноко, что согласилась встречаться с парнишкой, который работал в прачечной и был на десять лет моложе ее. А потом он ее бросил.

Сейчас Джойс идет по газону к старой миссис Фаулер – матери Дорис (второй жены и поздно осознавшей свою ориентацию лесбиянки) – и несет на руке покрывало. Миссис Фаулер плохо переносит солнечный свет, а в тени ее начинает бить озноб.

Букстехуде прошел пешком пятьдесят миль, чтобы послушать, как Бах играет на органе… – На самом деле все было наоборот: молодой Бах в 1705 г. прошел пешком около 400 км из Арнштадта до Любека, чтобы послушать знаменитого органиста Дитриха Букстехуде.

«Как нам жить» не роман, а сборник рассказов. Уже одно это разочаровывает. Сразу снижает ценность книги. Автор сборника рассказов выглядит человеком, которого не пускают в Большую Литературу, и он только околачивается у ворот.

Несмотря на все эти мысли, перед сном Джойс берет книгу с собой в постель и покорно открывает содержание. Ее внимание привлекает название одного рассказа, где-то в середине:

«Kindertotenlieder» [2] {12}.

Уроки игры на скрипке давали в школе. Если кто-то вообще не хотел играть на инструменте, ему вручали музыкальный треугольник, но учительнице больше нравились те, кто брался за что-то посерьезнее. Учительница была высокой шатенкой, волосы она заплетала в длинную косу. От нее даже пахло не так, как от других учителей. Те пользовались духами или одеколоном, а она никогда. От нее пахло древесиной, дровяной печью, деревьями. Позднее девочка решит, что это запах кедровых стружек. Когда мать станет ходить на работу к мужу учительницы, то будет пахнуть очень похоже, но все-таки не совсем так. Мать пахла просто древесиной, а учительница – деревом и музыкой.

Особо талантливой девочка не была, но занималась усердно. И не оттого, что любила музыку, а оттого, что любила учительницу.

…«сам-себе-перевозчик». – U-Haul (букв.: «ты тащишь») – известная американская фирма проката прицепов и грузовиков.

Перед Джойс стоит высокая и широкоплечая женщина, поэтому она не видит Кристи до тех пор, пока эта покупательница не наклоняется, чтобы положить книгу на столик для автографов. Тогда Джойс видит молодую женщину, не похожую ни на девушку на рекламном постере, ни на гостью у них на вечеринке. Нет ни черного костюма, ни шляпы. Кристи О'Делл одета теперь в пиджак из розово-красного глазета с крошечными золотыми бусинками на лацканах. Под ним тонкий розовый топик. Волосы недавно покрашены в золотистый цвет, в ушах золотые сережки, а на шее – золотая цепочка, тонкая, как волосок. Губы поблескивают, как лепестки цветов, а веки покрыты умброй.

Ну а что? Все правильно. Кто захочет покупать книгу, написанную брюзгой или неудачницей?

Кей и Беверли меня не интересовали. Они учились на лингвистическом отделении, но разговоры у них были точь-в-точь как у девиц из банка или какой-нибудь конторы. Они завивали волосы, накручивая их на бигуди, а по субботам красили ногти, потому что вечером отправлялись на свидания со своими ухажерами. А по воскресеньям они мазали лосьоном свои лица, расцарапанные бакенбардами этих ухажеров. Что касается меня, то я еще не встретила ни одного молодого человека, который мне хоть сколько-нибудь понравился бы, и только удивлялась, как им это удалось.

По большей части она сидела, скрестив ноги, на своей тахте, со свесившимися на лицо светло-каштановыми волосами, одетая в японское кимоно поверх белого детского нижнего белья. Вся одежда у нее была замечательная: пальто из верблюжьей шерсти, кашемировые свитера, плиссированная юбка из шотландки с большой серебряной пряжкой. Такую одежду можно увидеть на витринах с рекламной вывеской: «Нарядите вашу маленькую мисс для новой жизни в колледже!» Но вернувшись с занятий, она тут же меняла свой наряд на кимоно. Обычно Нина не заботилась о том, чтобы развесить свои вещи. У меня тоже была привычка переодеваться сразу по возвращении домой, однако я гладила юбку и аккуратно вешала блузку и свитер на плечики, чтобы они сохраняли приличный вид. По вечерам я носила шерстяной банный халат.

И действительно, тело ее оказалось горячим. И сама ее кожа выглядела горячей, хотя Нина утверждала, что это всего лишь летний загар, да и тот уже сходит. Наверное, с этой особенностью был связан пикантный и даже острый запах Нины. Он был не то чтобы неприятный, но пахло явно не так, как от человека, который постоянно принимает ванну или душ. (Я не назвала бы себя в то время образцом по части свежести, потому что Бет установила для всех правило мыться раз в неделю. Тогда многие мылись не чаще чем раз в неделю, и запах плоти был довольно сильный, несмотря на повсеместное использование талька и дезодорантов из песчанистой пасты.)

И она переехала в дом мистера Пёрвиса в Чикаго.

Она долго выжидала удобный момент, чтобы поговорить о своих детях. У мистера Пёрвиса было столько места, что, как ей казалось, мальчиков тоже можно было туда перевезти. Но как только она об этом заикнулась, мистер Пёрвис заявил, что терпеть не может детей. И он не хотел, чтобы она беременела. Но ей все-таки как-то это удалось, и тогда они с мистером Пёрвисом отправились в Японию, чтобы сделать аборт.

Мистер Пёрвис спросил Нину, не хочет ли она получить образование, и она ответила, что хочет. Он предложил ей послушать разные лекции и выбрать, что именно она хотела бы изучать. Нина попросила разрешения часть времени жить как обычные студенты, одеваться и учиться, как они, и он ответил, что это можно устроить.

Слушая ее, я почувствовала себя какой-то дурочкой-простушкой.

Я спросила, как зовут мистера Пёрвиса.

– Артур.

– А почему ты не называешь его по имени?

– Ну, это звучало бы неестественно.

мы поднялись оттуда наверх на лифте и вышли в переднюю, полутемную и обставленную как гостиная: обитые материей жесткие стулья, полированные столики, зеркала и ковры. Миссис Виннер указала мне на дверь, которая вела в комнату, лишенную окон. Там стояла только скамья, и к стенам были приделаны крючки. Похоже на школьную раздевалку, если не считать полированного дерева и ковра на полу.

– Оставьте здесь свою одежду, – сказала миссис Виннер.

Я сняла сапоги, сунула рукавички в карманы пальто и повесила его на крюк. Миссис Виннер не уходила. Я полагала, что теперь она покажет, куда идти дальше. В кармане у меня была расческа, и мне хотелось причесаться, но так, чтобы она за мной не наблюдала. А кроме того, в этой раздевалке не было зеркала.

– А теперь все остальное.

Она смотрела на меня, желая удостовериться, что я ее поняла. Когда выяснилось, что я не понимаю (хотя в каком-то смысле я догадалась, поняла, но все-таки надеялась, что ошиблась), она сказала:

– Не бойтесь простудиться. Во всем доме хорошее отопление.

Я по-прежнему не двигалась, и тогда она произнесла самым будничным тоном, словно презирать меня ей было неохота:

– Ну вы же не маленькая.

Я могла в этот момент схватить свое пальто. Могла потребовать, чтобы меня отвезли обратно в пансион. Если бы она отказалась, я бы дошла туда самостоятельно. Дорогу я помнила и, хотя было холодно, добралась бы до дома меньше чем за час.

Вряд ли дверь, ведущая наружу, была закрыта, и вряд ли кто-либо попытался бы меня задержать.

– Ну, – сказала миссис Виннер, видя, что я все еще стою не двигаясь. – Вы думаете, вы какая-то особенная? Думаете, я раньше таких не видела?

Ее презрение отчасти и послужило причиной того, что я осталась. Отчасти. Ее презрение и моя гордость.

Я села. Сняла туфли. Отцепила и скатала вниз чулки. Встала, расстегнула и сдернула платье, в котором произносила прощальную речь, последние слова которой звучали на латыни: «Ave atque vale» [6] {20}.

Все еще пристойно скрытая комбинацией, я завела руки назад и отстегнула крючки бюстгальтера, а потом кое-как его сбросила. Пришла очередь пояса с подвязками, потом трусиков. Сняв, я смяла их в комок и спрятала под бюстгальтер. Затем снова надела туфли.

– Босиком, – сказала миссис Виннер, вздохнув.

Похоже, про комбинацию ей даже говорить было лень, однако после того, как я вновь сняла туфли, она все-таки сказала:

– И остальное. Вы слова понимаете? Все остальное.

Я сняла комбинацию через голову, и она протянула мне бутылку с каким-то лосьоном:

– Натритесь этим.

Бутылочка пахла так же, как Нина. Я стала втирать лосьон в руки и плечи – единственные части моего тела, которых я могла касаться в то время, как миссис Виннер стояла рядом и наблюдала. Затем мы вышли в переднюю.

Мне также не приходило в голову и то, что раздевание могло оказаться только прелюдией к изнасилованию или к какому-нибудь ритуалу, а не к ужину. (Ничего этого и не случилось, в комнате на буфете стояли блюда, прикрытые серебряными крышками, и от них исходил аппетитный запах.) Почему я тогда ни о чем страшном не думала? Почему почти не тревожилась? Может быть, из-за моих представлений о стариках? Мне казалось, дело не только в импотенции, но и в том, что долгий жизненный опыт и упадок сил не оставляют в них никакого интереса к женщинам. Я, конечно, не могла не понимать, что раздевание должно иметь какое-то отношение к сексу, но приняла это условие скорее за какой-то вызов нб спор, чем за преамбулу к посягательству, и мое согласие, как я уже говорила, было больше похоже на безрассудную причуду гордости, чем на что-либо другое.

На столе стоял кувшин с водой и бутылка вина. Мне налили воды. Если бы я у себя в доме стал поить вас вином, сказал он, это, вероятно, квалифицировали бы как серьезное преступление. Я была несколько разочарована, поскольку никогда еще не пробовала вина.

Пока я сидела, наиболее вызывающая часть моего тела оставалась не видна. Вот если бы у меня были такие груди, как у Нины, – крошечные, какие-то декоративные… Но они у меня большие, с широкими сосками и как бы откровенно предлагающие свои услуги. Я старалась глядеть на него, когда отвечала, но поневоле все время вспыхивала. Когда это случалось, мне казалось, что его голос становился чуть мягче, как бы вежливо-удовлетворенным.

Он разлил кофе по крошечным чашечкам и предложил перейти в библиотеку.

Мои ягодицы, отлепляясь от гладкой обивки стула, произвели звук, похожий на шлепок. Его, правда, почти не было слышно из-за дребезжания тонких кофейных чашек на подносе, который он держал своими старыми трясущимися руками.

Когда я уселась на предложенный мне стул, он подал кофе. Сидеть в библиотеке было труднее, чем в столовой, поскольку теперь я оказалась вся на виду. Кроме того, стул в столовой был обит гладким полосатым шелком, а тут – каким-то темным плюшем, который покалывал меня и даже вызывал возбуждение.

– Я буду очень благодарен, если вы мне почитаете. У меня глаза устают к вечеру. Знаете эту книгу?

«Шропширский парень» {23}.

Я знала. Даже помнила многие стихотворения наизусть.

Хорошо, ответила я, почитаю.

– А нельзя ли… нельзя ли вас попросить… не класть ногу на ногу?

Руки мои дрожали, когда я брала у него книгу.

– Да, – ответила я, – хорошо.

Интересная заметка американского писателя - воспоминания о том, как он ребенком ходил в кино в 50-х. Он рассказывает, что впервые пошел в кино без родителей в 7 лет, и не видел в этом ничего особенного. В современной Америке (и не только в ней) такое, конечно, невозможно.

Я попытался вспомнить, в каком возрасте я впервые пошел в кино без родителей в СССР. По-моему, в 9 лет я уже бегал на дневные сеансы с друзьями или одноклассниками. В 7 лет точно нет, слишком рано. А как у вас с этим было?

Он там в этой статье рассказывает подробно, как это было устроено тогда, довольно интересно. Например, вот два интересных факта, которых я не знал. Во-первых, что как раз в 50-х была недолгая мода на 3D-фильмы (я понятия не имел, что так рано это было!), и первый фильм, на который он пошел в 1953-м сам, был как раз трехмерный. Во-вторых, обычно за цену одного билета можно было посмотреть два фильма (double feature), причем показывали их в таком порядке: первый, второй, опять первый. Люди часто приходили в середине первого фильма, смотрели его до конца, потом второй, потом опять первый - и когда доходили до того места, что уже видели, многие выходили из кинотеатра, и автор говорит, что как раз оттуда пошла фраза "This is where I came in", "на этом месте я вошел", которую говорили, выходя из кинотеатра. Эта фраза до сих пор используется иногда в переносном смысле "отсюда начинается то, что я знаю/умею".

Авгу́ста А́да Кинг (урождённая Ба́йрон), графиня Ла́влейс (англ. Augusta Ada King Byron, Countess of Lovelace), более известная как Ада Лавлейс (10 декабря 1815, Лондон, Великобритания — 27 ноября 1852, Лондон) — английский математик. Известна прежде всего созданием описания вычислительной машины, проект которой был разработан Чарльзом Бэббиджем. Составила первую в мире программу (для этой машины). Ввела в употребление термины «цикл» и «рабочая ячейка», считается первым программистом в истории[6][7].

Забавное описание, из воспоминаний сына Льва Толстого о рождестве в Ясной Поляне: "В это время большие раздают деревенским детям скелетики, пряники, орехи и яблоки. Их впустили в другие двери, и они стоят кучей с правой стороны елки и на нашу сторону не переходят".

Я подумал, прочитав предложение, что "скелетики" - это, наверное, такое печенье определенной формы, но оказалось, что это деревянные куколки, которым дети шили одежду из лоскутков и наряжали.

Это цитата из книги Душечкиной об истории русской рождественской и новогодней елки - у Натслы в записи есть ссылки на несколько отрывков, весьма интересных. Например, оказывается, на Рождество начали ставить елку в России только в 1840-х, переняв обычай у немцев.

Аарон Шварц, сетевой вундеркинд и активист, программист и хакер в лучшем смысле этого слова, покончил жизнь самоубийством. Ему было 26 лет.

Я не общался с ним лично, но периодически читал его веблог и спорил с ним у себя в голове. Он немало успел (соавтор стандарта RSS в 14 лет, один из основателей Реддита, автор фреймворка web.py и многое другое). Его интересовало почти все и он легко увлекался почти всем. Два года назад его увлекла идея "освободить" доступную только подписчикам огромную базу данных академических статей JSTOR; он поставил лаптоп в заброшенном чулане в MIT, и установил на нем скрипты, скачавшие миллионы статей; его поймали и обвинили по куче антикопирайтных статей. Иначе как героической эту его попытку у меня назвать не получается. Суд по его делу начался лишь недавно и грозил ему теоретически 35 годами тюрьмы, и в любом случае сотнями тысяч долларов расходов на адвокатов. Психологическое давление от долгого расследования и агрессивных обвинений федеральной прокуратуры (при том, что номинально пострадавший JSTOR отказался от судебного преследования и просил закрыть уголовное дело), по-видимому, сыграло свою роль, хотя у Шварца были периоды клинической депрессии и в прошлом.

Flat | Top-Level Comments Only

я еще достаточно молодой мужик

no subject

если не врёт

около 14 миллионов долларов

пожара Национальный музей Бразилии

no subject

Рахель Авнери

Хельмут Остерман

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

молодой Бах в 1705 г. прошел пешком около 400 км

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject