arbeka | Об эротичности шнурка

Об эротичности шнурка

Об эротичности шнурка и немножко об Л.

И в самом деле, очень необычный писатель.
...................
"Николсон Бейкер (англ. Nicholson Baker; род. 7 января 1957) - современный американский писатель, чьи непривычные на первый взгляд романы повествуют о вещах причудливых и странных и подрывают сами основы традиционных методов построения сюжета.

Бейкер считается в Соединенных Штатах одним из самых талантливых писателей своего поколения.[2] Входит в список «Сто ныне живущих гениев».

http://loveread.ec/read_book.php?id=38847&p=1

Flat | Top-Level Comments Only

"– Где расписаться?

– Где хочешь. Вот тебе ручка.

Я уже почти вытащил из кармана рубашки свою, но не хотел отказываться от предложения Тины и потому медлил; в это время Тина увидела, что ручка у меня есть, и с возгласом «а-а» отдернула протянутую было руку; между тем я решил взять ручку у нее и сунул свою обратно в карман, слишком поздно осознав, что предложение уже не в силе; Тина, заметив, что я тянусь за ее ручкой, остановила движение отдергивающейся руки, но я уже осмыслил ее предыдущий поступок и снова принялся вытаскивать собственную ручку из кармана – эта череда зеркальных жестов напоминала безмолвные танцевальные па, какими обмениваешься со встречным пешеходом, который, как и ты, никак не может решить, справа тебя обойти или слева. В конце концов я взял ручку Тины

"И я отошел – в направлении мужского туалета и обеденного перерыва.

"Это случилось, когда мне было двадцать три года, через четыре месяца после начала работы в бельэтаже, когда у меня имелось всего пять рубашек. Каждую можно было надеть самое большее три раза – кроме голубой, которая выглядела свежей даже в четвертый раз, если, конечно, три предыдущих не пришлись на редкостно жаркие дни. В прачечную принимали не меньше трех рубашек сразу, заказ выполняли четыре дня, поэтому часто бывало, что я, вернувшись домой с работы, находил в большом гулком стенном шкафу всего одну рубашку.

"Учась в колледже, я с изумлением наблюдал, как женщины высвобождаются из лифчика, не снимая свитера – через ткань расстегивают лифчик на спине, засучивают один рукав повыше чтобы стянуть с плеча бретельку, а потом, соблазнительно поиграв плечами, невозмутимо вытаскивают его из второго рукава.

"Затем я задумался, насколько опоздаю на работу. Наручные часы у меня отняли неделю назад, угрожая расправой, но я с надеждой окинул взглядом уменьшающийся в перспективе строй кистей и запястий, держащихся за металлические поручни вагона. Я заметил немало мужских и женских часов, но почему-то именно в это утро не смог разглядеть, какое время показывают их стрелки. Одни были повернуты ко мне не циферблатом, а пряжкой, другие находились слишком далеко; женские – слишком мелкие, у некоторых отсутствовали цифры по окружности,

"И в эту самую минуту (не могу сказать точно, какую именно) я вдруг осознал, что преодолел свойственный всем человеческим существам этап стремительного роста и в настоящее время застрял на промежуточной стадии личного развития. Я не дрогнул, не повел бровью и ничем внешне себя не выдал. В сущности, когда первое потрясение миновало, новое ощущение не показалось неприятным. Я оформился; я – тот самый человек, который злоупотребляет выражением «в сущности». Я – тот человек, который стоит в вагоне метро и размышляет о намазывании тоста маслом – и не просто тоста, а с изюмом: когда высокий, хрусткий скрип масляного ножа приглушается редким соприкосновением с мягкими, распаренными тельцами изюминок, а если изюмина сидит в мякише точно по линии разреза, она иногда вываливается, когда берешь ломтик, целая, хоть и со вмятинкой. Я – человек, величайшими открытиями которого скорее всего будут нюансы пользования туалетными принадлежностями в одежде. Я – мужчина, но далеко не той величины, какой надеялся достичь.

Поднимаясь на эскалаторе на поверхность, я попытался воскресить первоначальную боль, вызванную открытием; я много слышал о людях, переживших внезапные озарения, но сам столкнулся с таким впервые.

"я точно знаю, потому что пытался мимоходом заглянуть в женский туалет, если в этот момент оттуда кто-нибудь выходил. Даже в двадцать пять лет мне хотелось мельком увидеть хотя бы ряд раковин и женщин, прильнувших к зеркалам, поправляющих подплечники и подкрашивающих губы, узреть, как кто-нибудь из них обтягивает нижние зубы нижней губой на манер Уильяма Ф. Бакли-младшего, а потом, держа неподвижно тюбик с блеском, двигает по нему губой из стороны в сторону, сжимает губы, выпячивает их вперед, потому что в офисной среде подобные зрелища экзотическим образом смешиваются с воспоминаниями о сборах моей подружки на вечеринку: возбуждающий аромат кожи, разгоряченной после душа, сознание, что она красится для привлечения к себе внимания, выражение святости, с каким женщины смотрят только на собственное отражение в зеркале – приподнятые брови, приоткрытый рот, чуть подрагивающие ноздри.

"поскольку в лифте можно говорить во весь голос, петь и не бояться, что тебя услышат. Л. рассказывала мне, что изредка, оставаясь одна в лифте, она задирает юбку на голову.

"Когда кто-нибудь встает рядом, так, что слышно его шумное дыхание и сразу чувствуется, что этот человек способен помочиться в общественном туалете в любой момент, а твои мышцы сжались, втянулись, как прячется в раковину рак-отшельник, представь, как поворачиваешься и бесстрастно отливаешь на голову соседу. Вообрази, как мощная струя растекается по его волосам, словно по траве лужайки, если поливать ее из шланга при слишком большом напоре. Представь, что рисуешь мочой букву X на лице соседа, что он пытается закрыться рукой, фыркает и выпячивает губы, чтобы не попало в рот, протестующе восклицая: «Простите! Что вы делаете? Эй!.. Пф, пф-ф, пф-ф». Срабатывает всегда. Когда я оказывался в особо сложной ситуации – между двух коллег, которые как ни в чем не бывало здоровались со мной, а потом уверенно приступали к делу – мне требовалось только слегка настроить резкость картинки, представляя, как я мочусь прямо в вытаращенные от изумления глаза.

"Здесь мужчины и женщины странно поглядывали друг на друга – в действие вступали уловки и необычные силы влечения. На продажу выставлялись товары, применение которых требовало наготы и уединения. Предназначались они скорее для женщин, чем для мужчин, но и мужчинам позволялось беспрепятственно бродить между стеллажами, светящимися от несильного, но измеримого в единицах радиоактивности пыла. Проскальзываешь мимо женщины, изучающей надпись мелким шрифтом на одноразовой уксусной насадке на душевой шланг. Она чувствует, как ты проходишь. Трепет! Вторая женщина разглядывает упаковку «Асперкрема» – зачем? Третья решает, нужен ли ей зажим для загибания ресниц от «Ревлона» – гибрид чайного ситечка и средневековой катапульты. Тяжелые округлые бруски мыла «Бэйзис» и «Дав», продаваемые в ярких квадратных коробочках, сегодня выскользнут из упаковки в преддверии вечернего душа, оттиснутые на них торговые марки будут смыты при скольжении по женским плечам и животам [44] .

"Когда я был маленький, младше, чем следовало бы, я часто крал гигиенические прокладки из коробки, хранящейся среди обуви в шкафу у родителей, где эти прокладки лежали свернутые, словно теннисные свитера на полке. Я уносил их с собой в ванную, где с трудом протыкал в них дыру карандашом или зубной щеткой, просовывал в дыру свой пенис толщиной с карандаш и мочился в унитаз – вот и в аптеках сети «Си-ви-эс» есть что-то от этой смутной, детской развращенности и неопределенности: слишком уж много вещей для интимного пользования собрано в одном общественном месте.

"Однажды Л. призналась, что «все время» думает (я попросил выразиться поточнее, и она сказала, что примерно раз в три недели) о неприятном анекдоте, который кто-то рассказал ей в одиннадцать лет: «В.: Как выглядит идеальная женщина? О. [56] : Ростом вот такая и с плоской головой, чтоб было куда ставить пивную кружку».

"The Mezzanine is a plotless, stream-of-consciousness examination that greatly details the lunch-hour activities of young office worker Howie, whose simple lunch (popcorn, hot dog, cookie and milk) and purchase of a new pair of shoelaces are contrasted with his reading of a paperback edition of Marcus Aurelius's Meditations. Baker's digressive novel, partly composed of extensive footnotes of up to several pages, follows Howie's contemplations of a variety of everyday concepts, such as how paper milk cartons replaced glass milk bottles, the miracle of perforation, and the buoyant nature of plastic straws; and everyday objects such as vending machines, paper towel dispensers and popcorn poppers.[1]

Однажды в метро хотел уточнить время на чужих часах, поскольку своих никогда не было. Смотрю, у соседа на часах семь часов, а дело было днём. Присмотрелся — стрелки нарисованы на циферблате. Не знаю, зачем такие часы. Я, вот, честно никаких не ношу.

В наши времена, даже не знаю, зачем носить часы.

Проходя мимо витрин с огромным выбором наручных часов, думаю: как много есть на свете совершенно ненужных мне вещей.

Flat | Top-Level Comments Only

Об эротичности шнурка

безмолвные танцевальные па

no subject

имелось всего пять рубашек

с изумлением наблюдал

угрожая расправой

Я – мужчина, но

чуть подрагивающие ноздри

оставаясь одна в лифте

рисуешь мочой букву X

Она чувствует, как ты проходишь.

толщиной с карандаш

о неприятном анекдоте

his "fierce attention to detail"

no subject

никаких не ношу.

Re: никаких не ношу.