arbeka | чтобы лишить Советский Союз

чтобы лишить Советский Союз

чтобы лишить Советский Союз рабочей силы

"Старший фельдфебель Андерль, пожилой человек, которому было поручено отвечать за дезинфекцию, оказался совершенно непригодным для этой работы. Думая о хлебе, он забывал обо всем на свете.
Когда я почувствовал, что у меня поднимается температура, я попросил его прокалить мою последнюю рубашку и шерстяной свитер. Вскоре Андерль пришел ко мне и сказал, что мои вещи сгорели. Я спросил, осталось ли от них хоть что-нибудь. Он сказал, что остатки закопал. На самом деле он обменял рубашку и свитер на хлеб. Он не мог терпеть чувство голода. Летом он умер.

Мы заметили, что у больных и умирающих все чаще отнимали обручальные кольца. Но мое кольцо пока было при мне. Оно было сделано из кольца моего покойного отца, так же как и кольцо моей жены. Я не хотел, чтобы чужой человек завладел этой семейной реликвией. Я расплавил кольцо на огне, превратив его в маленький золотой шарик, и спрятал. Никто не смог у меня его украсть."
..........................
"Подступиться к коменданту было невозможно. Но, вероятно, русские и сами были не в состоянии обеспечить в нужных количествах поставку продовольствия, белья, свежего воздуха, света и тепла. Вывезти раненых означало обречь их на верную смерть в зимней заснеженной степи. Вероятно, все это и вынуждало Шмидена к бездействию. Однако русские очень скоро пришли к выводу, что это бездействие — следствие враждебности или даже осознанного намерения уморить раненых и больных, чтобы лишить Советский Союз рабочей силы и тем самым причинить ему ущерб. Долгое время мы даже не подозревали, что русские действительно так считали. Мы понимали только, что русские всерьез думали, будто мы намеренно и сознательно обрекали наших товарищей на смерть, и открыто обвиняли нас в этом. Они не понимали, что невыносимые условия были следствием невыносимых трудностей и полного развала и упадка. Русские подозревали нас в злом умысле и неумении работать. Только после того, как мы научились внятно разговаривать с русскими, наша врачебная работа стала мало-помалу налаживаться. С этого момента мы поняли, что можем рассчитывать на помощь русских, а они, в свою очередь, поняли, что могут рассчитывать на наше безусловное сотрудничество. Но до этого нам предстояло пройти долгий и мучительный путь."

Flat | Top-Level Comments Only

"Однажды вечером пришел русский часовой и сказал, чтобы доктор Шмиден через пять минут явился к коменданту. Доктор Шмиден оделся и застегнул ранец. Часовой торопил. На мужественном лице врача не было и следа тревоги. Живые карие глаза излучали глубоко человечное тепло. Мы окружили доктора Шмидена. Он пожал нам руки и ушел.

Должность начальника госпиталя занял доктор Лейтнер. Постепенно все успокоились. Было заметно, что переводчик Шлёссер очень неловко чувствует себя среди нас. Мы становились все более немногословными.

Я поднялся наверх, чтобы глотнуть немного свежего воздуха. Правда, я уже чувствовал какую-то слабость и вялость. Я стоял на краю площадки, когда меня кто-то окликнул снизу, из балки. Я посмотрел и увидел говорившего по-немецки адъютанта генерала-хирурга. Он обратился ко мне: «Скажите коменданту, чтобы он спускался к нам». Я подошел к часовому и на ломаном русском языке передал то, что сказал мне адъютант. Вскоре появился комендант. Он сразу все понял. Он взял с собой свой маленький рюкзак и спустился в балку, к адъютанту. Больше мы его не видели.

Мы сделали противотифозные прививки всем, кто контактировал с больными, — кроме тех, у кого были больны соседи по нарам. Я тоже сделал себе прививку — уже пятую по счету.

Через несколько дней я снова вышел наверх, на свет божий. Возле полевых кухонь солдаты кололи дрова. Мне стало интересно, гожусь ли я еще на что-нибудь, и я вызвался им помочь. Немного поработав, я почувствовал сильный озноб и вернулся в бункер. В тот вечер у меня появилось жжение в области грудины, одышка и зуд всего тела. Я подумал, что это крапивница — реакция на прививку. Потом у меня стала повышаться температура. Это было благословение свыше — с меня сбежали все вши. Мне вспомнилась давняя беседа с профессором Дормансом. По его мнению, было опасно делать прививку во время инкубационного периода. В доказательство он показал мне список из пятидесяти привитых больных. Умер только один — врач, сделавший себе прививку во время инкубационного периода.

Начался понос. При каждой необходимости облегчиться мы испытывали непреодолимый страх. По ночам в бункере было абсолютно темно. Я ориентировался по ногам спящих слева и по стулу с умывальным тазом справа. Потом, хватаясь за столы, я проходил по проложенному между ними деревянному настилу в галерею, где, натыкаясь на обмороженные ступни лежавших на полу людей, то и дело слышал злобные крики. Держась за стены галереи, я на ощупь продвигался к выходу. Метров через пятьдесят я утыкался в кирпичную стену, разделявшую галерею на секции. За стенкой стояла параша. Вонь работала лучше любого опознавательного знака. Параша была очень большая и почти всегда полная до краев. Иногда все это напоминало мне описание ада у Ганса Сакса: «Внутри стояло ведро с испражнениями, вонявшими, как дохлый пес». После того, как я вставал с параши, чувствуя, как меня отпускают спазмы в животе, начинался страшно утомительный путь назад.

На меня снизошел полный покой. Я был готов к смерти, как человек, выполнивший свой долг и вынесший выпавшие на его долю страдания.

Думаю, что таковы же были последние мысли тех, кто уже не мог говорить. Поэтому я пишу все это и от их имени. Душа человека, принесшего жертву, не ведает отчаяния. Пусть матери, ищущие утешения, подумают об этом.

Я не помню, как все это закончилось.

Однажды я брел по темным галереям. Когда? Зачем? Куда? Вдруг я увидел впереди какой-то силуэт. Его вид произвел во мне такое потрясение, какого я не испытывал никогда в жизни. Меня охватили благоговение и страх, и одновременно заполнило чувство сладостного счастья. Я затаил дыхание, мне показалось, что я умираю. Широко раскрыв глаза, я попытался разглядеть высившуюся передо мной фигуру. Казалось, тело мое стало невесомым.

Все, что я сейчас пишу, — истинная правда.

Эта фигура был свет. Белый свет ясного дня, бивший сверху во тьму нашего бункера. Свет стоял передо мной живой. Как ангел в сияющих одеждах.

У нас уже давно был новый комендант. Он показался нам приличным человеком. Это был украинец из Харькова. Говорили, что его жена и ребенок погибли в первый день войны во время налета немецкой авиации на город.

Однажды утром он вызвал нас к себе. За исключением доктора Маркштейна, который был не в состоянии встать, мы оделись и, задыхаясь, поднялись по лестнице наверх. Мы с трудом построились у входа в гараж. Шинели и брюки висели на нас, как черные тряпки, сапоги были серыми от пыли, а фуражки свободно болтались на запавших висках. Мы стояли, ссутулив плечи. Я пришел в ужас, увидев при дневном свете зеленовато-бледные лица коллег, их заострившиеся черты и водянистые мешки под глазами. Губы у всех были бледные, взгляд блуждал. В широкую щель между воротником и шеей выступали тонкие шнурки — все, что осталось от моих шейных мышц. На кончике носа постоянно повисала капля, которую я едва успевал смахивать. Мне было трудно прямо держать голову. Доктор Лейтнер сказал мне: «Вы стали похожи на старика, на глубокого старика».

Вышел комитант. Он собрался было приветствовать нас, но, когда взглянул на нас, его добродушное лицо стало серьезным и печальным. Он молча покачал головой. Через переводчика он сказал, что скоро нас переведут в другое место, где нам будет лучше. С этими словами он, не прощаясь, ушел.

Высшее советское руководство в конце концов заметило, что сталинградские пленные вымирают. Возник гигантский очаг инфекции. Это лишало Советский Союз ценной рабочей силы. Это была тяжелая моральная ответственность и угроза возвращающемуся в город гражданскому населению. По мере того, как пленных увозили на восток, болезнь, вместе с ними, распространялась в глубь страны. В тысячах километров к северу от Сталинграда русские сестры и врачи заражались тифом от пленных немцев. Многие из этих сестер и врачей умерли или получили тяжелые осложнения на сердце. Они жертвовали жизнью, спасая своих врагов.

В борьбе с тифом советский народ имел больший опыт, чем любой другой парод мира. Во время гражданской войны и военной интервенции, последовавших за революцией 1917 года, от тифа умерли миллионы людей. Главные артерии войны стали путями распространения заразы. Болезнь захлестнула Украину, Крым и Сибирь. На эпидемиологических картах, где уровень заболеваемости отмечали оттенками серого цвета, эти районы выглядели почти черными. Само существование Красной армии и самого Советского государства было поставлено под угрозу эпидемией тифа.

С другой стороны, мы изо всех сил пытались понять русских. У нас было множество вопросов, на которые мы не находили ответов. Хотели ли они нас уничтожить? На это указывали голодный паек и изъятия одеял и одежды умерших, которые были нужны другим нашим пациентам. Но против этого говорил тот факт, что в конце концов русские приняли решительные меры к ликвидации эпидемии. Каждого больного надо было мыть и освобождать от вшей каждую неделю или две. Каждый врач должен был старательно лечить своих пациентов. Русские требовали от нас «решительной борьбы» с тифом и с высокой смертностью; результата мы должны были добиться в кратчайшие сроки. Хотели ли русские нас убить или оставить в живых? Каждый раз, стоило нам утвердиться на какой-то одной точке зрения, как происходило событие, заставлявшее нас убеждаться в правильности противоположной точки зрения.

Нам и русским врачам было нелегко понять друг друга. Но успех наших трудов и жизнь наших товарищей всецело зависели от взаимопонимания с русскими.

Комендант Блинков был армянин и прирожденный администратор. Он гораздо больше понимал в доходных делах, чем в медицине. С нами он обращался в полном соответствии с принципом, о котором неоднократно напоминал громовым голосом: «В Советском Союзе приказ — это закон!», и требовал, чтобы приказы исполнялись быстро и неукоснительно. Столкнувшись с самой ничтожной провинностью, он рычал: «Какая наглость!» В случаях более серьезных нарушений он кричал: «Я тебя расстреляю!» При этом он обязательно уточнял, когда и где это произойдет. Надо сказать, что он так никого и не расстрелял, хотя был отменным стрелком и метко стрелял по кирпичам в стене и сбивал пролетавших вдалеке ворон.

Однажды после обеда к нам в подвал спустились русские часовые и приказали освободить помещение. Мы уже знали, что они будут снова искать оружие. Приблизительно час мы ждали в сенях, дрожа от холода. Когда, наконец, русские ушли, и нам разрешили вернуться в помещение, мы обнаружили, что содержимое наших вещевых мешков вытряхнуто на пол. Исчезли все металлические и блестящие предметы, а также мыло и некоторые книги. Я недосчитался своего «Фауста». Мы часто читали отрывки из поэмы даже в бункере Тимошенко. Книжка была напечатана на тонкой бумаге, и русские решили использовать ее для скручивания своих самодельных сигарет с махоркой (дешевым и грубым русским табаком), и вскоре мой «Фауст» синим дымом поднялся к небесам.

К комнате, в которой сидели мы, примыкала еще одна, меньших размеров. Там комиссар и переводчица допрашивали отобранных на транспорт офицеров. Наконец настала и моя очередь. После обычных вопросов и ответов, комиссар принялся расспрашивать меня о тифе. Я сказал ему, что мы привиты. Комиссар поинтересовался, как делают прививку. Я объяснил, что для этого берут внутренности вшей, толкут их и впрыскивают под кожу. Комиссар рассмеялся и спросил, почему мы не вводим противотифозную сыворотку в клизме. Он даже сделал соответствующий жест рукой, а переводчица, покраснев, неохотно перевела вопрос комиссара. Потом он спросил, болел ли я сам тифом. Я ответил, что болел и что им переболели почти все, а те, кто не болел, неминуемо заболеют. Комиссар закончил разговор, как обычно: «Можете идти». В голосе его не было уже прежней бодрости.

На улице я пробыл недолго. Нам было приказано вернуться в подвал. Комиссар и переводчица почти в панике бежали назад в Бекетовку на своем грузовике.

Всего через несколько дней пришел приказ об эвакуации госпиталей номер 2а и 2б и о переводе больных в госпиталь номер 6. С утра до позднего вечера русские считали, пересчитывали и сбивались со счета, так же как мы. Как прежде, так и теперь надо было согласовать число наличных пленных с числом, доложенным накануне. В конце концов, русским удалось это сделать с помощью умерших. Если людей оказывалось на одного больше, то дату смерти кого- нибудь из умерших переносили на предыдущий вечер; если же мы кого-то недосчитывались, то вчерашнюю смерть датировали сегодняшним числом.

По пути на запад мы снова прошли мимо здания ГПУ. Здесь многое изменилось: ворота были заперты, забор — отремонтирован. У ворот стояли женщины, принесшие передачи своим арестованным мужьям.

Как оказалось, раньше здесь размещалась городская поликлиника. Первый этаж административного здания Красная армия использовала под караульное помещение. В палисаднике работали русские женщины. Они убирали разбитые кирпичи и на тележках вывозили мусор. В дальнем конце проспекта было видно небольшое, неповрежденное здание, подвал которого вскоре приобрел для нас жизненно важное значение: это был наш продуктовый склад. Главным местом этого склада была весовая, где наш интендант Руф ежедневно ругался с русским начальником склада. Ругались они, правда, вежливо и почти дружелюбно. Но Руфу приходилось все время быть начеку. Но как он ни старался, его все равно всегда обвешивали. Иногда в мешках, которые он привозил со склада, для веса к муке были добавлены кирпичи.

Слева от дороги стоял гараж. В нем находился грузовик, на котором на склад привозили продовольствие. Этот грузовик часто ломался, и очень долго вместо номера под его капотом было мелом написано «Проба». В гараже была комната, в которой жил русский лейтенант милиции. Наши солдаты называли его пестрым дятлом, так как его форма была сшита из кусков синей, красной, зеленой и желтой материй. Впоследствии я один раз побывал в комнате этого пестрого дятла. Комната его насквозь провоняла бензином, так как через дверной глазок она сообщалась с гаражом, и лейтенант мог в любое время любоваться на свою любимую «Пробу». В комнате царил такой беспорядок, какого я не видел ни до этого, ни после ни у одного холостяка.

Эта картина разительно отличалась от вида русских домов, где живут женщины. Женщины содержат дома в невероятном порядке и чистоте, подчас перебарщивая. Иногда в доме такая чистота, что комнаты можно принять за больничные палаты. Такая жемчужина была и у нас — уже упомянутый мною белый домик в саду. Там жил майор НКВД Данилов с женой и маленькой дочкой.

Данилов был человеком чести; его спокойствие и уверенность очень нам помогали. Держался он очень прямо, ходил как на параде и всегда сохранял на лице суровое непроницаемое выражение. Солдаты прозвали его «шпагоглотателем».

В своем отношении к нам он был прямым, открытым, деловым и честным.

Вскоре мы поняли, что можем рассчитывать на справедливое отношение с его стороны, если сумеем убедить его в своей правоте и в обоснованности наших просьб.

В лице Данилова мы столкнулись с определенным типом офицера НКВД, с каким мне впоследствии не раз приходилось встречаться. Эти офицеры многое делали для того, чтобы облегчить участь военнопленных. Во время сражений они дрались за свое дело, которое считали правым, и в этой борьбе не на жизнь, а на смерть не знали пощады к врагам, представлявшим смертельную опасность для их страны. Тем не менее они проявляли такую же твердость в соблюдении прав военнопленных, если видели, что эти права несправедливо ущемляются. Иногда со своими соотечественниками они обходились более строго, чем с нами. Трудно сказать, какими мотивами они руководствовались, но, говоря о тех, кто старался облегчить нашу незавидную участь, мы не можем обойти молчанием офицеров НКВД.

Доктор Хаусман, новый начальник госпиталя, назначил доктора Венгера, кёльнского хирурга, ученика Хаберера, заведующим хирургическим отделением, а мне поручил терапевтическое отделение. Когда мы прибыли, в госпитале находилось около тысячи больных. Ежедневная летальность составляла от одного до двух процентов. В среднем ежедневно умирали десять человек, а иногда больше десяти. Большая часть тяжелобольных находилась в терапевтическом отделении, и смертность в нем была, соответственно, выше. Русские, естественно, сразу сделали вывод, что хирурги хорошие врачи, а заведующий терапевтическим отделением допускает такую высокую летальность, потому что он плохой врач.

До сих пор мы никак не могли получить разрешение русских на сбор зеленых растений. Они отговаривались тем, что для этого у них не хватит охраны, просто отказывались нас слушать, выдвигали разные возражения, например утверждали, что больным станет только хуже, так как они начнут страдать поносами. Возможно, они действительно так думали; возможно, им просто не хотелось брать на себя ответственность; а может быть, дело было только в нежелании охраны возиться с нами. Даже доктору Леви ничего не удалось добиться в этом отношении. Пожилой русский солдат, содержавший в порядке двор, мастер на все руки и умница (он даже отремонтировал микроскоп), говорил, что ему плевать на витамины. Главное, чтобы была водка.

Доктор Беккер, заведующий цинготным отделением, устроил лекционный зал в палате. В палату принесли скамьи и стулья, а больных разделили на несколько групп, в зависимости от особенностей течения болезни. После этого доктор Беккер прочитал лекцию о цинге и дефиците витамина С. Русские врачи лично и очень внимательно осмотрели больных. После лекции женщина-гигиенист сказала нам, что эти больные еще не слишком тяжелы. Гражданское население Сталинграда страдает от цинги намного сильнее. Тем не менее они признали нашу правоту. Нам выделят охрану, с тем чтобы мы могли собирать зелень.

Для нас выделили охрану. Мы создали — под началом клагенфуртца Шпердина — команду по сбору зелени и каждый день собирали около двенадцати мешков пригодной для обработки зеленой массы. По большей части это была лебеда, хотя позже мы стали собирать также крапиву, щавель и даже культурные растения в заброшенных садах.

Для обработки зелени был назначен специальный повар, которого прозвали «зеленушкой». Он чистил зелень и обваривал ее кипятком. Употребление пригоршни листьев в день ликвидировало поверхностные проявления цинги в течение десяти-четырнадцати дней, а внутренние кровоизлияния рассасывались в течение трех-четырех недель. Практически все больные в госпитале получали достаточную суточную дозу витамина С. К сожалению, больным дизентерией мы могли давать только сок зеленых растений.

Так нам удалось справиться с самой грозной опасностью. Раны стали затягиваться быстрее, сил у больных прибавилось, они посвежели. Прием витамина С повышал сопротивляемость организма в отношении инфекций. В то время мы еще не подозревали, насколько велика подстерегавшая нас в ближайшем будущем угроза малярии и туберкулеза. Зато мы сразу почувствовали, что витамины помогли нам ускорить выздоровление после тифа, плохо заживавших ран, анемии и кровотечений. Только потом, получив данные для сравнения с другими госпиталями, где лечение витаминами стали применять позже, мы обнаружили, сколько человеческих жизней нам удалось сохранить с помощью простого сбора зелени.

Употребление зелени пошло на пользу всем больным, хотя бы благодаря тому, что ею они могли набивать желудки. Больные сами принялись собирать всякую зелень и варить ее в закутках полуразрушенных зданий на территории госпиталя. Русские беспощадно гоняли этих солдат и приводили к начальнику госпиталя. Охрана искала предлог, чтобы отказаться от долгих блужданий по садам и лугам в поисках зеленых листьев и подходящей травы. Но русские врачи и командование стояли на своем. Сбор зелени продолжался до тех пор, пока мы оставались в Сталинграде.

Многие из нас никогда не увидели бы родного неба, если бы не лебеда, раскрывавшая свои скромные листочки на самых неблагоприятных почвах солоноватой степи.

В воскресенье у нас был неполный рабочий день. Обходы врачей были короткими. Но, так как русские считали, что в госпитале избыток врачей, они издали приказ, согласно которому мы должны были в воскресенье участвовать в благоустройстве территории. Эта идея пришла в голову коменданту, который очень хотел приучить нас к труду. Правда, у меня были подозрения, что идея принадлежала либо интенданту, либо переводчикам. Эти люди стремились показать нам, кто на самом деле хозяин положения. Мы не отказались подчиняться приказу. Способность к сопротивлению была нужна для того, чтобы отстаивать не наши интересы, а интересы больных. Кроме того, мы не считали, что заслуживаем особого отношения по сравнению с другими пленными. Кроме того, бессмысленное упрямство не привело бы ни к чему хорошему.

Мы принялись оттаскивать разбитые грузовики и легковые машины к ямам, перетащили через двор трансформатор и расставили вдоль стен санитарные машины. Работать физически нам было очень тяжело. Сердце было готово выпрыгнуть из груди, мы хватали ртом воздух, а доктор Зухенвирт даже упал в обморок. Между тем, пока мы работали во дворе, в палате передрались больные тифом, которые едва не поубивали друг друга. Пришел доктор Леви и сказал, что такую повинность нам придется выполнить еще раз; он ничего не может с этим поделать. На самом деле нас заставляли работать еще не один раз, но мы пережили и это. Пользы от нашей работы было немного, как от всякого принудительного труда, которым занимаются из страха, вопреки здравому смыслу и без всякого желания.

Тем временем наступил июнь. Нас стали снабжать по десятому разряду, и теперь наши пациенты получали такие же пайки, как пациенты советских военных госпиталей, то есть более трех тысяч калорий в день. В рационе учитывались только калории, но у многих наших больных было нарушено всасывание и усвоение пищи. Но тем не менее с этим рационом уже можно было работать. Нам стали привозить свежие овощи — помидоры и огурцы. Это было не очень хорошо, если говорить о чистых калориях, ибо правило общей калорийности распространялось и на овощи. Соответствующее количество калорий вычиталось из рациона за счет проса и жира. Пока это правило действовало в рамках допустимого, мы не возражали. То, что пациенты теряли в калориях, они приобретали за счет витаминов и вкуса свежих овощей. Правда, советский начальник склада пытался всучить нам основную массу калорий в виде капусты и огурцов. Доктору Кранцу пришлось воевать с ним всерьез: кривая калорийности на кухне отражала успехи и неудачи этой борьбы в виде пиков и зазубрин.

Над письменным столом начальника госпиталя на стене висели графики. Начиная с апреля кривые, отражавшие число больных в госпитале, число ежедневных смертей и процент летальности, после ежедневного подъема на два процента, стали постепенно снижаться. В сентябре летальность достигла своего самого низкого значения — 0,1 процента. Как мы узнали, летальность в соседнем большом госпитале составляла в тот же период 1 процент. Это была очень значимая разница: у нас умирало в десять раз меньше больных.

Прошел слух о нашем скором переезде — либо в Андижан (у подножия Памира), либо в Иваново, где нас ждут леса, болота, капуста, картошка и огурцы. Лично я бы выбрал Андижан.

Наш мастер на все руки доктор Штейн обнаружил среди больных стеклодува. Он тотчас собрал во дворе массу стеклянных осколков, изготовил из вентиляторов машину для поддува и устроил стеклодувную мастерскую в полуразрушенном здании между моргом и туалетами. Он даже сумел раздобыть у русских уголь. Теперь каждую свободную от основной работы минуту доктор Штейн вместе со своим подмастерьем проводил в стеклодувной мастерской, где они зажигали огонь, запускали пропеллер и внимательно, как отливщики колоколов, смотрели на пышущую жаром, сияющую массу.

Правда, изготовление стекла было не единственной темой госпитальных разговоров и сплетен. Инцидент, вызвавший маленькую сенсацию, только что завершился в подвале морга. Источником сенсации стал заместитель коменданта по хозяйственной части. Вместе со своим сообщником он воровал в морге плащи и форму умерших и менял обмундирование на водку. Офицер НКВД, узнав об этом, вызвал к себе заместителя коменданта, но тот, хотя и был не вполне трезв, понимал, что НКВД не поймет его шуток, и спрятался.

Робкому переводчику Янчичу, единственному оставшемуся у нас человеку из госпиталя номер 2б, приказали отыскать заместителя коменданта. Дрожа от страха, Янчич осмотрел все закоулки госпиталя. В самом конце своих поисков он добрался до морга, где и нашел несчастного заместителя коменданта. Он сидел за столом, подперев руками свою большую рыжую голову, и беспрерывно ругался непечатными словами.

Пленные забавлялись этой историей несколько дней

Русская зима была уже на пороге. Зима — это смерть. Наши жизни, как желтые листья, падавшие с деревьев на дорогу. Ветер уносит их вдаль. Куда?

Мы стояли, поддерживая под руки наших больных.

На обочине дороги, под фруктовыми деревьями, стояла советская женщина с дочкой. На темных кудряшках девочки красовалась маленькая красная шапочка.

Девочка подбежала к нам и дала пачку старых газет — на самокрутки для курильщиков.

Это было в Сталинграде, 23 сентября 1943 года.

В глазах советской женщины блестели крупные слезы сострадания.

Эта картина надолго врезалась в нашу память. Нам казалось, что это сияние доброты не исчезнет, даже если весь мир снова провалится в дьявольскую бездну новой войны.

Flat | Top-Level Comments Only

чтобы лишить Советский Союз

Он сразу все понял.

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

метко стрелял по кирпичам

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

был человеком чести

no subject

no subject

no subject

Эти люди стремились показать

как от всякого принудительного труда

no subject

no subject

обнаружил среди больных стеклодува

красная шапочка