Маяковский "новый русский"?

[arbeka]

"Заверяя при этом, что занятие поэтическим творчеством не сделало его богатым:
«Мне / и рубля / не накопили строчки,
краснодаревщики / не слали мебель на дом».

Но ведь это же совершенно не соответствовало действительности! В то время, когда чуть ли не все москвичи жили в коммуналках, Маяковский оказался владельцем не только четырёхкомнатной квартиры, но и комнаты-кабинета в центре столицы. Имел собственный автомобиль, купленный в Париже. Его обслуживали домработница и личный шофёр. Советские люди таких «небогатых» сограждан называли в ту пору буржуями. Но Маяковский, именуя себя пролетарием, заявлял, что «кроме свежевымытой сорочки» ему «ничего не надо».
.............
Лев Гринкруг:

«Асеев пришёл, и вечером мы впятером (Полонская, Яншин, Маяковский, Асеев и я) играли в покер. Маяковский играл небрежно, нервничал, был тихий, непохожий на себя.

Помню, перед игрой он распечатал пачку в 500 рублей, и нельзя сказать даже, что он их проиграл. Он просто безучастно отдавал их. А это для него было совершенно необычно, так как темперамента в игре… у него было всегда даже слишком много».

Сразу вспоминается, как поразило Наталью Брюханенко то, как «просто и спокойно» Владимир Владимирович отдал Лили Юрьевне 200 рублей на варенье.

Comments

[lj-frank-bot.livejournal.com]

Здравствуйте!
Система категоризации Живого Журнала посчитала, что вашу запись можно отнести к категории: Общество (https://www.livejournal.com/category/obschestvo?utm_source=frank_comment).
Если вы считаете, что система ошиблась — напишите об этом в ответе на этот комментарий. Ваша обратная связь поможет сделать систему точнее.
Фрэнк,
команда ЖЖ.

[belkafoto.livejournal.com]

«М. не в состоянии волевыми усилиями заставить себя заниматься чем-либо, что его не интересует, или подавлять свои чувства (желание, хотение превалирует над долженствованием). М. всегда находится во власти своих чувств и влечений… М. способен давать очень бурные проявления своих переживаний, например, плакать, рыдать… М. был настолько нетерпелив, что, по словам сестры Л.В., не ел костистой рыбы (!). У него не хватало терпения, чтобы дочитать до конца какой-нибудь роман (Брик, Каменский)…

Незначительный, ничтожный повод мог повлиять на него и вызвать резкие изменения настроения… Повышенной чуствительностью М. объясняется в значительной мере также и его доходившая до болезненных размеров мнительность…

У М. была склонность очень часто мыть руки. Например, когда он был в Одессе, в гостинице, после каждого посещения мыл руки. В дороге всегда возил с собой специальную мыльницу. Открывал двери через фалду пиджака. Всегда была сильная боязнь заразиться, заболеть. Когда кто-нибудь из близких заболевал, начинал сильно нервничать и суетиться. Питал отвращение ко всему, что связано с болезнью и смертью, например, очень неохотно ходил на похороны, не любил посещать больных и не любил визитов к себе других, когда бывал болен: «Что может быть интересного в больном?»

Мнительность была выражена у М. не только в отношении здоровья. Любой мелкий факт повседневной жизни мог раздуться в глазах М. до невероятных, фантастических размеров. Иллюстрацией этого является, например, крайняя обидчивость М.

[belkafoto.livejournal.com]

Отсюда «дислексия» – это избирательное нарушение способности к овладению навыком чтения при сохранении общей способности к обучению. Такое нарушение имеет неврологические корни, но при этом дислексию психическим заболеванием не считают. Это состояние, зачастую меняющееся ото дня ко дню. В результате появления подобного расстройства возникает неспособность к обучению, которая, как правило, появляется в детстве и остаётся на всю жизнь.

Вспомним, что Маяковский писал с грамматическими ошибками, знаков препинания вообще не признавал и учился с большим трудом, пока вообще не бросил гимназию. В дальнейшей жизни почти ничего не читал. То есть был самым настоящим дислексиком (или дислектиком, как ещё называют таких людей).

Российский поэт был не одинок. От дислексии страдал и Леонардо да Винчи, который, как и Маяковский, тоже являлся «амбидекстром» (от латинских слов «ambi» – «оба» и «dexter» – «правый»), то есть одинаково хорошо владел левой и правой руками. Медики считают, что амбидекстры, как правило, учатся гораздо хуже «левшей» и «правшей», и у них бывают языковые затруднения.

Дислексиком являлся и Ганс Христиан Андерсен, который тоже не одолел грамоту и всю жизнь писал со множеством орфографических ошибок.

Дислексиками были Пётр Первый, Альберт Эйнштейн, Уинстон Черчилль и Уолт Дисней. Они с детских лет воспринимали окружавший их мир не так, как другие люди, и мыслили совершенно по-особому. Мышление у них было образное.

[belkafoto.livejournal.com]

Он сразу обнаружил коварного «классового врага», которого не замечали беспечные рапповцы. И назвал его громогласно. Суровой прозой. А до этого, читая стихи, настолько выразительно указал на хорошо замаскированные вражеские окопы, что его вступление в поэму «Во весь голос» вполне можно причислить к специфическому литературному жанру – поэтическому доносу.

[belkafoto.livejournal.com]

И Брики паспорта получили. 15 февраля 1930 года.

Ваксберг к этому добавляет:

«…по воспоминаниям домработницы Бриков П.Кочетовой, паспорта им не просто выдали, а спешно, с курьером, доставили на дом».

Что ж, всё это вполне могло произойти. Вот только странно, что в мемуарах Л.М.Кагановича «Памятные записки» о встрече с поэтом, которому за шесть дней до этого аплодировал Иосиф Сталин, не говорится ни слова.

Почему?

И в подробнейшей «Хронике жизни и деятельности Маяковского», составленной В.А.Катаняном, о встрече поэта с Лазарем Кагановичем тоже ничего не сообщается.

Почему?

Скорее всего, потому, что Владимир Владимирович посещал совсем другого Кагановича. Как известно, у Лазаря Моисеевича было три брата-большевика: Михаил, Арон и Израиль. Они (а также их дети) занимали ответственные посты в ВКП(б). Кто-то из племянников секретаря ЦК вполне мог работать в наркомате по иностранным делам и иметь отношение к выдаче загранпаспортов. К этому Кагановичу, видимо, и ходил Маяковский.

После этого получившие загранпаспорта Брики купили билеты на поезд, следовавший в Берлин.

Валентин Скорятин:

«И всё сделано так внезапно и спешно, что невольно появляется сомнение: не кроется ли здесь чей-то умысел? Наконец, чем объяснить странные расхождения в датах в контрольных карточках к выездным делам Л.Ю. и О.М.Брик? Ну, например, запрос и дело к оформлению „подано“8 февраля, а в графе "Разрешено " (интересно, кем?) другая дата – 7 февраля. Да и виза получена ещё 2 февраля 1930 года. Стало быть, и виза была, и дело оформлялось ещё до официального запроса (отношения) ВОКС? Кто-то был, значит, уверен, что за этим дело не станет? Не для того ли торопятся отправить из Москвы Бриков, чтобы поэт остался в неприкаянном одиночестве?»

Аркадий Ваксберг:

«Невооружённым взглядом видна бесцельность, абсурдность, бессмысленность этой поездки, притом поездки совместной, с такой настойчивостью, с таким усердием организованной, словно ни Лиля, ни Осип никак не могли без неё обойтись. Где бы ни искать разгадку случившегося, какой бы позиции ни придерживаться, невозможно отмахнуться от очевидного факта: повсюду торчат вездесущие лубянские шишки, по-хозяйски расположившиеся в доме и около на правах ближайших друзей».

Тем временем наступил последний день работы выставки «20 лет работы».

[belkafoto.livejournal.com]

О том, присутствовали ли на этом мероприятии Брики, документальных свидетельств обнаружить не удалось. Есть лишь воспоминания художника Бориса Ефимова о том, как однажды он вместе с братом Михаилом Кольцовым (примерно в середине февраля) зашёл в Гендриков переулок:

«Там происходило застолье в довольно узком кругу перед поездкой Бриков в Германию…

Не помню, как возникла тема о сенсационном исчезновении в Париже генерала Кутепова, о чём много писали газеты. И тут Лиля Юрьевна неожиданно, улыбаясь, сказала:

– А, между прочим, тут, за столом, кое-кто причастен к этому делу. Это ваша работа, Снобик?

Эльберт, занятый поглощением салата, не торопясь вытер рот салфеткой и с хитрым видом ответил:

– Да, ну что вы, Лилечка, зачем мне нужен этот Кутепов. Разве я похож на похитителя? Посмотрите на моё честное лицо».

Да, это был тот самый Лев Гилярович Эльберт, с которым Лили Брик поехала в 1921 году в Латвию. Теперь он, возглавивший отделение внешней разведки ИНО ОГПУ, провожал её в очередной зарубежный вояж.

Тридцать семь лет спустя, давая интервью македонскому журналисту, Лили Брик сказала:

«Он нас провожал на вокзале, был такой весёлый…»

19 февраля с пограничной станции Столбцы, что неподалёку от Польши, Брики отправили Маяковскому телеграмму:

«Крепко целуем твои Кисы».

24 февраля Маяковский послал им вдогонку письмо, в котором сообщил:

«Валя и Яня примчались на вокзал уже, когда поезд пополз. Яня очень жалел, что неуспел ни попрощаться, ни передать разные дела и просьбы. Он обязательно пришлёт письмо в Берлин».

«Валя и Яня» – это, как нетрудно догадаться, всё те же ближайшие друзья Бриков и Маяковского – супруги Аграновы, Валентина Александровна и Яков Саулович. Что за «дела» и «просьбы» рвался передать уехавшей чете друг «Аграныч», Владимир Владимирович, разумеется, расшифровывать не стал.

Аркадий Ваксберг прокомментировал письмо поэта так:

«Эти загадочные строки дали впоследствии основания антибриковской рати предложить версию, будто Агранов должен был передать с Лилей и Осипом какие-то задания чрезвычайной важности. Но разве такие задания даются на перроне вокзала перед отходом поезда? И разве важные секретные документы (предметы?) отправляются с курьерами, не защищёнными диппаспортами и, значит, подлежащими таможенному досмотру по обе стороны границы? Наконец, что же это за шпионский „патрон“, который опаздывает к отбытию своих агентов? Уж мог бы тогда, ради столь важного дела, задержать их отъезд на пограничной станции и отправиться им вдогонку».

О том, чем предстояло заниматься Брикам в Берлине, и чем они на самом деле там занимались, никаких документальных свидетельств, разумеется, нет. Известно лишь, что они часто (надо полагать, «с научной целью») посещали кинотеатры, в которых демонстрировались новинки той поры – звуковые кинофильмы.

[belkafoto.livejournal.com]

Но вернёмся к противостоянию Маяковского и конструктивистов. За что же всё-таки Владимир Владимирович с такой яростью их преследовал?

В начале 20-х годов он звал конструктивистов в ЛЕФ и говорил его лидерам (Сельвинскому и Зелинскому), что мировоззрения у них совпадают, а единственное отличие состоит в том, что в Лефе чай разливает Лили Брик, а в ЛЦК – Вера Инбер. Теперь же двое активнейших членов ЛЦК (Литературного центра конструктивистов) – Багрицкий и Луговской – тоже вступили в РАПП.

Почему же Маяковский с такой активностью нападал на своих бывших почти соратников и почти единомышленников? Чего не поделили экс-глава Рефа Владимир Маяковский и лидер ЛЦК Илья Сельвинский?

Ответов на эти вопросы нет – литературоведов они никогда не интересовали.

[belkafoto.livejournal.com]

Яков Исаакович Серебря́нский[1] (29 ноября [11 декабря] 1891, Минск — 30 марта 1956, Москва)

Молодые годы

Родился 29 ноября 1891 года в бедной еврейской семье. Его отец Исаак (Ицка) Серебрянский (?—1941, погиб в Минском гетто) был подмастерьем у часовщика, а с 1898 года приказчиком на сахарном заводе[2].
В 1908 году окончил 4-хклассное городское училище в Минске.
Ещё в 1907 году вступил в ученическую организацию эсеров-максималистов.
В 1909 году был арестован за хранение «переписки преступного содержания» и по подозрению в соучастии в убийстве начальника Минской тюрьмы. Провёл 1 год в тюрьме, после чего был административно выслан в Витебск, где работал электромонтёром на электростанции.

Москва, 1-й арест ВЧК

С августа 1920 года — сотрудник центрального аппарата ВЧК в Москве.

В августе 1921 года демобилизовался и поступил в Электротехнический институт. В декабре 1921 года попал в чекистскую засаду на квартире своего старого товарища по партии эсеров и провёл 4 месяца в тюрьме. Освободившись, работал в системе треста «Москвотоп», в 1923 году был арестован по подозрению во взяточничестве и находился под следствием, однако обвинения не были доказаны.

Отзыв в Москву и 2-й арест НКВД

Летом 1938 года Серебрянский был отозван из Франции, 10 ноября вместе с женой арестован в Москве у трапа самолета на основании ордера, подписанного Л. П. Берией.

До февраля 1939 года содержался под стражей без санкции прокурора.
Пытки и избиения

В ходе следствия, которое вёл будущий министр МГБ B. C. Абакумов, а на более поздней стадии следователи С. Р. Мильштейн и П. И. Гудимович («Иван»), Серебрянского подвергали т. н. «интенсивным методам допроса».

По данным следственного дела, впервые был вызван на допрос 13 ноября 1938 года. На протоколе допроса имеется резолюция Берии: «Тов. Абакумову! Хорошенько допросить!»

Именно после этого на допросе 16 ноября 1938 года, в котором участвовал сам Л. П. Берия, а также Б. З. Кобулов и B. C. Абакумов, Серебрянский был избит и принуждён дать ложные показания.

25 января 1939 г. он был переведён в Лефортовскую тюрьму (на допросе в 1954 г. Серебрянский показал, что ещё до суда, то есть на предварительном следствии, он отказался от показаний, в которых признавал себя виновным и оговорил других).

3-й арест и смерть в Бутырской тюрьме

8 октября 1953 года в 3-й раз арестован.

В декабре 1954 года было отменено решение об амнистии от августа 1941 года. В связи с тем, что по уголовному делу, возбужденному в 1953 году[10], достаточных доказательств вины Я. И. Серебрянского как участника заговорщической деятельности Л. П. Берии добыто не было, а его осуждение в 1941 году было признано Прокуратурой СССР обоснованным, дело 1941 года было направлено в Верховный суд СССР с предложением заменить расстрел 25 годами лишения свободы.

30 марта 1956 года Серебрянский скончался в Бутырской тюрьме на допросе у следователя Военной прокуратуры генерал-майора юридической службы П. К. Цареградского.[11]

[belkafoto.livejournal.com]

В конце зимы (или в самом начале весны) 1930 года ФОСП (Федерация объединений советских писателей) затеяла строительство кооперативного дома – как раз напротив Художественного театра (в Старопесковском переулке).

И Маяковский, решив, что хватит «думать», надо «делать», отправился к Владимиру Сутырину, секретарю Федерации. Сутырин потом написал, что эта встреча произошла:

«…где-то в начале 30-х годов (может быть, это было в марте или феврале), – Маяковский попросил меня встретиться с ним, сказав, что у него ко мне есть просьба. И мы назначили эту встречу в Доме Герцена, в комнате журнала „На литературном посту“.

Как мне удалось установить, это был воскресный день…

Я пришёл, нашёл ключ, открыл комнату, нашёл Маяковского. Он сидел на столе, и мы заговорили.

Так как Федерация получила несколько миллионов рублей на жилищное строительство, то мы начали строить писательский дом, и он сказал, что ему очень нужна квартира.

– Вот строится дом и к осени будет готов, и я бы просил, чтобы мне дали квартиру, так как я больше на Гендриковом жить не могу.

Это был момент, когда Брики были за границей. Он сказал только одну фразу, что я бы хотел, если бы это было можно, уехать оттуда раньше, чем они возвратятся из-за границы.

Я сказал, что это вряд ли возможно, потому что раньше осени ты квартиру не получишь.

– Ну, что же, я сделаю иначе. Я что-нибудь найму, а осенью условимся, что ты мне дашь поселиться в отдельной квартире».

Если верить Сутырину, что его встреча с Маяковским состоялась в воскресенье, то это, скорее всего, произошло в марте. Ведь практически весь февраль поэт был в Ленинграде, в пятницу 7 марта вернулся в Москву, а 9-го было воскресенье.

Маяковский подал заявление о вступлении в жилищный кооператив ФОСПа. И тотчас сообщил Веронике Витольдовне…

«…что он записался на квартиру в писательском доме против Художественного театра.

Было решено, что мы туда переедем.

Конечно, это было нелепо – ждать какой-то квартиры, чтобы решать в зависимости от этого, быть или не быть нам вместе, но мне это было нужно, так как я боялась и отодвигала решительный разговор с Яншиным, а Владимира Владимировича это всё же успокаивало».

15 марта Маяковский отправил в Берлин коротенькую телеграмму (от себя и от собаки Бульки):

«Целуем любим пишем очень скучаем Счен Буль».

[belkafoto.livejournal.com]

А Маяковский все эти дни мучительно размышлял над тем, почему у режиссёра, у которого практически любая пьеса была обречена на оглушительный успех, случился вдруг такой неожиданный сбой. Актриса Мария Суханова, исполнявшая роль Поли, жены Победоносикова, вспоминала:

«Как-то в антракте спектакля, З.Н.Райх, игравшая Фосфорическую женщину, сказала Владимиру Владимировичу:

– Как наша сцена с Сухановой хорошо принимается!

Сцена была построена так: Фосфорическая женщина и Поля шли по движущемуся кругу. Получался ход на месте. Поля шла с распущенным светлым зонтом, вся в голубом, Фосфорическая женщина – в светло-сером, с красной шапочкой на голове. Освещённые снопом света от прожекторов, две женские фигуры, движущиеся по кругу, были очень эффектны, и публика всегда аплодировала в этом месте.

На слова Райх Маяковский зло сказал:

– Топают две тёти и текст затопали, ни одного слова не разберёшь!

Да, текст тут был для Поли очень важный, и сцена эта должна была быть очень трогательной, а хлопали режиссёру и художнику, но не артистам».

[belkafoto.livejournal.com]

Ответственный секретарь редакции журнала Рудольф Юльевич Бершадский вспоминал:

«Как только в редакции был получен сигнальный экземпляр февральского номера (он опоздал значительно: это было в начале апреля), я позвонил об этом Владимиру Владимировичу и пообещал, что сразу, как получу контрольные экземпляры, первый же отправлю ему. Владимир Владимирович ответил, что предпочитает зайти в редакцию сам – хочет поблагодарить редакцию лично».

Сигнальный экземпляр журнала поступал тогда не только в редакцию, его должно было получить и ОГПУ. И о приветствии Маяковскому тотчас должен был узнать Яков Агранов. И когда в редакцию журнала поступили контрольные экземпляры, Рудольф Бершадский написал:

«Контрольные не заставили себя ждать – их доставили через несколько дней. Однако вкладки с портретом Маяковского и приветствием в них не оказалось. Зато в тот же день в редакцию пришло письмо от тогдашнего руководителя ГИЗ… Он метал громы и молнии, как „Печать и революция“ „попутчика“ Маяковского осмелилась назвать „великим революционным поэтом“, и требовал безотлагательно сообщить ему имя сотрудника, подписавшего к печати это „возмутительное приветствие“. Одновременно редакция ставилась в известность, что руководитель распорядился портрет Маяковского из тиража (а журнал был уже сброшюрован) выдрать и уничтожить…

По сведениям, которые стороной я получил ещё тогда, Владимир Владимирович об этом уничтожении своего портрета узнал немедленно».

Руководителем ГИЗа (председателем правления Государственного издательства) был тогда Артемий Багратович Халатов – его среди прочих двухсот «бород» Маяковский персонально приглашал на свою выставку.

Кто он такой? Его настоящими именем и фамилией были Арташес Халатянц. Он был ровесником Маяковского. Родился в Баку.

[belkafoto.livejournal.com]

Решение навсегда отделиться от надоевших ему Бриков возникло у Маяковского, видимо, уже давно. Не случайно же сразу, как только Лили Юрьевна и Осип Максимович покинули Москву, он сделал предложение Веронике Полонской.

Однако ответного согласия не последовало. Вероника Витольдовна не сказала твёрдого «нет!», но и твёрдого «да!» Владимир Владимирович тоже не услышал. Это очень его удивило. И даже, возможно, сильно обескуражило. Он очень не любил, когда ему в чём-то отказывали или не принимали его предложений. Поэта наверняка стали терзать раздумья:

– Что случилось?

– Почему она не ответила согласием?

[belkafoto.livejournal.com]

Здесь невольно вспоминается то, что говорил о «сотрудниках» Охранного отделения глава его московского отделения Сергей Зубатов (его слова привёл в своих воспоминаниях генерал-майор российского корпуса жандармов Александр Спиридович):

«Помните, что в работе сотрудника, как бы он ни был вам полезен и как бы он честно ни работал, всегда, рано или поздно, наступит момент психологического перелома. Не прозевайте этого момента! Это момент, когда вы должны расстаться с вашим сотрудником. Он больше не может работать. Ему тяжело. Отпустите его. Расставайтесь с ним. Выведите его острожно из революционного круга, устройте его на легальное место, исхлопочите ему пенсию, сделайте всё, что в силах человеческих, чтобы отблагодарить его и распрощаться с ним по-хорошему.

Помните…вы лишитесь сотрудника, но вы приобретёте в обществе друга для правительства, полезного человека для государства».

Агранов поступал вопреки этим рекомендациям. Потому что он мстил своему бывшему «другу» и бывшему «сотруднику».

[belkafoto.livejournal.com]

А мы вернёмся к Маяковскому и продолжим рассматривать, как сложился у него воскресный день 6 апреля. Полонская писала о той поре:

«В театре у меня было много занятий. Мы репетировали пьесу, готовились к показу её Владимиру Ивановичу Немировичу-Данченко. Очень все волновались, работали ускоренным темпом и в нерепетиционное время. Я виделась с Владимиром Владимировичем мало, урывками. Была очень увлечена ролью, которая шла у меня плохо. Я волновалась, думала только об этом. Владимир Владимирович огорчался тому, что я от него отдалилась. Требовал моего ухода из театра, развода с Яншиным.

От этого мне стало очень трудно с ним. Я начала избегать встреч с Маяковским. Однажды сказала, что у меня репетиция, а сама ушла с Яншиным и Ливановым в кино».

Узнать о том, что Полонская не на репетиции, а где-то ещё, Маяковскому было очень просто. Она сама написала:

«…он позвонил в театр, и там сказали, что меня нет. Тогда он пришёл к моему дому поздно вечером, ходил под окнами. Я позвала его домой, он сидел мрачный, молчал».

Конечно же, это был сильный психологический удар. Мало того, что у него не осталось друзей, а теперь и близкий ему человек так демонстративно его обманывал.

[belkafoto.livejournal.com]

Седьмое апреля

Утром в понедельник, 7 апреля Владимир Владимирович нечаянно зацепил один из бокалов, подаренных Вероникой Витольдовной, и тот разбился. Увидев в этом весьма недоброе предзнаменование, Маяковский очень расстроился. И решил, что надо предпринять ещё более решительные действия.

Полонская пишет:

«…он пригласил нас с мужем в цирк: ночью репетировали его пантомиму о 1905 годе. Целый день мы не виделись и не могли объясниться. Когда мы приехали в цирк, он был уже там. Сидели в ложе. Владимиру Владимировичу было очень не по себе. Вдруг он вскочил и сказал Яншину:

– Михаил Михайлович, мне нужно поговорить с Норой… Разрешите, мы немножко покатаемся на машине?

Яншин (к моему удивлению) принял это просто и остался смотреть репетицию, а мы уехали на Лубянку.

Там он сказал, что не выносит лжи, никогда не простит мне этого, что между нами всё кончено.

Отдал мне моё кольцо, платочек, сказал, что утром один бокал разбился. Значит, так нужно. И разбил о стену второй бокал. Тут же он наговорил мне много грубостей. Я расплакалась, Владимир Владимирович подошёл ко мне, и мы помирились.

Когда мы выехали обратно в цирк, оказалось, что уже светает. И тут мы вспомнили про Яншина, которого оставили в цирке.

Я с волнением подошла к ложе, к счастью, Яншин мирно спал, положив голову на барьер ложи. Когда его разбудили, не заметил, что мы так долго отсутствовали.

Возвращались из цирка уже утром. Было совсем светло, и мы были в чудесном, радостном настроении».

Всё проспавший Михаил Яншин потом написал:

«В 4 часа утра он предлагает заехать к нему на 15 минут выпить чаю и потом уже ехать домой. Мы с трудом соглашаемся. И вот едем с Цветн<ото> бульв<ара> на Таганку и с Таганки на Каланчевку домой.

В.В. говорит, что очень обязан, что благодарен, что мы доставили ему радость и пр. пр. И вот всё время так».

Вероника Полонская:

«Но примирение это оказалось недолгим: на другой день были опять ссоры, мучения, обиды».

[belkafoto.livejournal.com]

Вероника Полонская:

«Но примирение это оказалось недолгим: на другой день были опять ссоры, мучения, обиды».

Ссоры теперь происходили из-за того, что Маяковский перестал верить Веронике. Она написала потом:

«…после моей лжи о кино Владимир Владимирович не верил мне ни минуты. Без конца звонил в театр, проверяя, что я делаю, ждал у театра и никак, даже при посторонних, не мог скрыть своего настроения. Часто звонил и ко мне домой, мы разговаривали по часу. Телефон был в общей комнате, я могла отвечать только „да“ и „нет“. Он говорил много и сбивчиво, ревновал. Много было очень несправедливого, обидного.

Родственникам мужа это казалось очень странным, они косились на меня, и Яншин, до этого сравнительно спокойно относившийся к нашим встречам, начал нервничать, волноваться, выказывать мне своё недовольство. Я жила в атмосфере постоянных скандалов и упрёков со всех сторон…

И, чтобы избежать всего этого, я просила его уехать, так как Владимир Владимирович всё равно предполагал отправиться в Ялту. Я просила его уехать до тех пор, пока не пройдёт премьера спектакля «Наша молодость», в котором я участвовала. Говорила, что мы расстанемся ненадолго, отдохнём друг от друга и тогда решим нашу дальнейшую жизнь».

Знала бы Полонская, как её просьба напоминала историю конца 1922 года, когда с таким же предложением (отдохнуть друг от друга, расставшись на два месяца) к Маяковскому обратилась Лили Брик.

Эта аналогия наталкивает на предположение, что Маяковскому могли сообщить нечто такое, что резко изменило его отношение ко всему окружающему и даже к самому дорогому и близкому ему человеку – Веронике Полонской.

[belkafoto.livejournal.com]

Восьмое апреля

Погода в тот день в Москве была великолепная. Вероника Полонская писала:

«Утро, солнечный день. Я приезжаю к Владимиру Владимировичу в Гендриков. У него один из бесчисленных гриппов. Он уже поправляется, но решает высидеть день, два. Квартира залита солнцем, Маяковский сидит за завтраком и ссорится с домашней работницей.

Собака Булька мне страшно обрадовалась, скачет выше головы, потом прыгает на диван, пытается лизнуть меня в нос.

Владимир Владимирович говорит:

– Видите, Норкочка, как мы с Булечкой вам рады.

Приезжает Лев Александрович Гринкруг. Владимир

Владимирович даёт ему машину и просит исполнить ряд поручений. Одно из них: даёт ключи от Лубянки, от письменного стола. Взять 2500 руб., внести 500 руб., взнос за квартиру в писательском доме.

Приносят письмо от Лили Юрьевны. В письме – фото: Лиля с львёнком на руках. Владимир Владимирович показывает карточку нам. Гринкруг плохо видит и говорит:

– А что это за пёсика держит Лиличка?

Владимира Владимировича и меня приводит в бешеный восторг, что он принял льва за пёсика. Мы начинаем страшно хохотать.

Гринкруг, сконфуженный, уезжает.

Мы идём в комнату к Владимиру Владимировичу, садимся с ногами на его кровать. Булька – посредине. Начинается обсуждение будущей квартиры на одной площадке (одна – Брикам, вторая – нам). Настроение у него замечательное».

[belkafoto.livejournal.com]

Товарищи по работе попросили меня показать Маяковскому весь наш музей. В нём было тогда четыре отдела: выставка Короленко, выставка Чехова, выставка Горького и вводный отдел. Я начал с нижнего этажа и повёл его по выставке «Творческий путь В.Г.Короленко».

Среди очень большого количества газетных и журнальных статей Короленко, между рукописями и книгами находилось довольно много рисунков Владимира Галактионовича.

– Художник? – удивился Маяковский. – Да и неплохой!

Статьи Короленко особенно задержали его внимание.

– О погромах. Очень хорошо написано! Настоящий публицист!

Я торопил его, мне хотелось, чтобы он получше осмотрел свою выставку. Но Маяковский не поддавался и стал рассматривать рукописи.

– А много правок делал Короленко? Вы уверены, что это всем интересно?

Он остановился перед витриной с биографическими документами; между ними лежал школьный аттестат Короленко.

– У меня тоже где-то есть. Могу его притащить, да не стоит… А Короленко много снимался? Не знаете? А рисовать он учился? Хорошо рисовал!..

[belkafoto.livejournal.com]

Член Ударной бригады Маяковского Владимир Иванович Славинский решил организовать подробную запись того, как будет проходить встреча поэта со студентами. Для этого он пригласил стенографисток и приготовился вести протокол сам.

Уже то, как появился Маяковский перед ожидавшей его молодёжью, поражает и даже немного обескураживает: войдя в аудиторию, он сразу направился к двери на противоположной стороне. Подошёл к ней и стал пытаться её открыть. Дверь не открывалась, и Маяковский принялся стучать по ней тростью. Убедившись в безнадёжности этого занятия, сел на скамью.

Славинский записал:

«Он сидел, опустив голову, с закрытыми глазами, не снимая шляпы».

Славинский спросил:

– Как здоровье ваше, Владимир Владимирович?

– Плохо. Болею. Грипп, – последовал ответ.

Тусклый свет в зале раздражал поэта. И то, как медленно собирались слушатели, тоже сильно опечалило.

Обращает на себя внимание одно весьма удивительное обстоятельство. Пожалуй, впервые перед нами – отчёт о выступлении Маяковского, в котором названы фамилии тех, кто выкрикивал из зала свои антимаяковские реплики. И фамилии эти поражают своей неожиданной простотой: Зайцев, Михеев, Макаров. Озадачивает также слаженность, с которой каждый выступавший сначала интеллигентно представлялся, а затем произносил какую-нибудь дерзость в исключительно грубой форме.

Подобная согласованность была очень популярна на массовых мероприятиях тех лет. Её часто использовали на партийных съездах, на которых делегатов от какой-нибудь группировки собирали перед заседанием и подробнейшим образом разъясняли им, чьи выступления необходимо ошикивать, освистывать, прерывать ехидными репликами и каверзными вопросами, а чью речь дружно и радостно поддерживать. Заранее подготовленные тексты выкриков, реплик и вопросов раздавались делегатам. Им также представляли того, кто, сидя на каком-нибудь видном месте, будет подавать сигналы: скажем, если он подкручивает ус, надо громко аплодировать, а если поглаживает шевелюру, то следует свистеть, топать ногами и выкрикивать всякие дерзости.

[belkafoto.livejournal.com]

Людям, тесно общавшимся с поэтом, было хорошо известно, что он не расстаётся с пистолетом.

[belkafoto.livejournal.com]

Вдруг возвращается Лавут. Оказывается, Владимир Владимирович забыл палку. Лавут потом говорил, что этого с ним никогда не случалось».

переночевать утром?

[belkafoto.livejournal.com]

На утро 10 апреля была назначена правка текста меломимы «Москва горит». К этому делу Маяковский привлёк Наталью Брюханенко, из воспоминаний которой известно, как проходило то апрельское утро.

«Я приехала к нему в Гендриков переулок. Маяковский рассеяно посмотрел рукопись, перепечатанную на машинке, подправил восклицательные знаки, но делать исправления отка-з&лся.

Мы сидели в столовой, и он был очень мрачен.

– Делайте сами! – сказал он.

Я засмеялась:

– Ну, как же это я вдруг буду исправлять ВАШУ пьесу?

– Вот возьмите чернила и переправляйте сами, как вам надо.

Я стала зачёркивать ненужное нам, заменять слова, каждый раз спрашивая:

– А можно здесь так?

Он отвечал односложно. Или – «всё равно», или – «можно». Я не помню буквальных выражений, но его настроение, мрачность и безразличие я помню ясно».

Маяковский предложил ей остаться. И даже переночевать.

«Но я торопилась по своим делам. Мы попрощались, я уехала.

мог быть ... который мог сказать

[belkafoto.livejournal.com]

Александр Февральский:

«Очень мрачный, он стоял, опершись локтем о дверной косяк, и курил».

Желая хоть как-то растормошить опечаленного поэта, Февральский, заведовавший литературной частью театра, поздравил его с выходом положительной рецензии на «Баню» – той, что была опубликована в «Правде». И сказал, что теперь другие газеты наверняка изменят тон и поостерегутся печатать статьи, критикующие спектакль.

«– Всё равно теперь уже поздно», – равнодушно ответил поэт.

Что именно было «поздно», и почему «теперь», Февральский, конечно же, не понял. Но не будем забывать, что именно в тот день у Маяковского мог быть серьёзный разговор с Аграновым, который мог сказать, что арест поэта неминуем.
Одиннадцатое апреля

домработница Паша

[belkafoto.livejournal.com]

Павел Лавут:

«Одиннадцатого апреля я, как обычно, позвонил ему после десяти утра. Но к моему удивлению, его не оказалось дома. К телефону подошла домработница Паша… и намой вопрос, помнит ли Владимир Владимирович о сегодняшнем своём выступлении, ответила утвердительно. Я просил её ещё раз напомнить ему, когда вернётся, и вторично передал адрес 2-го МГУ».

[belkafoto.livejournal.com]

11 апреля Маяковский пригласил Полонскую в кинотеатр.

Владимир Сутырин:

«На Дмитровке, там, где находится театр Ленинского комсомола, – было кино, известное тем, что ставило „первым экраном“ зарубежные новинки, которые тогда закупались в довольно большом количестве, – вот там я встретил Маяковского.

Я пошёл с женой на вечерний сеанс в это кино. Ещё не кончился предыдущий сеанс, и мы ходили по фойе. И вдруг я увидел Маяковского с Полонской, который тоже пришёл сюда. Он познакомил меня и мою жену с Полонской, причём представил нам её как свою жену. Мы вместе уселись в ложе.