arbeka | Под тенью брата

Под тенью брата

(Другой Набоков.)

"— И все же, — он обводил нас своими енотовыми глазами, — в самой гуще этих товаров и нищих всегда отыскивалась возможность… — Он выдерживал театральную паузу. — Совершить сделку самую упоительную!

— Вася, — негромко произносил, предостерегая его, мой отец.

— Впрочем, я никогда, — спешил заверить нас дядя Рука, — ни единого разу не воспользовался ею!"

https://www.e-reading.club/chapter.php/1024180/4/Rassell_-_Nedopodlinnaya_zhizn_Sergeya_Nabokova.html

Flat | Top-Level Comments Only

"Отец и несколько его товарищей-кадетов, написавших призыв к пассивному сопротивлению политике Царя (вошедший затем в историю как «Выборгский манифест»), провели лето 1908-го в тюремном заточении. Вся остальная наша семья добровольно заточила себя в Выре, поместье моей матери, — туда в послеполуденный час одного знойного дня и прикатила перегруженная cal'eche[5], привезшая модного петербургского фотографа, его ассистента и бутафорского вида фотографическое оборудование.

"На следующее лето дядя Рука снова приехал в Рождествено. Раза три или четыре в неделю он появлялся у нас к полдневному завтраку. Покончив с едой, все выходили на веранду, к турецкому кофе и папиросам, дядя же хватал Володю за запястье.

— Пойдем, милый отрок, — услышал я однажды, задержавшись на пороге столовой чуть дольше необходимого. — Удели минутку твоему бедному дяде. В Италии мальчики твоих лет очень любят эту игру. «Покататься на коне» — так они ее называют.

И он, застонав, приподнял поеживавшегося Володю и усадил его себе на колени.

— Уф! Какой ты стал большой. И посмотрите, какие у нас красивые бедра. А это что же — синяк? Желтый, как дыня. Не болит? Из мальчиков с такими бедрами вырастают великолепные наездники. Ты ведь хочешь стать когда-нибудь кавалерийским офицером?

Слуги невозмутимо собирали тарелки. Сильные бедра взрослого мужчины покачивали вверх-вниз вынужденного наездника. Тщетно боролся Володя, тщетно молотил по воздуху длинными голыми ногами — дядя Рука прижимал сзади губы к его шее, мурлыча: «Тише, тише.

"После того как закончился наш великолепный ужин, Олег предложил провести остаток дня в синематографе.

Всего лишь вчера, твердил я себе, такое счастье показалось бы мне невообразимым.
...............
"Ладонь моя медленно и осторожно заскользила по подлокотнику кресла и наконец коснулась ладони Олега. Я легонько сжал ее и ощутил ответное пожатие. Несколько волнующих минут мы обменивались осязательными сигналами. Но что они означали? Осмелюсь ли я предпринять что-либо, исходя из предположений столь шатких? Понимает ли Олег, что я задумал, или всего лишь отвечает рефлексивно на мою игру и для него это — то же, что добродушная возня на школьном дворе?

Ответ я получил скоро. Он положил ладонь мне на бедро. Тяжелая, грузная, она просто пролежала там долгий миг, словно попав туда по чистой случайности. Но затем начала оживать, массируя мое бедро с нарастающей силой и размахом, с рвением первопроходца. Я отвечал ему тем же, моя неисправимая, неизлечимая левая рука нащупывала сквозь плотную шерстяную ткань Олеговых брюк его отвердевшее лоно.

"Доктор Бехетев запаздывал. Отец стоял, высматривая его на улице, у окна кабинета, я же нервно перелистывал роскошный альбом с репродукциями картин Боттичелли, привезенный дядей Рукой из Флоренции. Спустя полчаса Устин провел доктора в кабинет.

Краснолицый мужчина с давно вышедшей из моды эспаньолкой, он начал с извинений. Его задержало срочное дело, неотложный случай: молодая, недавно потерявшая ребенка женщина угрожала покончить с собой. «Печально, печально», — лепетал доктор.

— Начинайте, прошу вас, — произнес отец, не отвернувшись от окна, — похоже, на сонной обычно Морской разыгрывалось некое великолепное представление, которое грех было бы пропустить.

Мы с доктором Бехетевым уселись лицом друг к другу в кожаные кресла. Доктор задал мне несколько вопросов: давно ли ненавижу я мою матушку? когда именно овладели мною мои нынешние сексуальные устремления? когда начал я предаваться онанизму? часто ли практиковался в этом пороке? Затем он удивил меня — что, полагаю, и было его целью, — приказав мне встать и спустить брюки. Залившись багровым румянцем, я взглянул на отца — вернее сказать, на его невыразительную спину. Какой выбор был у меня? — только подчиниться. Доктор потыкал холодным пальцем в мой член, стиснул его. Член от его прикосновения съежился. Доктор велел мне опуститься на колени — на старый турецкий ковер отца.

— Приподнимите ягодицы, — приказал он. — Раздвиньте ноги. Хорошо. Расслабьтесь. Не зажимайтесь.

Глубоко вошедший палец его, как, впрочем, и стыд, и гнев, — вот во что обратилась внезапно моя юная жизнь! — исторг из меня невольный стон.

— Вижу, предаться разврату вы еще не успели, — пробормотал доктор Бехетев. — Это хорошо. Можете одеться.

Решившись наконец взглянуть на него, я увидел, как он старательно вытирает свой указательный палец белой тряпицей.

"Доктор заговорил, обращаясь к спине моего отца:

— Очень похоже на классический случай: нездоровая боязнь собственной мужской несостоятельности в сочетании с невротической предрасположенностью к истерической половой инверсии. Не исключена также связь с судорожным координаторным неврозом, проявляющимся в его речи. Все это допускает лечение, и далеко не одним методом — лично я одновременно использую сразу несколько оных. Этот именно случай, по крайности в нынешнем его виде, не требует ни фарадизации, ни трепанации, ни прижиганий. Я пропишу бромид — это от онанизма. Строгую диету: устрицы, любые ягоды и шоколад исключаются. Что же до основного метода лечения, наилучшим, я полагаю, будет гипноз. Не беспокойтесь, Владимир Дмитриевич. Ваш сын попал в очень хорошие руки.

"Из всех членов нашей почтенной семьи только бабушка Набокова и осталась, похоже, не потрясенной известием о моей «склонности». Возможно, любовная жизнь ее научила старуху спокойному отношению к человеческим слабостям. Марию Фердинандовну, рожденную баронессу фон Корф, выдали за моего деда, Дмитрия Николаевича Набокова, когда ей было всего пятнадцать[18], — брак этот стал ширмой, прикрывшей роман деда с ее матерью. Из десяти детей старухи лишь немногих можно было с уверенностью назвать отпрысками «обезьяны с холодными ногами», как называла она мужа, пытавшегося перемежать ночи, проводимые с нею, ночами, которые он проводил в постели ее матери.

"Я уже начал гадать, какой же совет намеревается она дать мне, когда старуха примолкла и поманила меня пальцем, чтобы я склонился поближе к ней.

— Помни, — произнесла она театральным шепотом, как если бы слова ее не предназначались для невинных ушей Христины. — Если доймет тебя, как говорится, сладкий зуд — так на то всегда есть слуги.
...............................
"Что до тебя, молодой человек, должна сказать следующее: я тебе завидую. Никогда не думать с тревогой о том, куда ты вставляешь пипиську. Никогда не знать сожалений, терзающих того, кому случается ненароком обрюхатить девицу! Да, дорогой, я тебе завидую.

Удивительно, ни разу не читал этого

Да вот и мне впервые попалась в свободном доступе.

"— В последнее время мы видим Володю не часто, — сообщила брату мама. — Он редко бывает дома — что днем, что ночью. Он сейчас в том возрасте, когда юноши начинают проявлять интерес к местной фауне.

— Ты все еще гоняешься за бабочками, мой милый?

— За нимфами, — уточнила мама, а Володя глядел в стол, передвигая по скатерти нож и вилку. — Но давайте не будем дразнить его, это нехорошо. По-моему, он переживает сейчас первые радости любви.

Дядя Рука явно пришел в замешательство.

— Очаровательно. Прелестно, — заикаясь, произнес он. — Можем ли мы спросить, кто она?

— Не можете, — ответил Володя. — Если вы не против.

Дядя Рука изящно промокнул салфеткой губы.

— Правильно. Я тебя вполне понимаю. Очарование любой эскапады прямо пропорционально степени ее украдчивости. Кому же и знать это, как не мне?

"Выйдя из еще не скошенной части луга в круг сладко пахнущей стерни, я увидел картину, которая меня поразила. Косари, словно решив исполнить каприз моей фантазии, спустили до щиколок штаны и неторопливо ублажали друг друга!
............................
"Я часто думал впоследствии, что именно в те предвечерние часы мы и потеряли Россию. Даже на миг не допускал я мысли, что случившееся тогда ни малейшего отношения к гибели нашей родины не имело. Собственно, я пытаюсь сказать сейчас вот что: в самое то мгновение, когда я злоупотребил моим богатством и властью, я доказал, что решительно их не достоин. А ведь мой поступок в миллионах вариантов повторялся по всей империи людьми одного со мной положения, одних привилегий, и эти наши совместные действия вели к неизбежному концу, которого никто из нас не мог в то время предвидеть.

"Бани находились сразу за Знаменской площадью. Дверь их была открыта, за ней сидел на табурете здоровенный мужлан с пышными усами. Некоторое время он, скрестив на груди мясистые руки, ел нас глазами, а затем махнул ладонью, словно отгоняя мух.

— Не беспокойся, — сказал ему Давид. — Устрой нас поудобнее, и мы тебе хорошо заплатим. Сегодня старый капитал и новый решили поохотиться вместе. А каталог твоих красавцев нам не нужен, как видишь, мы привели своего.

И, повернувшись ко мне, он негромко добавил:

— Впрочем, рекомендую: здесь можно получить, и по умеренной цене, двух замечательных братьев-близнецов из Калуги. Если тебе это интересно.

Банный прислужник, сохраняя совершенное бесстрастие, выдал нам мыло, полотенца и отвел в номер с длинной скамьей, широкой, низкой кроватью и умывальником. Давид потребовал шампанского и, ожидая, когда его принесут, начал ласкать нашего солдата, согласившегося, после некоторых увещеваний, назвать свое имя — Коля.

"Поздно вечером отец вернулся домой, усталый, но в настроении явно приподнятом. Мы обступили его, и он торжественно произнес:

— Произошло нечто великое и чрезвычайно серьезное. Династия Романовых прекратила свое существование.

Царь отрекся и сам, и от имени сына в пользу своего брата, однако и того Дума вскоре уговорила отречься. Отец собственноручно написал манифест великого князя Михаила об отречении.

— Похоже, Царь испытывает немалое облегчение, — сообщил нам отец. — Посмотрим, что скажет, узнав о случившемся, Царица. Наверняка разъярится. Он же хочет лишь одного — удалиться в Ливадийский дворец и разводить цветы.

"Квартира Бобби в Тринити оказалась поистине великолепной. И я погадал, что он думал о жалкой норе моего брата. Впрочем, он же был влюблен в Володю.

Рассказать о нашем соитии мне почти нечего. Когда мы покончили с великолепно приготовленными устрицами и бутылкой весьма изысканного «мерсо», выяснилось, что я и Бобби до смешного не подходим друг другу. Едва все завершилось, он вспомнил о неотложной встрече с другом, отчего я испытал скорее облегчение, чем разочарование. Я оделся и, перед тем как уйти, получил от Бобби снятый им с книжной полки тоненький томик.

— На память о великом «не стоило», — сказал он. — Леопарди. Первое издание.

С чувством странного довольства возвратился я в мое убогое жилище. Там я поставил изящно переплетенного Леопарди между Лажечниковым и Лермонтовым, наполнил мою любимую цинковую ванну теплой водой и долгое время пролежал в ней, отмокая, — любопытство мое было утолено, тщеславие потешено, страстное увлечение приказало долго жить.

"В последние несколько лет я виделся с моими сестрами довольно редко. Елена обратилась в спокойную, прелестную девушку; Ольга же стала странной и мрачноватой — бутоном, который никак не желал раскрыться. Нередко она сидела, тревожно глядя перед собой в пустоту и мурлыча обрывки монотонных мелодий. Она пожирала книги — мадам Блаватской и других теософов. Когда Володя спросил ее: «Какую книгу читала Эмма Бовари?» — Ольга сжалась, не сводя с него злого взгляда.

— Ты ведь знакома с «Мадам Бовари»? — не получив ответа, осведомился он. — Не могла же досточтимая мадемуазель Гофельд пренебречь твоим образованием до такой степени.

Flat | Top-Level Comments Only

Под тенью брата

вошедший затем в историю

Из мальчиков с такими бедрами

Осмелюсь ли я

предаться разврату вы еще не успели

ни фарадизации, ни трепанации, ни прижиганий.

«обезьяны с холодными ногами»

Никогда не знать сожалений

no subject

ни разу не читал этого

интерес к местной фауне

вели к неизбежному концу

за Знаменской площадью.

и разводить цветы.

Леопарди между Лажечниковым и Лермонтовым

стала странной и мрачноватой